После того как она стала соблюдать пост, её сон стал спокойнее. А может быть, потому, что я стал спокойнее. Иногда поздно ночью, сидя на кухне, открываю что-то из её книг и читаю про ересиархов, - тех, к которым можно отнести любого творца вольтерьянского образа мыслей. В душеспасительной литературе сурово третируется даже мечтательность - единственное, что спасает меня, единственный способ моей жизни. Советский атеизм всё сделал для того, чтобы само понятие "душеспасительность" приобрело раз и навсегда ехидную коннотацию - в светском обществе. Вот это плохо. Терминологическая подмена необратима.

Проснувшись однажды в обыкновенное зимнее утро светлым, я думаю вот о чём. Избавляясь от всех форм дурной навязчивости, важно не соблазниться приобретением иной навязчивости. Например, бессмысленно артикулировать на каждом шагу: Бог есть. В этой обнадёженности его любовью проступает тщеславие. Важно, чтобы он продолжал любить тебя даже тогда, когда из твоих уст срывается заявление, противное ему угодному.

Повторю это так. Жить без навязчивости трудно, а молитва всё-таки тоже форма навязчивости.

Снилась Марина с её домом в стиле хай-тэк - на вертолётной площадке. Двор был окружён частоколом пустых флагштоков. Снились все мои близкие и даже молодёжь из киевской родни, приехавшая, конечно, на кадиллаке. Правда, кто-то из родни сказал мне: "Посмотри, у тебя же волчья пасть", на что я ответил ему - "Не надо передёргивать, просто губу разнесло лихорадкой, а по весне раны заживают медленно".

Искал в музыкальной коллекции что-нибудь послушать, всё было невпопад с настроением. Пока не услышал по радио "Орфей" Баха.

Что ж: раскапывать машину и ехать на "Автозаводскую", где майор увидел седую девочку... Но только не на машине. Не сейчас.