Вот я думаю, что говорят мне люди. Они говорят, что я непочтителен к родителям. Берем глубже: я непочтителен к своей матери, или, лучше сказать, к maman. Сейчас приходится много возиться с юридическими и педагогическим журналами, многое открывается. И познается, что это обида, оборванность - не иметь подлинной коммуникативной связи с матерью. Я даже целую ее при прощании неискренне, вижу, что подрагивают ее губы, чувствую, что просыпается моя неврастения и глаза на мокром месте, мне не нравится ее робость, которую она передала мне, робость перед жизнью, которую, возможно, она преодолеет с возрастом (моя мама еще молодая) - потому что я был уверен всегда в одном человеке - в моей бабушке, о которой рассказывали, что она была в свою очередь гневливой матерью, но мне все равно, я не встреваю в эту легенду (как хорошо, однако, дожить до тех лет, когда о тебе ходят легенды), я знаю одно: бабуля умела обустраиваивать свой быт так, что я к нему тянулся. Это какао за завтраком, белый хлеб с маслом, конфетки, неторопливая и чистосердечная жизнь под бой швейцарских часов, которые я чуть было не продал по попустительству разнузданного разума.

В колонках играет - География кончается вчера. Б. Гребенщиков
Несмотря на то что доллар подорожал на 99 копеек, несмотря на то что из-за The War я прихожу с работы за полночь, несмотря на безумную ротацию кадров, в результате которой приходят новенькие - сплошь либо жирные свиноматки или провинциальные филологини, я продолжаю любить этот мир, но не в отдельности - мне свойственно обобщать в любви или ненависти и огромлять свои чувства и воспринимать даже, что - Mein Frau, по странному стечению обстоятельств, действует в согласии с вектором, намеченным нашей любимой и лучшей в мире страной: бросать за борт косяками гнущих пальцы девок прямо за завтраком.

Скучно становится, когда по всему периметру нынешней геополитики мы вынуждены выигрывать. Скучно становится, потому что чисто по-христиански в сердце все-таки бьет снисхождение в пользу слабого. Ведь Саакашвили - энергичный парень, обаятельный, горячий и даже смазливый, но поглупевший и смятый в этой войне против русских. С нами воевать не надо: ну невозможно б., русских победить.

Наконец, можно потрафить слушателям (или квотированным читателям, поскольку нужно же вводить какие-то квоты) следующим умозрением: туманность вчерашнего утра и августовского римского вечера, влажность и дымка в черном небе (мракобесная политическая челядь отдыхает и спит, только мы трудимся) - по-прежнему густа, незыблема и тревожна.

Важным инструментарием в борьбе против пагубной привычки курить натощак является кофе, принесенное в постель, но именно этот инструментарий располагает к привычке не менее гнусной: курение на взбитых подушках. Свежесть утра становится таким образом закопчена. Следом замутняют утро: ощущение субтропической влажности за окном и липкости тела, рефлекс газетчика - то, что было вчера, нестермимо скучно и малогероично, прорабатывание насущных маршрутов, выковыривание из дупла зуба остатков ужина, общая разочарованность в том, что проснулся в полдень и вроде бы у тебя уже никто не отнимет то, что ты выспался, но важнее было бы проснуться с гиканьем, свистом, злым мандражем и готовностью принять какой-нибудь бой...

Смерть Ельцина отложила дед-лайн газеты на 30 минут, The War - на 120 минут. Вчера опубликовали англосаксонский пасквиль о бомбежке Гори.

В отсутствие зама и невесть куда девшихся авторов в сущности сам перекраивал завтрашнюю передовицу в газете. Это страшновато. Номер задержан безбожно, некоторые полосы - без проверки, не пришлось бы ехать на такси.

каникулярностью. А тем временем безумие наступает и побеждает.
В редакции оживление: в мертвый сезон - и столько горячего материала (слово мертвый не берем в кавычки). На работу не вышли Манана, П. и иже с ними. К танкам и артиллерии присоединились ЧФ, десантники и спецназ.

Думал - не избуду: избыл. Думал - не избудется: избылось. Думал - неизбываемо: забываемо, как все избитое.

Во-первых, в ней платят больше, чем в русофильских. Во-вторых, меня заводит, когда я нахожусь в стане врагов. В-третьих, темперамент не позволяет мне работать в патриотической среде, в которой процветают нытье, христианское малодушие и рефлексия.

Приехал на работу, забыв купить сигарет: пришлось выйти снова на улицу. На Большой Грузинской тишь и благодать. Моросит дождик, где-то отдаленно лает собака, из окна элитного дома звучит музыка - "Пикник". Туманное утро, никого народу. Такая свежесть - прежде всего в голове - почти морская. Вдоль улицы стоят автобусы с тонированными стеклами и черными номерами - то ли на случай беспорядков, то ли массовых депортаций. А в душе светло. Может быть, потому, что наши бомбы падают уже где-то рядом с Тбилиси.

Вчера на Рижской куплены билеты Яну в Крым, потом зашли в церковь, потом на рынок (продавщица-абхазка в упадническом настроении); у метро мужик играет на баяне многозначительный мотив "Нам объявили, что началася война..." А потом пикник на Яузе. Наивный нетрезвый гастарбайтер, купающийся в реке, вызвал у меня улыбку.