Есть соседи, с которыми знаком исключительно потому, что занимаешь у них стулья, когда много гостей. Такой у меня сосед напротив. Назовём его Захар. Как Прилепин - сермяжно-посконный мужичонко, только мелкотравчатый и не в ОМОНе работает, а в охране сутки-трое. И безбородый. Наверное, украинец. Захар этот, видимо, побаивается жены (жена у него внушительная), потому что после работы регулярно он выпивает в подъезде бутылку пива и аккуратно прячет её за батарею отопления. И вот звонит мне в дверь вечером, вызывает на площадку и просит зайти помочь что-то. Нужен, говорит, по делу. Небольшому, минут на пятнадцать. Ну на десять. А взгляд то ли заискивающий, то ли заговорщицкий. Ладно, отвечаю, поужинаю и зайду. В последнее время столько нервных мероприятий на службе, что не успеваешь ни перекусить, ни за ёлкой съездить на Амундсена.

Сел есть борщ, а самого любопытство разбирает. Думаю: может, он жену свою убил и пришёл посоветоваться. Что я ему скажу? Иди сдавайся. Прямо сейчас, как есть. Не жди до утра. Жизни прежний уклад всё равно не вернуть. Иди и ни о чём не думай. Хочешь, я сам ментам позвоню?

Какая незавидная роль понятого или даже свидетеля мне светит, но что делать! Хотел уж было отправиться к соседу между борщом и картошкой с сардельками, но вдруг там у него в квартире кровавые аспекты криминальной сцены, расчеленёнка например и т.д.?

"Второе нести?" - спрашивает меня моя благоверная. 

Съел и второе. Выкурил сигарету и пошёл. Вхожу в квартиру (в нос ударил запах спиртного), проходим по длинному коридору (у нас сталинский дом) с провалившимся полом. Приглашает в гостиную и показывает 3D-кинотеатр, который недавно купил: не может  подключить USB-кабель, чтобы "Аватар" поставить.

Хороший человек Захар, думаю. И жену не убил, и наоборот, вместо этого кинотеатром обзавёлся.

- Мы купили синий дом на чёрной горе! - воскликнула она. Я посмотрел и сразу отвернулся, ослеплённый сиянием фасада. Сказал: мне хочется прогуляться по округе. Но пройдя квартал, я вдруг осознал, что сплю, а значит, ничего и не было. Ни дома, ни горы, ни её восторга. Всё выпарилось, не оставив соли. Но одно дело, когда приснится дурное и по пробуждении понимаешь, что никто не пострадал, другое дело - когда сон не даёт понять, призван он мучить или утешить. 

Я проснулся и в последующие дни снова стал жить обычной жизнью, держа в уме сон. Утром ел овсянку, сваренную на фермерском молоке, потом выходил во двор с щёткой (которую я каждый раз вношу в дом, чтобы в щетине не образовывался колтун), прогревал мотор, счищал снег с машины и выезжал на службу в тайную канцелярию министерства правды, едва заметно кивал постовому, который поднимал передо мной шлагбаум (хотя я никогда не знаю, видит ли он меня из своей будки), в гардеробной делал вид, что сдаю пальто, но на самом деле перекидывал его через руку и проходил второй уровень охраны, рискуя попасть в чёрный список, и весь день работал над докладами князя мира сего. Моя служба бедна на приключения, окна канцелярии выходят во двор, похожий на тюремный, и редко что может выманить на улицу. Ну разве кто-то из администрации попросит переставить машину подальше от Провиантских складов ввиду резкого потепления и схода с крыши лавин.

А все ночи напролёт после работы я только и делал, что бездумно просматривал хроники дорожных аварий. Служба убивает во мне всё живое, служба - это унылое бодрствование постового, не способного прочитать знаки благодарности за тонированным стеклом. И в этой проклятой яви никогда нельзя сказать, что никто не пострадал. 

И вот однажды, выехав с ней за город, в гололёд, в условиях тумана, в одну из кромешных декабрьских пятниц, почти ощупью пробравшись по неосвещённому Художественному проезду, соединяющему Радонеж и Хотьково, въехав в город, последний перед пунктом назначения, я вдруг увидел этот дом, увидел его снаружи - стоящим на крутом берегу реки Пажи, скорее даже на краю оврага, синим на чёрной горе, увидел и внутри, во всех подробностях, микроскопических, рентгеновских, я заглянул даже внутрь распаечных коробок, в которых запутались провода, как женские колготки в барабане стиральной машины.

Это дом, который любимая сестра Кафки Оттла, спасаясь от гнева ортодоксально настроенного отца, сняла для свиданий с чешским возлюбленным. В сущности, рабочий кабинет Кафка устроил в комнате для встреч еврейки с гоем. Здесь Кафка в год русской революции написал несколько новелл из сборника "Сельский врач". 

В московском метро практически не увидеть северянок. Кажется, здесь я должен поправиться и в своём духе сказать: "привлекательных северянок", но нет, господа, я даже не о типаже, а о популяции. И здесь не до шуток, девушки с нордической внешностью не выжили в условиях массированной толерантности. 

Роджер Уотерс исполняет песню, которую мы разучивали в школе, "We shall overcome!" - "Все преодолеем!".

Школа советская №3 в Улан-Баторе, учитель пения - баянист со сверлящими чёрными глазами. Музыкальный класс в виде университетской аудитории. Затаишься на галёрке и паясничаешь. Пришпиленной к карандашу иглой высекаешь о край парты звуки, похожие на вибрации варгана.

Уотерс в то время, наверное, уже спел строчку "Брежнев тук (took) Афганистан", которая сыграла не последнюю роль в запрете творчества "Пинк Флойд" в СССР.

Прошло много лет, и теперь уже современные культуртрегеры обвиняют Уотерса в антисемитизме за звезды Давида (מָגֵן דָּוִד) и знаки доллара, которые в видеоряде на одном из его шоу вываливаются из бомбовых люков самолетов. Я видел это шоу в "Олимпийском". Уотерса не разглядел - моё место было малобюджетным, под потолком, та же галёрка.

Из хора меня попёрли за паясничанье, с тех пор остерегаюсь баянистов с чёрными сверлящими глазами. Но песня мне нравилась всегда, несмотря на то что часто мы использовали её как распевку. 

Во всяком культурном московском доме неотвратимо появляется домработница. И вот она появилась в моём.

Однако первый же её визит принёс пока только огорчения.

Две картины висели криво, цветы на подоконнике расставлены неправильно по отношению к падающему свету.

И, как только выяснилось, она выкинула манговую косточку (плоская, как китовый ус, и мохнатая, как мидия в водорослях, я долго полоскал её под краном) и косточки других тайских плодов.

Известно, что туговсхожим семенам требуется стратификация, процесс для меня мучительно интересный.

Нужно было спрятать, скажете вы. 

Спрятал - в хрустальной вазе в спальне на платяном шкафу. Но она нашла.

А присутствовать при уборке... Я вообще ещё не видел домработницу, поздно возвращаюсь с работы. 

Теперь меня пытается примирить с ней заочно хозяйка, которая говорит мне, во-первых, что зрение мужчин поверхностно.

Стало быть, я не вижу глубинных преобразований в доме. (Но это шовинизм!)

И во-вторых, криво висящие картины, неодёрнутая штора и слишком близко придвинутый к холодному стеклу взъерошенный нефролепсис - знак, что их коснулись эти преобразования.

(То есть по ним прошлись тряпкой. Но если меня ждёт ад, то в этом аду будут криво висеть картины и морщиться портьеры!) 

Кроме того, возвращаясь к первому пункту, мужчина за пропавшими манговыми косточками не способен разглядеть тщание уборщицы.

Если бы, господа, меня примирило бы с ней то, что она хороша собой... Было бы по крайней мере понятно, за что платишь деньги.

Но даже хорошеньким платишь деньги только один раз - за то, что они хорошенькие. Дальше всё должно быть по любви. Я так думаю.

Таким образом, разочарование от домработницы во всяком культурном московском доме неотвратимо, если в этом доме живёт перфекционист.

Бывший генералиссимус, а ныне зицкнязь мира сего однажды переполошил отдел министерства правды. В своей торжественной речи перед губернаторами он вдруг, не пошевельнув и бровью, сказал:  "...И надо канализировать средства в социальную сферу". Губернаторы ничего не почувствовали.

А вот стенографистка Марианна, которая записывала за ним, в этом месте его речи резко выпрямила лебединую шею. Она сидела в канцелярии серого небоскрёба на Крымской площади и слушала зицкнязя в записи: к утру речь должна была появиться на первых полосах газет. Уже упали на Москву ноябрьские сумерки, площадь была полна красных фонарей авто, движущихся в сторону башен министерства иностранных дел. Думая, что ослышалась, она включила повтор и впилась нежными пальчиками в поролон наушников. Так и сказал!  Марианна выделила нефритовым стилусом подозрительное слово и отнесла текст на подпись Азефу.

Очень быстро Азеф выскочил из своего кабинета взволнованный. Так и сказал, оправдывалась стенографистка. Прослушали ещё раз эпизод. Привлекли специалиста по сурдопереводу. "Так говорит!" - развёл руками эксперт, прочитав на мониторе по губам зицкнязя. Сбежались и захихикали бильды.

"Может, "канонизировать"?" - робко спросила у всех Марианна.

"Катализировать?" - поддержали её бильды.

Позвали филолога. Пришёл обросший, как дервиш, в свитере филолог, и пробубнил себе под нос: "Канализировать, сanaliser, canalis... Укладывать трубы для нечистот, по словарю Чудинова. Но в принципе... С некоторыми оговорками и натяжками... Если рассматривать, скажем, в окказиональном значении..." 

"В каком-каком?" - строго спросил Азеф. В структуре, которую он представлял, не любят окказиональностей.

Таким образом, рафинировать неприятное слово было невозможно. Как и задерживать номер. Оставалось одно: звонить Демиургову.

Теперь все - и Марианна, и бильды, и в свитере филолог, и даже сурдопереводчик внимательно следили за выражением лица Азефа, когда он снял трубку и начал разговаривать с Демиурговым. Хотя это было бессмысленное занятие - пытаться что-то узнать по лицу Азефа: он же принадлежал к структуре, которую представлял. Впрочем, как и зицкнязь.

"Пишите: направить", - по окончании разговора произнёс Азеф и приказал всем разойтись.

Поменялась концепция истории России - страны Ваенги и Петросяна.

Окончательно задвинута прежняя установка, что есть большой народ и малые народности.

Нынче расклады таковы, что наши многонациональные предки образовали страну в её нынешних пределах.

Таким образом мы оказались под одной крышей с чеченами и живём врозь со славянами.

Скажут: да, и не только с чеченами. С тунгусами и эвенками.

Но тунгусы не представлены мононациональной республикой. Тунгусы не требуют строить вигвамы в Москве.

Впрочем, у них нет также и гипертрофированного комплекса идентичности.

Ведь вопросы государствообразования очень тесно переплетаются с вопросами колонизации.

Коль уж мы заговорили о славянских республиках, в них, известно, русский чувствует себя как дома.

А в республике, где планомерно - в современности - убивали русских и за это никто не наказан, - большой вопрос, как он себя там чувствует, в этой будущей курортной зоне.

Пускают по второму кругу советский интернационализм, но в каких условиях? В условиях благоприятствования религиям, в том числе представляющим явную международную - общемировую опасность. А также путём подмены термина "интернационализм" термином "мультикультурность". 

Но идею интернационализма можно проводить только в атеистическом контексте, потому что в религиозном смысле вавилонизация конгениальна апокалипсису.

Как и в советское время, в действиях и идеологии правителей сквозит что-то антибиблейское.

Комплекс идентификации - больной, конечно, вопрос - в самом широком охвате. 

Большой вопрос, идентичен ли современный мужчина мужчине, современная женщина - женщине, а современная насильственная гуманизация - добру.

Вероятная карта России образца 2035 года

Ночью в Москве 

бесконечность начинается

во внутреннем дворе министерства правды 

Чёрная, чёрная, нескончаемая ливанина

в чёрной, чёрной, очертеневшей Москве.

Даже за городом вымок снег. В траве прячутся анютины глазки

и качается на ветру сухостой.

Чинил крышу у дровницы - едрён корень: забыл убрать морковь.

Некоторые экземпляры - не по жвалам жукам-проволочникам -

как железнодорожный костыль. 

С багажником, полным этих страпонов, сегодня перед службой бомбил.

А что? 150 рэ на дороге не валяются.

Особу в утеплённых колготках, с рынка, отвозил в Медведково.

После службы заехал за Хлоей на Дубининскую. 

Села, потянулся к ней, но загорелся зелёный свет. 

Поцеловал под колокольный звон у Павелецкого вокзала.

Ужинали в Vapiano, что на проспекте Мира.

Здесь минувшей весной попробовал аутентичную пасту "Карбонара". 

За окном та же картина: дом моды,

редкие листья треплются на ветру.

Чёрная, чёрная, нескончаемая ливанина

в чёрной, чёрной, очертеневшей Москве.