потому что со всеми этими элефантами и мокасинами ты выглядишь большим дикарём и большим инфантом, чем на подошве выгоревших от пожара гор, которые там на тебя смотрят, а здесь нет

здесь тебя спрашивают: что бы ты рекомендовал посмотреть из тех картин, которые видел за последнее время? - отвечаешь, что видишь лишь  смрад гнуснее кала и рекомендовал бы встать и посмотреть в окно, но в окне шесть чёрных сонно чешут опахалами русскую землю, и поэтому ты рекомендовал бы задёрнуть шторы, включить изводящую соседа музыку, заварить ароматный кофе и убираться скорее прочь с поляны Зла, на которой ты кажешься себе застрявшим, как в эротической игре палец, взбирающийся по поверхности разогнутого локтевого сгиба и обманчивыми движениями не позволяющий определить, когда пересечёт демаркационную линию

итак, пока наклон полог, ты с легкостью любовника, бегущего на свидание, поднимаешься всё выше и обнаруживаешь новую поляну - очевидно, для козьего выпаса, с кочками и высокой и зелёной травой и зарослями кизила по краю, и краем уха слышишь журчание воды, и сколько бы ты не шёл, журчание это, с некоторыми таинственными разрывами, сопровождает тебя, и на тропе ты застигаешь его врасплох: это горный ручей, ты можешь сполоснуть руки хладной струёй, умыть лицо, увидеть, что твоя обувь пропылена, носки облеплены - чередой? чертополохом? и именно в тот момент, пока ты чистишь одежду (в другое время это не могло бы произойти незамеченным), город, из которого ты вышел, проваливается вниз за твоей спиной, и разве можно теперь сказать, что в нём тоже есть холмы, крутые подъёмы, и главное - хвалёная соломенная поляна?

Нет ничего такого в том, что первый в жизни привал ты сделал на поляне Зла. Что в этом такого? Ты ещё не климактеричный мужчина, а всего лишь переживающий кризис среднего возраста, самое время перекурить на этой поляне. Ты одет во всё чистое, как не бываешь одет в столице, потому что на юге одежда всегда бравурна и комплектна - готовая на полочках, вешалках и плечиках, а в столице что одежда? В светлые ночи да тёмные дни... Столица - ад, а здесь чистилище. Там крымского в шкафу, в котором ты роешься под последний погасший мебельный светильник, - только мешочек с лавандой на штанге. Натягиваешь турецкие джинсы, прячешь под свитер выцветшую майку с тайскими элефантами и дыркой на груди, влезаешь в штопаные мокасины или туфли с ноги единокровного брата - вот весь твой гардероб. В столице все на тебя смотрят, а здесь не видит никто, поэтому парадоксальным образом ты тщательно одеваешься перед выходом, осмотрев себя перед зеркалом в небесно-голубой келье, превозмогая условно-ревнующий взгляд Х., брызгаешь бритый затылок одеколоном № 1, который на расстоянии четырёх шагов угадывает молдаванка из отдыхающих, сидящая на веранде в тени бамбука и уже налегающая на "Белый мускат Красного Камня", нагибаешь кичливую выю, чтобы Х., по твоему скромному упоминанию, поцеловала тебя в эйнштейновскую плешь, и выходишь за ворота 

Из одноклассников третьей школы единственная, с которой я списался, как я уже говорил, - тоже монголка, живущая сейчас в Америке. Похоже, что её имя - близкое к: Ариуна. Она была противоположностью Оюон, т.е. смуглой, высокой и породистой. Не знаю, молчал ли или сказывался во мне "экстракт Достоевского", но она мне нравилась тоже, и, видимо, на протяжении уже зрелых лет мне продолжали эстетически нравиться именно эти два типа женщин, если позволительно говорить о типологии применительно к женщинам (среди мужчин, думаю, позволительно).

Помню Андрея Каплановского - прекрасная фамилия у человека. Помню маленького светловолосого Филиппка, которому мы в туалете засунули в карманы карбид и залили его (карбид) водой. Наверное в каждом классе в каждой школе есть такой Филиппок. Помню своего русского товарища, с которым сбежали после экскурсии в крупнейший в Азии музей В. Ленина, - имени его не помню. Гуляли по Улан-Батору, в речке видели сома. Помню и тебя - ты был замкнутым и молчаливым. Я уважал тебя, но общего языка с тобой не находил. Помню, одно время я был комедиантом, и на уроках физкультуры имел проблемы с поведением. Дрался с Аумаханом, которого мне было искренне жаль за то, что над ним издевался учитель ("Ау! ...махан" - ты должен это помнить).

Что касается Батзорига, то его детским кумиром был хан Батый, моим - Дмитрий Донской. Мне в жизни часто приходилось иметь тёплые дружеские отношения с националистами  - украинскими, израильскими, например. Я уверен, что Батзориг сейчас националист, по крайней мере тогда видел проступавшую в нём особенную фанатичность, которую ни с чем не спутаешь.

Интересно, что наиболее полно впечатления о Монголии я попытался использовать в рассказе про казахстанский город Жезказган (один мой приятель родом оттуда). Там из героев - дети с именами Смолов (Сергей Смольянинов, помнишь такого из старшего класса?), Полянский (Каплановский) и Чойболсан (Батзориг) - последнего редактор одного журнала изменил на Чуулундорж. Прочитай, если хочешь, рассказ называется "Материнская плата".

Ну вот, как ты вполне мог понять, краеведческие этюды о Монголии мне претят - но только потому, что вызывают во мне сожаление, что я ничего не помню этнографического - только пагоды, солёный чай (в гостях у Батзорига) и самое главное - миниатюрный каменный барельеф Будды, который нашёл наш одноклассник на раскопках - на моих глазах. Имя одноклассника не помню, но у него было лицо либо будущего уголовника, либо сына уголовника. Ты не представляешь, как я завидовал ему и как сейчас завидую. Барельеф должен был достаться не ему. Ценнее этого предмета, если бы я владел им, были бы только настенные немецкие часы моей бабушки (однако однажды я их чуть не пропил).

Помню, конечно, нашу первую классную руководительницу, которая родом из Ворошиловграда. Одно время я даже переписывался с ней. А чёрно-белые фотографии с раскопок у меня сохранились, на них впечатляющей высоты крепостные стены, ни в чём не уступающие, например, стенам генуэзских крепостей на Чёрном море (в Балаклаве, например).

Девочка, которую ты упомянул, Оюон, нравилась мне, пожалуй,  больше всех. Она была не вполне монголка, а с какой-то неизвестной примесью, при этом она не производила впечатление метиски - трудно сказать, может, её предки были как-то связаны с уйгурами (северный Китай?). Или она была альбиноской? Мне она нравилась потому ещё, что была похожа на девочку из детского сада в Москве, которую звали Ольга Ульянова. Мне как человеку с "экстрактом Достоевского" (думаю, что таким я уже был тогда) довольно долго нравились хрупкие и болезненные девочки.

Ольга Сковородкина, староста, мне понравилась мимолётно на её дне рождения, когда мы играли в теннис в её доме. Но я чувствовал, что мне её навязывают: как председателю класса - старосту. (...)

"Крови же в церквах божьих мы никакой не проливали.

...мучеников за веру у нас нет... А в других странах - сам увидишь, как там карают злодеев - не по-здешнему! Это вы по своему злобесному нраву решили любить изменников; а в других странах изменников не любят и казнят их и тем укрепляют власть свою. А мук, гонений и различных казней мы ни для кого не придумывали; если же ты говоришь об изменниках и чародеях, так ведь таких собак везде казнят.

...Чтобы охотиться на зайцев, нужно множество псов, чтобы побеждать врагов - множество воинов; кто же, имея разум, будет зря казнить своих воинов!?"

Ежели бы не радио "Классик", где с недавних времён стали транслировать глубокие стихи и клавесинные концерты Баха; ежели бы не облагораживающий багаж всеспасительной памяти о долинах Крита, которые посетил божественный Дионисий; "еже убо не хощеши молчати, но всегда проповедати на нас пребезначальной Троице и пречистой владычице богородице", я вообразил бы, что когда-нибудь соберу бригаду опричников с битами, и мы выйдем в туманном утреннем ноябре в поход по супермаркетам с неразменной монетой, и разбудим непроспавшихся кассирш-лимитчиц, прозаседавшихся в подсобке с кладовщиками и грузчиками, отупевших от беспросветной шлюшьей жизни и алкококтейлей, и востребуем пачку лёгкого "Винстона", и в ответ на их унылое бабье кудахтанье - хрясь! по голове битами, хрясь! подбежавшему охраннику, чтобы было сразу ясно, в какой стране вы, злобесные, живёте: Нью-Евсюки.

И на следующий день после того, как исполнилось 14 лет моей жизни с Х., я продолжаю изводить соседа Джимом Моррисоном. Я проснулся без сигарет и раздумывал - сбегать в магазин или курить безникотиновые "Наши" с чабрецом, купленные на Зелёном мысе в аптеке? Как же я брошу курить, с ужасом думаю я. Вон у блогера ГУВХа онлайн отнялись ноги.

Также раздумывал об идее Х. - создании сети ретрокинотеатров на ЮБК. Конечно, в моей анархической голове не укладывается, как  контактировать с украинскими чиновниками, но, пролистывая эту стадию, я почему-то ясно вижу себе: амфитеатр под открытым небом, лунная дорожка, запах олеандров, "La Strada" или "Ночной портье", лимонад в бумажных стаканчиках; головы мальчишек, торчащие из-за диабазной стены.

Поднявшись над виноградниками и осмотрев их парусовидные секторы, вспаханные по периметру и вдоль, разглядев в чащобах какое-то подобие сторожки, из которой так и не блеснуло дуло духового ружья, ты, многоопытный, стряхнув с себя предварительные страхи, приготавливаешься к страхам основательным и осторожно продвигаешься дальше: где по тропе, протоптанной сторожами, где по двухколейной дороге, проложенной плуговым трактором; мелеет колючий подлесок, начинается поляна с издырявленными пнями и разбросанными тут и там гнилушками - и культурное сознание, называемое иначе цивилизационным, подсказывает, что поляна эта - из песни о Вещем Олеге. Змеи? Нет, страх перед ними ты имеешь скорее протокольный. В Монголии в камнях реки Тола (где ловятся шляпой-"афганкой" пескарики) ты находил их сброшенную чешую, а в Грузии видел, как держат за хвост безвольных ужей. Нет, страшна сама атмосфера Зла на поляне, весьма неожиданно попавшейся тебе после поляны соломенной.

Зло красиво и эпически возвышенно. Удаляясь всё глубже в него, отрезвевшим язычником бродишь среди гнилушек, а в то же время в ноябрьской Москве, всегда ажиотажной, читаешь, например: Мелвила - про каннибалов и их "пиршественные бестактности"; "Известия" - про научно доказанный факт происхождения кита от древнего оленя; переписку Грозного - про Дионисия, бывавшего на Крите ("Бывшу ми некогда в Крите ")...

И здесь и там - бездна твоих невостребованных посланий, меседжей. И здесь и там с тобой - культурное сознание и отправная полоса. Расширяющийся горизонт. Исходные данные. Единое информационное поле. Поляна Зла, которая значительно выше, чем поляна Сказок.

...и в то же время, опустив стопу на издырявленный пень, ты фиксируешь, что не произошло следующего: ещё ты не достал с книжной полки Грозного, потому что ещё не стартовал массовый интерес публики в смутным временам; ещё Мартиросян не пошутил в "Прожекторперисхилтон" про "издание, владеющее цветным принтером", и, стало быть, в тебе ещё не был разбужен стыд, что ты давно не читал любимую газету; ещё ты не придумал этой поляне названия, чтобы, придумав его, вспомнить о Вещем Олеге и Мелвиле.

"Так же не приемлю и ваше желание править теми городами и областями, где вы находитесь. Ты сам своими бесчестными очами видел, какое разорение было на Руси, когда в каждом городе были свои начальники и правители, и потому можешь понять, что это такое. Пророк говорил об этом: "Горе мужу, которым управляет жена, горе городу, которым управляют многие!" ...Ибо так же как женщина не способна остановиться на одном желании - то решит одно, то другое, так и при правлении многих: один захочет одного, другой другого. Вот почему желания и замыслы разных людей подобны женскому неразумию".

Когда ты оказался на виноградной плантации, то сразу лишился своей экстерриториальности. Ты можешь быть подстреленным, как тот заяц на борозде - с юшкой крови из уха (ты вспомнил, что англосаксонцы, подкладывая под лосины заячью лапку, зрительно увеличивали форму причинного места, потом стали применять мешочки с песком, в результате и произошло выражение "песок сыплется"). Потому что одно дело идти по трассе, любуясь видом как на открытке, другое - перешагнуть через колючую проволоку к косым рядам молодых лоз на косых же подпорках - к рядам винограда, отяжелевшего чёрными гроздьями. А когда теряешь экстерриториальность, ты разом теряешь свою спесь. Страшнее духового ружья, конечно, собаки, особенно кавказцы, но чёрт тебя дёргает за верёвочку - ты идёшь дальше не столько потому, что тебе страшно, сколько потому, что тебе надо. А что тебе надо?

А вот хотя бы написать предыдущие семь строк.

Манит ли тебя виноград? - Нет, на чужой виноград у меня не стоит, как на подругу друга.

Есть ли у тебя уверенность, что еврейская тропа где-то здесь? - Но все подошвы гор засажены виноградом, следовательно, эта тропа неизбежно проходит через участки с колючей проволокой.

Заглядывал ли ты в словарь живого великорусского перед тем, как написать слово "юшка"? - Конечно. Это слово мне знакомо из произведений соцреализма.

Восхождение качественно отличается своими математическими атрибутами от простого движения, начиная с того, что стартом восхождения является уровень моря. Восхождение делает необычной для плоскостного движения перспективу: за валуном, ращепленным кедром, может скрываться целый город, а чем выше поднимаешься, тем визуальнее больше площадь моря, одновременно являющегося отправной плоскостью: море - это старт, который всегда с тобой, более наглядный, чем на километражных камнях Ливадийского парка. На идеальной вершине тебя обступило бы море со всех сторон, что было бы прямой аллегорией потопа.

[Переведите дух, уважаемые блогеры.] Говорят, что на земле самый многочисленный народ - потомки армян, сошедших с Арарата. Не верьте тому, кто считает их истинными ариями, - это гипербола.