раньше я думал, что самым прекрасным земным воплощением надмирности является холм в Алупке на улице Ленина, который я называю Соломенным за  его цвет из-за выжженной солнцем травы - цвет стогов на пасторальных картинах - и  на который я не мог забраться много лет, хотя много лет проходил под его обрывом, затянутым у трёхзвездного бело-голубого отеля "Серсераль" рекламным баннером, где дорога в город петляет вправо у банка, ныряет в зловонную яму, а потом выравнивается у автостанции

Над обозначенном выше промежутком дороги и возвышается иная твердь, сокровенный купол самого камерного города на земле - Алупки, величайший её соблазн. Этот соломенный холм с одиноким деревом на вершине был для меня словно непогашенным векселем, с которым я носился по миру, в основном по самодвижущимся лестницам московского метро; который грел на VIP-сиденьях московских кинотеатров на премьерных показах, держа его всегда в заднем кармане. Этот вексель прожигал мне задницу, но я всегда верил, что не только оберегу его от уничтожения в барабане стиральной машины, но обналичу его с самой завидной маржой. Когда мы ищем в природе для транса или увеселения своего сердца какое-нибудь надёжное укрытие или, наоборот, прекрасное возвышение, мы покушаемся представить себе, откуда на нас мог бы взирать Бог с совершеннейшим комфортом и удовлетворением, не слыша наших грубых слов, наших клаксонов, плохо отрегулированных моторов; где резкий перегар наших тел, наших пошлых шашлычных, наших канализационных коллекторов от него отсекает ветер - иногда хвойный с гор, иногда бризовый с моря.

И вот премьера, после которой следовало бы спокойно вздохнуть, состоялась и в сущности оказалась увертюрой. Я однажды выяснил, что подъём на соломенный холм не занимает и получаса. В пику магометанскому Симеизу внизу, среди стройных кипарисовых колонн сверкало золото церкви архангела Михаила, справа прятались за кущами крымского дуба дворцы Зелёного мыса, некоторые из них - с голубыми бассейнами на крышах. Надмирная поляна, вытоптанная козами, была пуста и, как и предполагалось, была чужда гуманистического пафоса.

Серия сообщений "Кафка":
Часть 1 - Комплекс Бога
Часть 2 - Чоловік і жінка
Часть 3 - Господин Кей
Часть 4 - Нон-финито, или Пожалуйста, не останавливайся
Часть 5 - Об однолюбии

2002

Тем летом я отправился на юг. На средиземноморское побережье после слякотной холодной парижской зимы. Море начиналось с подножья вулканических гор, сверкало, как одеяние Мадонны на покрытых ляпис-лазурью картинах эпохи Ренессанса,  тянулось седой пеной за кораблями, быстро подходящими в голубом блеске к островам, переливалось из бриллиантового в молочный и  ультрамариновый, а на закате пылало пурпурным. И гора была почти весь день голубая, иногда синяя, а на закате ярко-красная. А утром, опроставшись от тумана, нависала над городом, величавая, готовая каждое мгновение выплеснуть свой гнев. Я впервые видел этот вулкан. И в Неаполе тоже был впервые.

Город растянулся по побережью и разросся на нем; между двумя вулканами, от Везувия до Ля Сольфатары, проложили туннели, в каждом квартале на скалах, образованных вздыбленной лавой, возвели огромные укрепления. Будто городу постоянно угрожает опасность. Утро и вечер сменяли друг друга в непрерывном раздражающем шуме звуков. Сигналы машин, урчание моторов, визг тормозов, крики продавцов, звон колоколов и сирены пароходов; словно орды кузнечиков - мотоциклы «Веспа» в облаке выхлопных газов – да, они летят прямо на вас, и не только на проспектах и улицах, они бесчинствуют и на тротуарах, безнаказанные, с оглушительным ревом чуть не врываются по ночам в спальню через открытое окно, и если вы не успеете убраться с их пути, они вас собьют; плавящийся от жары асфальт, ряды машин, часами стоящих без движения, грохот улиц, вымощенных мальтийским камнем, перетекающих одна в другую. Веревки с бельем, протянутые с одного балкона на другой, толстые женщины, перекрикивающиеся друг с другом, кошки, прыгающие с одного балкона на другой, дети без трусов, перебирающиеся от одних соседей к другим, нищета многодетных семей, живущих в одной комнате. И старики, сидящие днями у единственного окна вровень с тротуаром, откуда взгляд упирается на свалку мусора, – одиноких, грустных и молчаливых. Они смотрели печально, будто сверкающее в двух шагах море – не для них. Может быть, я отнимаю у вас время? Но я должен все объяснить. Непременно.

Амуры на барочных статуях церкви и площади были изрядно упитанными. В руках у них – ни одного музыкального инструмента. Словно спустились на землю, забыв крылья в раю, и смешались с нами, смертными. Как сейчас помню их насмешливые взгляды. Бронзовые черепа, украшавшие церковь Santa Maria delle Anime del Purgatorie ad Arca*, – может быть, название длинновато, но поверьте, само здание вовсе не такое длинное, – своим видом говорили: «Жизнь однажды закончится. И другого пути тебе нет. Как мы, ты сгниешь, иссохнешь, рассыпешься в прах!» Здесь, перед церковью, – популярное место встреч влюбленных. А в подвале вот уже четыре столетия кости благородных покойников, препоручивших свои души чистилищу, громоздятся все разом. Пожилые женщины и молодые любовники  блюдут покой и тайну этих костей. Я был свидетелем, как они с благоговением нюхали черепа, будто те источают дынный аромат, натирали их до блеска, а потом осторожно возлагали их обратно на полки.

Тем летом, когда августовское солнце в Неаполе заставляло обливаться потом не только тех, кто, подобно мне, днями напролет болтается по улицам, но и тех, кто укладывается за закрытыми ставнями на полуденный отдых, я спускался по лестнице на улицу и шел на рынок на виа дей Трибунали, смешивался с толпой, торговался с контрабандистами с Форчеллы. Конечно, ради нескольких вещиц, за которые они заломили непомерную цену, не подумайте ничего дурного! В Посиллипо террасы домов нависали одна над другой. Спросите, догадывались ли жители города, которые могли любоваться самыми красивыми видами Средиземного моря, сидя в тени пальм и беседок, из окон салонов с высокими потолками и хрустальными люстрами, что живут над пещерными пустотами? Едва ли они были бы такими безмятежными, если бы увидели огненную лаву и серные воды, что, шипя, кипели на дне пропастей под этими роскошными домами. До приезда в Неаполь я знал, что Везувий на протяжении веков поражал воображение людей, что имя его вошло в предания и легенды, что он, может быть, и есть тот циклоп, который переставлял скалы и которого встретили на склоне этой горы Одиссей со своими спутниками; знал я и то, что со времен последних дней Помпеи каждое пиршество, подстегнутое удушливыми волнами похоти, несет в себе гибель. Но чтобы убедиться в добросовестности специалистов, что держали сенсорные приборы на пульсе вулкана, педантично исследовали ритм его дыхания, замеряли малейшее изменение, мне надо было добраться сюда самому. (...)

_________

*Построена для проведения месс за упокой душ в чистилище. В крипте церкви на полках лежат черепа и кости бедняков, погибших по время очередной эпидемии. По поверию, прикосновение к ним приносит удачу.

(автор **, пер. с турецкого М.Б., ред. моя)

Всякий раз, когда вижу в редакционном коридоре розоволицего джентльмена-блондина в голубой куртке, вспоминаю покинувшего нас четвёртого замреда. Его звали просто Лу... И всё, что от него осталось ("петербургский" вместо "питерский", "около" вместо "порядка" и т.д.) - это от лукавого. Cедни передал нам всем привет.

Спит Вселенная. Дремлет социальная сеть. Не слышно ни одного живого голоса блогеров. Блогеры готовятся к рабочей неделе? У блогеров тропическая сиеста?

В эти выходные я переел тортов, новостей (в т.ч. про ментов) и плохой погоды. Желая быть позитивным и не прослыть попсовым, молчу и я.

Всё начинается с толчка. С щипка (можно и за задницу: - Когда последний раз вас ущипнули за зад? - Сегодня утром). По соответствующим реакциям определяешь, что ты - живущий. И когда выскочит из-за угла офисного коридора неожиданная журналистка и вскрикнет не испуганно, а атакующе: "Ой!" (идёшь дальше на словно подагрических ногах - слишком рядом блеск глаз - мимо женских туалетов, общественного ксерокса, ниши, где раньше висела боксёрская груша, и только у своего отдела задумчиво отвечаешь: "Ой" - это оттепель, смог, сплин, новолуние, старость, размягчение мозга и в целом - низкобюджетность - чего там говорить - твоей  жизни.)

В родительскую субботу я должен был снова отстаивать концепцию своего авто - должен был, но не отстаивал. В такой деликатной теме даже для меня - дилетанта всё понятно. У меня была первая любовь, и звали её "Карина", и она была "японкой". Какая у меня будет после неё, мне всё равно: я стерплюсь с новенькой и, может быть, полюблю её.

После обеда пошёл дождь. Я пробежал 700 метров по тренажёрной беговой дорожке в 107-й квартире, в которой сейчас живёт один из моих братьев. Когда сели в поезд в "Кузьминках", Х. сказала: "Поезд ещё не согрелся с "Выхино" (надземного участка)". И открыла "Трест, который лопнул" О'Генри. Она может читать, выпив вина, я в своё время к этому был неспособен.

Недавно я уже заглядывал в её книгу (я люблю гадать на книгах и не люблю, когда гадают на моём дневнике) и прочитал что-то такое: "Можно защититься от яда, который источает анчар". Мне по душе пришлась эта незамысловатая аллитерация.

Она сказала: "Что ты будешь делать, когда я буду читать - смотреть вот на этого мужика со свёрнутым носом?" (Она провоцирует меня в метро, обращая внимание на странных пассажиров: я смешлив, и ей нравится ставить меня в неловкое положение.)  Я сказал: "Да, я буду смотреть на этого мужика". Я изо все сил старался оставаться серьёзным. По субботам я не позволяю себе ничего читать, потому что... Потому что все остальные дни недели чтением я зарабатываю себе на жизнь.

Гадание на книге - это гадание на случайной выборке из текста. Чем больше читаешь, тем больше верных попаданий. Если читаешь междустрочного автора - попадаешь всегда.

- Что ты думаешь, Митя, про фильм "Царь"?
- "Не любите вы меня, не любите!" - в вопле Грозного Лунгин не удержался от повтора (вопля Шлыкова из "Такси-блюз").
- Это интертекстуальность.

- Не интертекстуальность и даже не пережиток комплекса недолюбленности, а следы комбинаторики.

- А наскоро сколоченные под стенами серпуховского (казанского? нижегородского?) монастыря декорации похожи на филиалы церквей у станций московского метро. Так же плохо обструганы брёвны и так же строители не потрудимшись их состарить.

- У меня комп тормозит, можно ответить тем же количеством букв, что в названии фильма?
- Лажа?

- Ну почему сразу "лажа"? Напротив, таких фильмов надо больше клепать.

...

- Отвечай же!
- Не то.

Когда уйду из обеих редакций (а уйду очень скоро - предчувствую), буду вспоминать взметеленную столицу в двух экспозициях: на улице 1905 года, с укрощёнными, как сейчас, табунами железных коней, и на "Краснопресненской", когда мы, пьяные газетчики, вынимали ключи, застрявшие в подкове белой феллиниевской лошади.

Недавно видел рекламную растяжку (фильм "Царь") площадью со сталинский фасад на площади Маяковского, сюжет которой 10, даже 5 лет назад не мог бы вообразить никто: Пётр Мамонов держит руку на плече Олега Янковского (последний ныне покойник).

Хорошо, когда вьюжит, сидеть в кинозале.

Правил в одной из газет монолог сумасшедшего Отара Кушанашвили. "Шагнул в позлащённое лучами ультрамарина заоконное пространство" - про самоубийство сына Кузьмина (певца) .

"Уважаемые встречающие, поезд из Варшавы задерживается на один час десять минут. Просим вас извинения за опоздание".

да, этот первый снежный покров пока неустойчивый, но всё равно в радость: зимостойкие плоды на яблоне в сумерки фосфорецируют и похожи на ёлочные игрушки (их даже довольно сложно стряхнуть), а погода словно в марте: днём, например, на солнце очень тепло, но сильно зябнут ноги; дачников уже и след простыл, и начался для меня бархатный сезон в Золотово, ведь я одиночка, но склонный к социальному компромиссу, хотя, пожалуй, через сутки после того, как вообще не вижу людей, начинаю впадать в странные состояния, близкие к оцепенению и выпадению из времени - это хорошо изображено в одном русском фильме про особенности национальной охоты: там есть лесник (или егерь), медитирующий перед японским садом камней (у меня, естественно, тоже есть такой сад, под высокой елью, но он пока в разработке - камни я натаскал с ручья, а многолетники взял с альпийской горки, которую я предусмотрительно соорудил в деревне у Женщины, С Которой Нельзя; кстати, довольно называть её так - ей надобно выйти замуж, а мой неудачно придуманный эвфемизм может неблаговидно сказываться на этом векторе её судьбы, поэтому буду называть её просто Мариной)

Мой брат, студент одного из продвинутых экономических вузов, сказал мне формулу, определяющую, через сколько лет взятый в банке кредит отдаётся банку вдвойне: 72 делится на процент по кредиту. То есть, покупая например вещь, берешь у Вексельберга деньги под тринадцать с половиной процентов, а через пять лет получается, что покупаешь Вексельбергу точно такую же вещь.

Х., словно забывая, неоднократно спрашивает меня об авторстве некоторых запущенных в медиапространство концептах. Что сказать - в компаративистский век, когда всё так легко ретранслируется, довольствуйся тем, что расходишься на цитаты. Поэтому условимся, что концепты придумывает народ: и ярлык "офисный планктон", и свиномаску - героя вчерашней уличной активности. Я одно могу повторить: целующихся милиционеров придумал я первый, и мне плевать, что их мог поднять на знамя какой-нибудь инсталлятор.

Зато концепты, которые придумал народ, лучше защищены от толерантных зачисток. Хороший пример - со сказкой Пушкина о попе и Балде, в которой (по наущению деятелей из ОП?) вымарываются антиклерикальные пассажи. Или с русской пословицей: "незваный гость хуже татарина", которую по-оруэлловски убирают из учебников и отовсюду, откуда можно.

Сегодня солнце засветило всю вчерашнюю тоску.

Засыпая, подумал, а был ли в России хоть один правитель-славянофил? И со стыдом признал, что, кажется, был один, который защитил Европу от османского ига и которому под ноги бросил бомбу Рысаков.