"Мне снятся плохие сны. Не страшные, нет - страшным был только один, - плохие, тягучие. Вчера я так и не заснула, только сегодня, в три ночи четверга. И часть этого дня проспала. Потом часа два была работа, неожиданно отключили электричество, и по этому случаю был дом.
Я позвонила маме, приготовила куриный бульон и салат с зеленой редькой, слушала Гульда и понемногу читала рабочие файлы, которые скинула накануне на флешку. И это было похоже на маленький отпуск.
Позвонили, и снова была работа, неприятная, с ошибками, но в тихой конторе. За окнами дождь моросил. Под зонтом я в седьмом часу дошла до метро, как будто и не было случайного маленького отпуска с салатом и куриным бульоном. 
В японском кафе мы встретились с Аней. Музыка, люди, в зале яркий свет, красно-желтые стены. За окнами - темно и по-прежнему дождь. Мы руками ели халву, купленную Аней где-то на ярмарке, запивали чаем из бумажных стаканчиков. Я громко говорила и понравилась себе в зеркале.
Потом мы шли через весь Арбат к метро, вместе сели в поезд. Напротив ехал мужчина с целым пакетом книжек, их было штук шесть. Одну книгу он держал в руках раскрытой - читал.
Темный бульвар и аллея. Старый подъезд, деревянная дверь. Ее открываю тихонько, чтобы не задеть малыша - он, бодро ковыляя, иногда плюхаясь на пол, играет в коридоре со своим папой в большой надутый мяч. Я холодная, стягиваю промокшие сапожки и носки.

Я спала, когда позвонили. 
- Алло...
- Это Митя.
- Да, Митя, я вижу.
- Сегодня четверг.
Четверг? Все еще четверг?
Звонил человек, к которому я отношусь очень нежно, из жизни, когда четверги означали конец рабочей недели. Из другой совершенно жизни.
- Увидимся до снега?
- Снег обещают на следующей неделе.
- Значит, не успеем. Значит, со снегом.
- Конечно. Пока.
Улыбка, улыбка, улыбка.
Как ты узнал, что мне тошно?"

Х. риторически спрашивает: какой же нормальный человек будет выставлять открыто свой внутренний мир? Писатель, отвечаю. И думаю про себя: разве я это когда-нибудь делаю?

Впервые сдал виртуальный экзамен по правилам дорожного движения.

Хочешь от неё сильных страстей, а она от тебя - сильных поступков. Вы не расходитесь во взгляде на героизм любви, пусть твой идеал - двойное самоубийство или хотя бы обоюдная решимость к нему, а её мечта - натуральные зимние сапоги: чтобы надеть их и выйти с тобой на улицу. Ты должен быть там и должен быть с ней, чтобы прокричать сквозь свиномаску: "Прочь минареты с проспекта Мира!"

Отчего я засыпаю ничком, а просыпаюсь на спине, с заложенными за голову руками? Не оттого, что у меня проблемы с совестью, а оттого, что с детства переводил сознание в другой режим под воображаемые батальные сцены - если выражаться громко, а если честно - под сцены диверсионной или окопной войны, в которой я был героем, но меня подстреливали. Предположение, что неоднократно проигрываемый образ себя подстреленного - несомненный признак мазохизма, неверно. Просто нужна была - по закону жанра - медсестра, а для этого требовалось пострадать. Если бы у меня были проблемы с совестью, я давно бы по возрасту стал религиозен, а я как-то не религиозен.

Под окопную войну я засыпаю всю свою жизнь. Я так привык чувствовать себя окопавшимся, что не способен заснуть, обнимая женщину, если только не представлю себе, что женщина - бруствер, но это неправдоподобно, а явление медсестры слишком преждевременно, поэтому приходится откатываться. Часто вообще заползаешь в окоп далеко за полночь или уже под утро, а она лишь слабо пискнет или - что кажется тебе немного странным - ищет в твоём окопе, собираясь на работу, потерявшуюся серёжку. Но вот почему-то по этому слабому писку ты особенно остро чувствуешь, что любишь её. Особенно остро доверяешь тому, что она любит тебя.

А просыпаешься, будто спал богатырским - молодецким сном. Будто в этом мире не существовало Гамсуна, Кафки и ефиопского голодомора. Хотя - до всех голодоморов - был "Голод" Гамсуна и "Голодарь" Кафки.

Но если бы сон был богатырским! Мои руки затекают, как будто я ворочал всю ночь пудовыми гирями.

Мне снился Крым, поездка на крыше автобуса в горы и однокурсник Лазарев. Я только что написал: "однокусник", а потом исправил, но ошибка была верной. Он загулял с моей экс-подружкой после меня (начиная одновременно со мной) и однажды так оказалось, что мы сели с ним на лавочке пить пиво и просидели все сумерки. На шоссе Энтузиастов, неподалёку от института. Он не был Рогожиным, я не был Мышкиным только потому, что в жизни я интеллигентен, а он быдловат, нет. Но во всякой подобной мужской встрече постфактум один открывает своё благоразумие к женщине, другой - неблагоразумие. И я с огромным удивлением увидел тогда в Лазареве человека, благоразумного к женщине. Это очень распространённый типаж продолжает удивлять меня до сих пор.

Я показывал Лазареву горы. Я говорил, что мы живём среди них, но их не видим. Кругом столько волшебства.

Жизнь - это так много, что ею назвали даже секс. Живёшь вроде тогда, когда бодрствуешь. Но бодрствуя-живя, засыпаешь равно и на высоких скоростях (на периферии зрения - белые непрерывные полосы автомагистрали) и на тягомотных (грузится полезная информация).

Но "не бодрствование есть условие для писательского творчества, а сновидение и сон" (Кафка).

Сегодня приснился мой патрон Макаров Григорий Иванович.

Твои колени греет не кот, а ноутбук. Слева время от времени вырывается его жаркое дыхание.

Вечером был на Белорусском вокзале. Сидел в несусветных интерьерах кафе "Кукушка".

"Кукушка поехала", - говорила бабушка и не могла объяснить, почему локомотив называют "кукушкой": может быть, потому, что он пристраивает на разных ветках! разные вагоны?

В детстве на стрелочных рычагах ворочал пудовыми гирями.

Однажды один строитель сказал: "Читал ли ты Драйзера? Прочитай трилогию: стоик, титан, финансист. Это изменило мою жизнь". То ли пьяный, то ли шальной. Строил магазин на месте моего разрушенного родового гнезда.

Я не занимаюсь генеалогией - это бесполезняк. Со стороны матери мы купцы какой-то не самой почётной гильдии. Четвёртой, кажется. Со стороны матери мы не Рысаковы.

Мы - это три брата. Одного я называю просто: брат. Другого: один из братьев. Одному не нравится, когда я звоню и говорю: "Тебе удобно?", а другому пофиг, он усаживается поудобней.

Мне неудобно, когда я долго не звоню маме. Потому что позвонишь, а она скажет: "Я тут думала всю ночь..."

Моя мама - антикукушка.

В Монголии она работала в компрессорном цехе и в дальнейшем думала, что все болезни приобрела от вибрации этих компрессоров.

Она научилась водить автомобиль совсем недавно, тогда как я ещё не получил права.

Мама - это настолько много, что странно, когда других женщин тоже называют мамами.

Когда твой сын достаёт из посудомойки железный (из старинного, а может, и трофейного набора) заржавленный нож, показывает его тебе и говорит: "Мама будет недовольна" - душа прирастает к матери твоего сына.

Ропщем на медленный интернет, а когда-то - в осязаемом прошлом - заказывали межгород через девушку, которая, между прочим, могла и нахамить. По-разному, конечно, но зачастую битый час прождёшь, пока не вздрогнешь: длинные гудки, это отзвон со станции. Телефонистка была нашим первым провайдером. 

Другое дело - на Центральном московском телеграфе, в почтамте ли на ленинградской Почтамтской улице или в почтовом отделении Алупки на площади Ленина: наслаждаешься  библиотечной тишиной и запахом сургуча, казеина и офсета, вращаешь стенды с открытками, почтительно перелистываешь альбомы с блоками марок, которых нигде больше не увидишь. Ждёшь соединения и размышляешь, а не смотать ли за пивом.

Впрочем, на Почтамтской - за пивом сбегать отменяется. До ларьков самого что ни на есть Казанского собора, а то и до Перинных рядов, до Гостиного двора шкандыбать надобно.

Последний раз видел Казанский со второго этажа кафе Zinger: в чёрном окне - высокомерный ампир.

Ездил в деревню заготавливать энергоносители - по бедности не дрова даже, а обрезки яблоневых скелетных ветвей. Заметелил первый снег, не такой долгожданный, как в прошлом году, но такой, что утром нельзя ему не улыбнуться улыбкой, может быть, даже более светлой, чем та, которой улыбаешься любимому человеку, тем более когда утром рядом с тобой этого человека-то нет.

По поводу же предыдущей короткометражной истории о том, как я гулял по Валовой в поисках какого-нибудь киргиза, чтобы по-братски обнять его и поведать ему, что я стал толерантным (а гулял я не с этой, может быть, целью, но с соответствующим настроением), - ГУВХ написал мне, что ЖВИ - это завод имени Владимира Ильича, при Советском Союзе выпускавший холодильники.

Первый снег только усилил мою толерантность, но в деревне где найдёшь киргиза? На верхотуре строительных лесов? Но с земли и не видно, киргиз это или не киргиз. Ограничиваешься тем, что встретишь по телевизору в жюри "Ледникового периода" бывшего министра культуры Швыдкого и приветливо кивнёшь ему: "Здравстуй, Миша! Как продвигается ремонт Большого театра?"

Ездил на Дубининскую улицу смотреть, где работает Х.  Я совсем забыл, что старые промышленные районы Замоскворечья - это запредельный кайф, и когда славливаешь его, пронзительно хочется добавиться Питером. Рядом с деревянными одноэтажными особняками - зеркальные высотки вроде "Роснефти", и тут же - ЗВИ (который я расшифровал как "завод высокоточных инструментов"), где Каплан стреляла в Ленина. Прошёлся один по Валовой улице, свернул на Большую Якиманку, вышел на пустынную Болотную (у кинотеатра "Ударник" магазин персидских ковров), с Болотной пересёк Москву-реку и оказался в Александровском саду.

Думал о чуваке, который должен отмечать раз в году свой второй день рождения, но он об этом не знает. Об этом знаю только я. Хотя, ежели бы его поставили в известность, он, может быть, сказал бы, что как раз я должен отмечать свой второй день рождения и именно в этот день. Но вряд ли я узнал бы о такой его реакции. Ведь я не знаю этого чувака.

28-го ночью я смотрел плохое кино Германа-мл. "Бумажный солдат". Что сказать, блогеры? Фильм о Байконуре с красивым, но как-то преднамеренно смахивающим на Аль Пачино Мерабом Нинидзе. Герман-мл. застрял в антисоветской декадансной пошлятине 90-х и повторяет как джазовые стандарты пелевинскую идею о запускавшихся в космос до Юры мальчиках-камикадзе.

28-го утром я ходил в поликлинику и запомнил такой портрет медсестры. Природа, изуродовав её фигуру, изуродовала ей походку: надрав из задницы мяса, нахлобучила его на плечи, оттого у медсестры сместился центр тяжести и при ходьбе её немного раскачивало. Я не смеюсь над ней и много размышлял, стоит ли воспроизводить портрет, и решил воспроизвести. Всё может пригодиться.

Мне было так жалко её, но не жениться же на ней. Один мой друг женился из жалости, но ведь от брака бывают дети. Детей заводить - не то что завести, например, собаку. Дети живут долго. Так что за эту жалость долго приходится рассчитываться.

28-го днём я написал про Монголию.

А 27-го, как я случайно узнал, на одном забытом ресурсе ко мне в гости заходил Тимур Аширбакиев, живущий в Казахстане мой одноклассник, с которым мы учились в монгольской школе номер три. Приятный парень, я узнал его прежде по фотографии, это особенно интересно. Вот, что называется, единое информационное поле.

В таких случаях я не знаю что делать. Я поэтому и не регистрируюсь в "Одноклассниках". Не знаю, что от меня требуется, если я случайно нахожу девочку или мальчика, с которыми сидел за одной партой. Или нахожу девочку, с которой, скажем, уже знакомил своих родителей. Или работал с ней в одном пионерском лагере на одном отряде. Или бегал к ней из своего отряда в её отряд. Или просто провожал её после пары, а по дороге нам встретился её папик и я, человек негордый, угостился у него гашишем. Что мне всем им сказать? Они мне чужие. Ведь если меня скрутит сейчас от какого-нибудь невралгического защемления, они не прибегут с новокаином. Да мало ли с кем я сидел, кого знакомил и провожал?

Вы слышали, блогеры, английским полицейским запретили обращения "мальчик" и "девочка", чтобы не было нарушения гендерной тайны личности?

И, о ужас, мой местечковый московский шовинизм, как мне за него стыдно, как я за него раскаиваюсь, как он на корню срубает всякий возможный культурный диалог.

Чертенко Саша из Киева говорил мне на площади трёх вокзалов: что-то у вас много советских гербов. Он насчитал их пять штук на шпилях и фасадах ратушей. Но я-то, к ним привыкший, их в упор не видел! Есть наци консервативные, есть прогрессивные. Последние, парадоксальным образом, теоретически беспочвенны (Саша, например, очень скептически улыбнулся, когда я заговорил с ним о славяноцентризме). А первые могут основываться в имперском подходе даже на интернационализме, их я и называю фундаменталистами.

Фундаменталисты, может быть, должны корректировать только своим присутствием, своим существованием деятельность безусловно дальновидной власти, иметь спокойное отношение к историческому прошлому и в частности к товарищу Сталину (у великих людей и женщин нет национальности) и напоминать всем своим примером о культурной доминанте титульной нации.

А если бить, то не за отсутствующую графу в паспорте, а за плохой русский язык или негативное сознание, опирающееся исключительно на контрпродуктивные категории (холокост, голодомор, беломорканал).

После Г.-мл. ставлю фильм про Че Гевару и нахожу сходство кубинских партизан с чеченскими сепаратистами.

Мне симпатичны революционеры. Но не экстремисты - ни чёрных, ни зелёных, ни коричневых толков. Я не приветствую тенденцию, начатую на московских улицах в отношении действительно чрезмерно разгулявшихся гостей. Но, понимая проблемы отдельных народов (малочисленность, бедность, ментальная неспособность к созидательному труду, не очень цивилизованный уклад жизни и т.д.), я вместе с тем не хочу их наплыва в мою маленькую, доселе уютную купеческую Москву.

И вот что нужно бы поправить в стереотипе русского ультраправого в глазах общественности: не ненавистью движим он, а любовью: прежде к своей, а потом к чужой идентичности.

Закончить чем-нибудь хорошим и смешным? Перевод заголовка этого поста знаете?

С англ. — "До смерти развеселённые" - третий сольный альбом Роджера Уотерса, лидера группы Pink Floyd.

В такую погоду, если забрёдаешь вдруг в незнакомый городской район, вспоминаешь, как ходил с отцом за грибами и брусникой в горы. Такая же бушующая тишина стояла в лесу, что ли? У отца, вероятно, был выцветший рюкзак, с которым он ездил ещё на зимнюю рыбалку, и мать после неё не пускала его к себе в постель (из-за перегара?), и эмалированное ведро, потому что грузди - грибы очень большие, разлапистые. Вероятно, он был в кинематографически неправдоподобных болотных сапогах и в неподобающем собиранию грибов пиджаке, но в то непрактичное время все мужчины - и селяне и горожане носили неподобающие пиджаки и даже не снимали их, когда валялись в канавах или отдыхали на привале.

Или чужие дворы напомнили: тебе стоит только подумать, что ты заблудился, и сразу же отчаянно хочется  остаться здесь на всю жизнь? Склонный к бродяжничеству, зачем ты варишься в котле мегаполиса? Смотришь на нелепые сторожки, возвышающиеся над автостоянками, завидуешь обитателям этих надмирных скворечников и по-детски мечтаешь построить где-нибудь в горах свою дозорную башню. В лесу ты видел больше, чем он, потому что был ниже его, но грибов почти не видел.

В тот день был туман, и отец (рюкзак на его плечах - как огромная грозовая туча) демонстрировал, что ничего не видно на расстоянии двух шагов. Сонный, ты шёл вслед за ним, собирая лицом пробуждающую взвесь тумана, умываясь его бесплотностью (потом ты пробовал это повторить - подставлял лицо под воздушно-капельный увлажнитель воздуха, но было ясно, что такое даётся только один раз: как воспоминание о первородном бульоне).