Папа взял ключ и отвернул гайку - черт побери, действительно с немецким клеймом - повышения рождаемости. Дима взял у папы ключ и, встраивая себя в команду строгих комитетчиков, подтянул андроповскую антиалкогольную гайку. Отошли на полшага и посмотрели. Отдельно всё выглядит хорошо. Но последовательно? Вот результат: улицы Москвы и общественные места спешат переоборудовать под инвалидов к Году Равных Возможностей.

в насквозь магическом мире, как и в этом маниакально промозглом октябре, при многозначительной и случайной выборке ретродеталей, подобно красным стручкам болгарского перца на подоконнике или выстреливающим торопливым лепесткам комнатных гербер, обиняком, ввязавшись в работу над прошлым, расцвечиваешь свое умственное зрение воображаемыми мыслями путника, которым являлся ты сам

твой дом – доминион, и ты в нем не то чтобы генерал-губернатор, но гражданин подполья, и в нем тебя не преследует тоска, исповедуемая в другом подполье - в метро, когда ты не встречаешь за истекший день хоть сколь-нибудь нескверной задницы

осенью даже сексуальность окрашена щемящестью, но по утрам перед зеркалом вспоминается непременно что-нибудь скотское, по верному наблюдению Г. (и я уже готов сказать, что Г. для провинциала довольно глубок, но как только Г. переигрывает, называя березу “белым деревом с черными пятнышками”, у меня эта готовность отпадает; пример телегеничного Г. напоминает нам, что если раньше, в век дендизма, жест и текст шли side-by-side, то сейчас публика, конечно, имея бабий нрав, жаждет разговорного жанра: тореадорной красноречивости Б., интеллигентской вкрадчивости Е. (в плеяде графоманов 21-го подозрительно много однофамильцев авторитетных писателей 20-го века) - это объясняет причину особенно ярого оспаривания прав автора казачьего романа (Ш.) публикой в пользу какого-то белогвардейца: теперь публика списывает с корабля современности

Я не заходил в лавку, в лавку мне заходить было не надобно. Почему я сказал, что зашел в лавку? И даже для правдоподобия сообщил, что сверял цены с рыночными? Я солгал пока единожды в начале пути, но сумел вовремя опомниться. Да и была ли это лавка? Разве может быть эта лавка – лавкой? С ее оптовой несметностью овощей – в полуопрокинутых деревянных ящиках: безликий картофель, искореженные каким-то внутренним взрывом помидоры “бычье сердце” и по-узбекски шероховатые дыни?

да и не лавка это была, а палатка на обочине автобана, который за поворотом: Севастопольское шоссе, пассажиры борются с желанием закинуть затекшие босые ноги на приборную панель, въезжают в прекрасные Байдары - врата голубеющих послеполуденных гор и побочно, на бровке, замечают таких же путников, как я – в основном местных жительниц, идущих с огородов в простых цветастых халатах - иногда они останавливаются поговорить друг с другом и ставят на землю матерчатые сумки с овощами. Трасса свободна и чиста, в ярком воздухе над ней отчетливо запечатаны автосалонные отдушки кокоса и ванили.

 

Крым. Севастопольское шоссе. Неоимпериалисты. Август 2009

после ночного минуса в саду полегли дельфиниумы,

яблоневый лист пристыл намертво к полотну пилы

каждый шаг по инею изумруден,

а синица, угодившая в тёмный подвал,

бьётся в окна и отчаянно флюоресцирует 

Третий день пустоты и невосстановленных - недетализированных снов, в одном из которых я превратился в Станишевского и ухаживал за историчкой Еленой Владимировной (сон посвящен, видимо, минувшему Международному дню Учителя); в другом, сегодняшнем, затащил какую-то даже отдалённо никого не напоминающую девку в тёмный подъезд, где, как обычно бывает, всё сорвалось, хотя сладостная развязка была так близка.

Сходил на рынок сфотографироваться на водительские права. Девочка старательно устраняла мышкой сияние вспышки на моём лбу, лопнувшие кровеносные сосуды - под глазом и на носу, но не смогла пригладить дикие выбивающиеся волосы на бровях. Рядом с фотоконторой - "Фото на керамике. Памятники. Ограды".

2009-й упрямо и фарсово напоминает 90-е: отсутствие (пусть временное или случайное) в магазинах какого-либо товара (повсеместно исчез очаковский квас); осеннее оживление правозащитников (Брода и т.д.) и всего протестного сброда; травля подранка-Подрабинека; сентиментальное телеретро о травле Цукермана-Сахарова и др. профессиональных диссидентов; вообще очередной десант евреев на TV; прогрессирующее обнищание транзитеров метро: ибо в метро все пассажиры транзитны. 

Сейчас октябрь, я сижу в не очень промозглой Москве, у бабьего лета открывается второе дыхание (говорят: погода шепчет; стало быть, второе дыхание – это шепот), я смотрю кинотрилогию турецкого Джемаля Шана, в которой закадрово звонко поют птицы, и окрестности Стамбула напоминают мне Алупку, где этим летом я испытал негативные медитации на одном наемнике в присутствии заммэра и пристава в мышином мундире. Наемником был довольно мирный западенец 30 лет от роду, из сезонных рабочих, нагулявших тучность на сале и мамалыге; он перебросил с соседней крыши удлинитель к нам в сад, а сам спустился с перфоратором и ведром пескобетона устанавливать межевой столб для корректировки границ сада – собирался по распоряжению хозяйки-соседки утапливать столб в ступеньку общей лестницы. Разразился скандал, сбежались мои родные и соседи, вызвали пристава и заммэра.

 

 

Я читал Толстого под виноградом в саду за неудобным высоким столиком между нашей кельей и соседским сараем, мало-помалу приходя в бешенство оттого, что не могу ни встать и уйти, ни спокойно продолжать читать: как хозяйствующий субъект, я был вынужден подчеркивать свое присутствие, как достаточно незначительный хозяйствующий субъект, я должен был демонстрировать невмешательство.

 

 

Но как ипохондрик, заметивший за собой эффективность дурного и равно прогрессивного самовнушения, я не мог не иметь соблазна применить внушение к другим. Мне говорят: ты всюду видишь какие-то знаки. Я рад бы не видеть их, но они проступают, и чем выше степень абстрагирования от зримой действительности, тем больше.

 

 

Я переводил глаза от книги к наемнику, думая от том, что не покажется ли моим родственникам  моветоном, что я читаю, одновременно думая о наемнике и о том, что у Толстого следовало бы редуцировать это двойное “что”и для удобоварения заменить его на причастия, а тем временем у наемника – когда уже сверло вошло как по маслу в бетон - задымился и сгорел перфоратор.

 

И тогда этот несчастный наемник, посмотрев на меня в упор, сказал хозяйке-распорядительнице, стоявшей рядом под защитой гренадера-пристава, что соседи перфоратор сглазили.

 

 

Но разве с этого я должен был начать рассказ об обыкновенном крымском дне? Мне надо было бы рассказать о нем без причастий – и без причастных, но разве я сумею? А что в сущности причастия? Непростывшие следы прошлых действий. “И вот, сделав это дело и только поднявшись на верхнюю слободку, я спохватился, что не взял с собой ничего, кроме фотоаппарата, который висел у меня на голой груди"...

 

 

Возле питомника я купил в палатке банку пива и сигарет. День моего подъема в горы, откладываемый около 12 лет, наступил; я оглядывался: кто-нибудь заметил это? Нет, все было буднично и невозмутимо. Я заглянул даже в овощную лавку сверить цены с рыночными. Я сохранил свою вылазку в тайне от родных, и моей сумасбродной целью было найти еврейскую тропу, чтобы вплотную подойти к каменным отвесам Ай-Петри и потрогать их руками. Я не какой-нибудь естествознатель, натуралист или эзотерист, для меня прикоснуться к камню, обнять дерево, поцеловать землю – эротические жесты, и я не разыгрывал фарс перед родными, хотя вышел без топографической карты, без малейшего знания о менталитете местных людей и без понимания опасности, которую представляют здесь змеи, собаки и сторожа предгорных плантаций.

 

 

 

 

На зиму деревья белят так, чтобы были покрыты скелетные ветви и весь штамб. Побелка защитит дерево от мороза зимой. Многие садоводы, не имея опыта по уходу за садом, делают ее весной.

В это время она малоэффективна.

Ноябрь

Что ходишь за мной тенью? Поел уже. Не можешь один в темной кухне? Нужен свет и звуки? “Аве Мария” и настольная лампа? Что увиваешься, мое пушистое чудо? Не умеешь быть один. И я тебе не нужен, ничего не говори. Тебе нужен свет и звуки. Ты любишь спать под них. Я же не беру тебя спать с собой, потому что не бываю в последнее время пьян. Когда буду пьян снова, тебя не будет рядом. Я буду сидеть под деревом на поляне возле церкви архангела Михаила, смотреть на городишко внизу и пить Белый мускат Красного камня. Из одноразового стаканчика. Зачем год назад ты пошел за мной? Зачем, убегая, возвращаешься снова? Зачем сейчас сидишь, отвернувшись? Да, я не купил тебе в твой день подарка: был очень занят, магазины закрыты, я заканчиваю поздно. Но даже своей ленью я отстаиваю твою полноценность. Отбиваю от рук хирурга. Хотя, если подумать - что за беда, не понимаю: чикнут семенники, они, верно, и болят у тебя. ОК, ОК, молчу.

Шел сегодня с работы, дорогу перебежала черная кошка. Из темноты шмыгнула, под фонарем, и прямо перед ногами, как положено. Однако в гороскопе на завтра ничто не предвещает плохого. Что-то даже сулится любовное. Знаешь ты, животное, о любви? Вот Мопассан знал, и превратился в животное. Бабель об этом писал. Бабеля расстреляли. Писателей тогда расходовали как мух (или как собак, если тебе угодно), что говорить о простых смертных.

“Страть на меня патрон”. Я о любви еще днем сформулировать хотел. Вот что получилось. Любовь – это когда сдохнуть хочешь поперед того, кого любишь. Мудро? Или вашему брату ничего об этом неизвестно? Знакомы только оргии? Но это болезни. У меня от сифилиса на плече знаешь какой шанкр был? Ого-го. А чесотка? Я все лето проходил в перчатках. А этот, трах… как его, ез… ОК, ОК...

А еще любовь – это когда: и свет, и звуки, и вещая радуга над головой. Ты вот, смотрю, себя любишь. Облизываешь себя. Так мы похожи! Я, бывает, даже скучаю по самому себе и пишу себе письма. Бывало, собираюсь вылетать домой из какого-нибудь далекого города… - Чу! Моя любимая песня. Слышишь? “Ой, да во сне привиделось…” – в общем, перед вылетом пишу себе письмо, опускаю в почтовый ящик и получаю его по прилету. А раньше, говорят, так ездили в Крым: отправят посылкой продукты, а сами поездом. Чтоб на себе не тащить.

Я вокруг себя вижу одну возбужденность. Знаешь, да, самочью что ни на есть возбужденность. Сейчас объясню, почему меня это задевает, хотя меня это вовсе не задевает, поверь. Как бы тебе объяснить. Это когда у каждого очко пляшет расписаться в своей никчемности. Ага, примерно так. Ты в этом смысле молодец, мне нравишься. Фрикции эти, бегающие впустую по спине волны и с сумасшедшинкой взгляд – это ничего, для здоровья тебе найду, я обещал. У меня что-то у самого сегодня с самого утра руки дрожали. От голода. Я курил много, работал натощак.

В курилке девкам травил историю, которую на автомате уже 15 лет рассказываю, потому что не люблю и не умею рассказывать, а одну историю заточил для такого случая, чтобы веселить с гарантией. Девки любят посмеяться. А поскольку рассказываю автоматически, я успеваю за это время их как следует разглядеть. В этой истории заложил паузу после слов: “...и я плюнул” – когда можно под прикрытием нечаянного взгляда – да! как ты! я не могу прямо спокойно смотреть людям в глаза! – залезть в ее душу и успеть выскочить, пока тебя не прихлопнули - бабы открываются, когда смеются, что-то в них открывается, это я тебе говорю. Еще надо следить, какая как смеется, здесь много нюансов, лень мне про нюансы, устал я. Мне ведь что важно: литературный продукт. Я смотрю на вымя, а вижу потроха. А что? – другим можно, а мне нельзя. Сейчас все - продукт. Даже банковские услуги. Могу я отыметь их, к ним не притрагиваясь? Заполучить ласковое словцо, обещающий взгляд…  это ж только обманом можно выманить – и уже в своем подполье, в подпольном цеху перемывать - тысячи тонн словесной руды, как говаривал Пушкин. Вот и стою перед ними, как пшют, пока у них плацента колеблется.

Это мой бич. Массовые сезонные психозы, осенние приливы, бунт естества. Нужно успеть и тут и там. Это ничего, что прослыву наушником и интриганом, это потом. Не знают что ли, не чувствуют, что я охотник только за этим продуктом, и все равно покупаются.

Щас, погоди, схожу сделаю кофе и дорасскажу. Пока чайник кипит, продолжаю. Вот оцени мое несчастье холостяка. На холодильнике вижу свежий шри-ланкийский магнитик. Я спрашиваю, что это? А она мне говорит: “Я влябилась. Мне привезли из командировки. Можно я пока у тебя поживу”. Продукт…

Нет, не кофе. Красный чай. Поздно уже.

Слушай, а кто у вас бог

 

Декабрь

Я знаю, что мой второй с тобой разговор будет неизбежно сложнее. Не то чтобы я в полном дерьме, просто прежнего ночного упоения нет: есть только резкий свет в окне, несбывшийся снег, голые деревья. Я, как и ты, ночное животное, и сейчас луна не бережёт мой глаз - она мой глаз продырявливает и кровянит. И все так же, как месяц назад (почему мы не говорим: луну назад?), я вижу её в разорванных облаках, и мне становится жутко. Я произнесу сейчас это слово, ходящее из уст в уста, чтобы передать своё состояние, ибо вместе с тем что я животное - я ещё и человек:

- Кри.

 Кризис. Ты помнишь, однажды в одном рассказе я привёл слова Иржи Грошека, там было: "Греческие лопоухие коты совершенно не понимают междометия "кыс-кыс" и смотрят на тебя как на идиота. К ним надо обращаться: "кыри-кыри".

Я рассматриваю это явление фонетически. Маргарита: это и карибский остров, о котором теперь мечтаю, и одновременно имя моей сотрудницы. Ри - тайка в салоне моего брата. Кристина, его бывшая девушка. Крит, Крым; какая, однако, мимикрия звуков.

Всё один к одному. И я знаю: чтобы остаться на плаву, нужно принять эту подвешенность, риск, пограничность. Кризис - апофеоз нематериального. Беспочвенности. Я когда-то наивно полагал, что ты перс, и назвал тебя именем персидского царя. А ты оказался розовым британцем. Вот такие дела. Я не допускал тебя в свою постель, потому что сплю либо очень тревожно, либо так крепко, что ты или мешаешь мне, или мне не нужен. Сегодня, например, всю ночь кряду я читал на кухне книгу Гиннесса и под утро со страхом двинулся в гостиную. Страх оказался обоснованным. Заснуть мне не удалось. Поначалу действовал неясный шум сверху, который я, однако, впервые за последний год засшифровал: это соседская собака спрыгивает с кресла на паркет, почуяв в тишине дома моё движение. Собака серая и грязная, я много раз видел, как такая же серая и грязная Шапокляк выводит её на улицу, обычно тайно, по ночам же. Со временем к утру звуки затихают, я слышу только скрипение пружин в матрасах ворочающихся во сне или встающих в клозет жильцов, шум спускаемой воды, крики проходящих под окном пьяных на неразборчивом языке. Наконец всё затихает, но разум настораживается. Он старается зацепиться хоть за малейший звук, потому эта тишина - преддверие ещё двух испытаний: приезда мусоросборочной машины и скрипа несмазанных тележек азиатов. За сигаретой на кухне я замечаю, что в окнах забрезжил рассвет, а я изрядно напился чаем. Как ни старался делать его слабее, он вышиб из меня сон. Новая волна страха накатывает на меня, я ожидаю топота ног по лестнице, хлопанья подъездной двери, свиста сигнализаций и шума запускаемых двигателей. Я снова укрываюсь на кухне, штудируя книгу Гиннесса. И снова ложусь спать, и обнаруживаю, что подушка, набитая синтипоном, совершенно неудобна мне, потому что выскальзывает из-под руки. Чтобы отвлечься, я включаю свою излюбленную эротическо-приключенческую фантазию об убийстве Миши Саакашвили (читай: об охоте за мышью). Почему эротическую? Я совершаю это убийство с помощью сногсшибательной красавицы-агента. Ты скажешь - я заигрался в разведчиков, и ты будешь прав. Где-то в тбилисских оврагах фантазия надоедает мне, и я переношусь на Балканы. Здесь срабатывает Косовский прецедент: я засыпаю на том фрагменте, когда сижу на скамейке рядом с госпиталем, ко мне подходит девушка и спрашивает: "Данас ниjе jако топло?" (Сегодня не очень жарко?) Я смотрю на неё во все глаза и отвечаю: "Данас jесте jако топло" (Сегодня как раз очень жарко), - и просыпаюсь в поту

 

Январь

При моём появлении так стрижёшь ушами, с таким видом подбираешься к моим скрещённым ногам... да ты крадёшь у меня энергию, рыжий вор, как крадёт энергию эта скрипка. Ты нарушаешь этот... как его... фэн-шуй моей комнаты: выключите Вивальди, и ты - брысь под стол!

А вместе с тем спина моя устала: сказываются пять лет работы на производстве. Это сейчас я валяю дурака на Большой Грузинской, а прежде валял на Авиамоторной. Там ввиду близко пролекающей казанской железнодорожной ветки густонаселённый татарский квартал. Впрочем,  много там и примешавшихся к татарам армян. Работа на Авиамоторной была для меня буфером, или, лучше сказать, чистилищем, в котором я болтался, ещё не до конца веря: неужели я покинул производство и перешёл к мальчикам в белых сорочках?

Вспоминаю это как сейчас. Моим шефом был член одного политического общества, юноша приятный, с бледным, если не сказать зелёным, лицом (он много работал). Моей коллегой (я работал корректором) была девочка Люда. Она состояла в обществе экологическом, называла себя "почти афроамериканкой", хотя была мордвинкой из города Владимира. Был парень из Харькова, был один малохольный - из Малаховки, девчонка из Махачкалы, несколько москвичей и Сергей Попов (последнего я выделил, потому что, мой друг, сегодня день рождения изобретателя радио, да-с). Это было флексографическое производство, в нём  был отдел пре-пресс, в котором я обретался. Держали производство татары, тискали этикетки для "Татнефти" - во всём этом Вавилоне я, конечно, за полтора года работы не нашёл себе ни друга, ни подруги по интересу. В первый же день подался в цех к печатникам (я увидел там курилку - и что ж, подошёл покурить, побазарить). Но мальчики в сорочках из моего отдела намекнули мне, что стоять с рабочими не следует, есть особенная курилка, возле бухгалтерии. А ведь, знаешь, у печатников - самая высокооплачиваемая рабочая специальность в Европе, и эти, работая на современных машинах, получали, пожалуй, больше мальчиков в сорочках...

Но с тех пор я стал ходить в комнату возле бухгалтерии. Я сразу заметил, что эта комната переделана из душевого зала: пол из плохого квадратного советского кафеля воронкой сходился вниз к центру, к зацементированному отверстию. В комнате было два окна: одно чистое, другое заколоченное и до непроницаемости мутное. За окнами - до боли индустриальный вид, а под ними кусты сирени. Представь себе, каково в апреле стоять у мутного окна тогда, когда у чистого стоит кто-то другой, из водителей-экспедиторов, например.

 Ну вот, таким образом я стал надёжно (и по сей день) слит с планктоном. Я никогда не заматерею, you lose - будут мне писать на экранах игровые автоматы, я неудачник. Эти мысли приходили мне в голову, когда я встречался с бывшим хозяином моей золотовской резиденции. Невысокий дядя на детском "Пежо", хозяин заводов и пароходов. Плохо помню, как увидел его в первый раз. Я приехал к нему на московскую квартиру, отдал задаток, и мы ударили по рукам - без нотариуса, без свидетелей, написали только бумажку с цифирью, чтоб запомнить. Кризис дышал мне в лицо, бабки горели в кармане, а документы с его стороны не были готовы. Дядя разъезжал по командировкам и часто исчезал. Прошёл год и более. Сделка сорвалась 1 апреля. Потом с моей стороны были применены кое-какие медитативные технологии. Наконец документы были собраны, но продавец поднял цену.

Я, конечно, взял на кухне нож и немного походил с ним по квартире. Золотово я не мог упустить никак. Если меня до сих пор и удивляет, что из окна выходят миллиардеры, потеряв значительную, пусть и трагически значительную часть своего состояния, то в тот момент я понимал их.

А то, что за нож схватился, - это полуправда. Нет, в подобных случаях я беру спицу или разводной ключ: могут обыскать по дороге. В голове человека много тонких пластинчатых костей, и его можно убить даже зубочисткой.

Но я согласился с новой ценой. В один прекрасный день, проснувшись на квартире в Филях, я взял пачку денег и мы поехали с братом и доверенным лицом за город. Я не спал всю ночь, а учитывая, что квасил перед этим нещадно, чувствовал себя очень плохо. Однако я успел увидеть, какой всё-таки фантастический вид  открывается на Москву-Сити в свете резкого, но ещё тёплого осеннего солнца.

На Ярославке, за считаные минуты до начала Сделки, то ли из-за горячности брата, то ли из-за прорыва в цепочке медитаций, возникла эта неприятна стычка с погоней и стрельбой.

Потом мы подъехали к конторе риэлтора, остановил постовой. На брате была голубая рубашка вся в кровище. Постовой дал добро ехать дальше; по каким мотивам он не заинтересовался нами, не знаю. Испугался, наверное. У конторы я сказал брату: сиди в машине, мы тебя сейчас отмоем. Брат сказал: дайте мне салфетки и купите воды, я ему - щас, щас, сделку закроем, и всё будет, только не высовывайся.

Может, и правильно, что он всё-таки высунулся. Я подхватил свой портфельчик, поздоровался со стоящим на крыльце нервным продавцом, и мы зашли в контору.

Брат поехал обратно в столицу, по дороге купил новую рубашку, перекусил в магистральной забегаловке, а я позвонил в редакцию, отменил свой рабочий день, нажрался и впервые завалился спать в Золотово на втором этаже, задрапировав окна тростниковыми вьетнамскими жалюзи.

Это ничего, что мне сегодня приснилось, что мой забор сосед разобрал на дрова

 

Февраль

У тебя, четвероногого, претензия выглядеть, сидя на спинке дивана, орлом, но не забывай, дорогой друг, что это я сделал тебя библейским князем, Артаксерксом, по мудрости и по чину близким Соломону (во времена последнего, знаешь ли, серебро продавалось по цене меди, совсем как берут сейчас, во время Великой фрустрации, в нашем ломбарде; хотя, постой, кажется, из ломбарда сделали цветочный магазин, вот посмотри-ка, что я привёз: шток-розу “Чёрная дама” - как тебе? - мне всегда нравилась в колоде дама пик).

И вот, я приехал из столицы в этот ещё обесточенный – свой дом. Прямо с работы направился на вокзал (точнее, я бежал к вокзалу в летних мокасинах, из-за нерасторопных сотрудников успевая только к последнему поезду). Сойдя со станции, подошёл к группе таксистов (один, плохо зная, где Кудрино, спросил: через Ахтырку?), сел в машину и поехал.

Проезжали город (в центре его разбили парк аттракционов), аллею с обезглавленными фонарями, здание недостроенного кинотеатра, завод “Электроизолит”. Потом свернули у речки Воря, где всегда – и летом и зимой – стелется туман. Почему, спросишь ты меня, я никогда не доезжаю на такси до Золотово? Потому что я убежденный пешеход и желаю видеть свою деревню на подходе, озирать её с пригорка, различая среди крыш, распластанных с юга на север, свою неправильную восточно-западную. Когда идёшь по дороге в полуночном морозном тумане, легко усомниться, что ты существуешь, что существует твоя деревня, в которой тебя ждёт гипотетический очаг и твоя галактика. И под ногами – мокасинами - очень зыбкая гололедица, и уже просыпаются на краю деревни собаки и поднимают лай.

Да, это драгоценное чувство не посещает в салоне, пахнущем ванильно-кокосовой отдушкой. Здесь надобно идти, хлопнув дверцей – осторожно, чтоб не рассердился таксист. Помочившись, смотря на звёзды, на обочину и закурив на ходу. И, обогнув заболоченную рощу возле Ромашкиного пруда, сказать себе: “Всё таки я есть. И у меня есть собственная галактика”.

Космический туризм - блажь миллионеров и убеждённых пешеходов. Я смотрел в ночные, хрустящие от заморозков лужи (полнолунные и почти беззвездные), на бурлящие - словно горные черные речки под мостами, думал: я самый богатый среди бедных и самый бедный среди богатых, самый счастливый среди несчастных и самых несчастный среди счастливых

 

Март

Ты сбежал от меня, когда я не взял тебя с собой, я несколько дней пахал землю, с наступлением темноты включая лампу дневного света, мне удалось раскопать много луковиц тюльпанов, я посадил жёлтую розу, отпустил бороду, выкачал из подвала с помощью специального оборудования воду (её набралось от талого снега 30 см), воткнул в открытый грунт ростки кабачка "Дядя Фёдор", посадил два гладиолуса, турецкие гвоздики, георгины и соорудил малую альпийскую горку, а цветы для неё я взял у Женщины, С Которой Нельзя, живущей в Кудрино, эти цветы прекрасно перезимовали, женщина сказала: смотри, зазеленел папоротник, а я ей: он же искусственный (не правда ли, это чисто городская манера - добавлять в живые ансамбли декоративные букеты и плети, которыми обычно украшают ванные комнаты?), в общем, пахал я и день, и ночь, и меня от фанатического труда словно разбил паралич - каждое движение причиняло боль, видимо, я физически ослаб за последнее время, а в Золотово я почти не завтракал и не обедал, только запихивал в себя глазированнные сырки, чтобы не отнимать время от работы, запивая часто холодным чаем, иногда меня охватывала такая слабость, что наступала дрожь, как у диабетика, от ледяной подвальной воды и постоянного нахождения в резиновых сапогах я подхватил простуду и у меня разнесло губу, я приехал в Москву, часа два во мне держалась толерантность, но когда я увидел в метро пьяных азиатов, она сразу прошла, так что я снова в порядке, мышь, которую когда-то подарила мне М., я поменял на новую, ипомея стала совсем большая, все твои горшки я освободил от наполнителя и вынес на балкон, оба, миска стоит пока в кухне, а в холодильнике четыре "Вискаса", вчера вечером после работы немного покружил вокруг дома, насчитал 14 технических подвальных отверстий, но они все замурованы от терактов, все глухо, я несколько раз тихо звал: "Зюзя", но мне показалось стыдным звать тебя интимным именем: у чёрной "Волги" человек, которого я не заметил в темноте за чёрной крышкой капота, странно посмотрел на меня; в самом деле, бывает же такое, что люди называют друг друга Зайка или Киса, но нет ничего глупее, чем - если у тебя потерялся кто-то - ходить по улице и звать его этими именами; знаешь, ужинать я ходил в Кудрино к Женщине, С Которой Нельзя, потому что она живёт одна, а в эти дни я тоже был один и чувствовал, что ей одной страшно, хотя у неё живёт кот по кличке Ксеша, но как-то, уминая ароматный стейк с молодой картошкой (Женщина, С Которой Нельзя, пила вино, она приготовила мне постель в натопленной комнате, и на спинке стула даже висел халат для выхода к завтраку, кот лежал на шёлковой китайской думке), я осознал, что совершенно не знаю, как обращаться с котами, меня это сильно поразило - я опасался, что он выпустит когти, и удивляло, что он не льнёт к моим коленям, и вообще он показался мне каким-то снобистским (хотя снобистское всё ваше племя), а его мяуканье - каким-то утробным, низким: так мы любим своих детей, ненавидя детей чужих; в Москву же я вернулся с ещё более усилившимся ощущением того, что мы, идеалисты, на пути к совершенству проявляем недостаточную жестокость, и здесь я, как крайний политик, в большом смущении: с одной стороны, активисты моей партии призывают к развязыванию террора, с другой стороны, лидеры наиболее военизированных правых группировок говорят: собирайтесь и сидите дома при свидетелях…

Я, конечно, не враг самому себе и не так наивен, чтобы полагать, что действия первых технически осуществимы и что столица в означенный день бунта потонет в крови… Но стремлюсь не терять лицо. Всё вокруг кишит агентами, провокаторами и просто бескостными попутчиками, а для меня сейчас важно только одно: чтобы тебя не разорвали собаки

 

Апрель

...потому что в привычках коченеет разум, поэтому мой дом утром наполнен оптимистистическими звуками сиртаки, а в коридоре стоит таз с "Белизной": я постепенно избавляюсь от твоих запахов, скоро в моём доме и на моих вещах не останется ни одной твоей корпускулы; самые же слабые звенья в цепи забвения - это ключевые места, где ты ходил за мной, где ты встречал меня, где ты требовал от меня полуночного ужина и где прятался от меня, когда я приходил взбешённый; я проанализировал последние дни, когда ты был со мной, и осознал, что что-то творилось в твоей душе, бездушный, и я не придал этому значения: во-первых, накануне я взял тебя в Золотово, по дороге мы встретили трёх щенят, я связался с Москвой, чтобы сказать, что Волчок ощенился (да, это смешно, сучку назвали почему-то Волчком), ты дрожал в дорожной сумке, а потом всю ночь где-то шляндал, я же был погружён в работу, в следующую ночь ты пришёл и требовал пустить тебя в дом, потому что был мороз, а животные не умеют согреваться работой, и я сказал тогда тебе, что в доме ещё холодней, потому что отключили свет, но скоро я закончу копать, и мы пойдём согреваться как-нибудь, видишь ли: Женщины, С Которой Нельзя, в деревне нет, а если бы и была, то у неё тоже кот, значит, тебе туда нельзя, потом мы сидели на скамейке при свете "летучей мыши", я смотрел на взрытую землю, от которой парило, на чёрный лес, на яркие звёзды, и мы вошли в дом, где, в чём есть, я забрался под одеяло, и ты нырнул следом; в эту ночь я подумал, что нет, наверное, сцены гуманистически более убедительной, чем та, где человек и животное спасаются бок о бок от холода; и знаешь, я вспомнил только вчера, что когда мы уезжали, ты чуть было не порвал сумку, хотя прежде ты переносил её терпеливо, а когда я в очередной раз собрался в Золотово, ты орал на весь мой московский дом немотивированно; кажется, этот твой крик я слышал теперешней ночью: приходя с работы, я не включаю музыку - ни радио "Классик", ни радио "Алла", я слушаю улицу, но слышу только, уже под утро, как по всей Москве разогревают моторы миллионы нелегальных пришельцев...

...если я и говорил: только бы тебя не разорвали собаки, - если и молил небеса об этом, то прошло ещё несколько дней, и они (эти дни) сделали свое дело: я представил, что тебя приютил кто-то, представил, когда собрался писать объявление ("персиковый британец с белой грудью..." - дальше и не знал, что писать: потерялся? - сбежал? - да однако у тебя и особых примет нет, кроме одной: ты особенная, приметная, но маскирующаяся сволочь и уже наверняка ввел кого-то в заблуждение, что это не так, - вот почему мы сошлись), а также представил себе, что ты вспрыгиваешь кому-то на колени, и ревность изъязвила мое сердце, и досада такая взяла меня за мою прошлую сентиментальность; таким образом, вспоминая даже ту сцену, в которой мы ночью, под звёздным небом и висящей над верхушкой ели луной, под светом "летучей мыши" сидели на скамье перед домом, я - взмыленный перед холмом перекопанной земли, ты - в тревоге перед ночными заморозками, - не проклиная тебя, все же скажу так: если ты не просто пошел по бабам, если ты выбрал такую свободу, которая освобождает тебя от меня, если твоя полигамность всего лишь прикрытие дурновкусия, то пусть тебя лучше разорвут собаки... я, заметь, не употребляю слова "предательство", ибо это столь же рабское, как и преданность, и ты прекрасно знаешь, что не это я хотел от тебя и не это в тебе видел, и все, что мне сейчас не хватает, - твоей тени на фоне кирпичных обоев в гостиной, тени одиночества в тьме египетской, тени сфинкса

 

Май

Я остыл к тебе, а точнее, к твоему исчезновению в первый майский ливень, когда перестраховщики-метеорологи объявили штормовое предупреждение, и машинально подумал об ограничителях на форточках ( - Крепки ли твои ограничители? - О, мои ограничители отменно крепки) и немашинально - о том, что золотовские саженцы наконец оросит небесная вода ( - Небеса, сегодня я видел суетливого инока, попрошайничающего в вагонах на кольце метрополитена. Это противозаконно. Уничтожьте его) после воды скважинной, ибо мёртвая подземная вода деструктивна, как ненависть, потому - да здравствует жизнь, да здравствует живая вода, которая, как любовь, требует форм и которая, правда, тоже уйдёт в песок; я перевидал несколько рыжих котов, да ещё ко мне приходил чёрный, наверное, твой друг, - чёрный и с белой манишкой, осторожно и нагло просился в гости, я был озабочен борьбой с птицами, потому что, посадив розу Мистер Линкольн, засеял газон: протянул на колышках чёрные нити, развесил на войлочной вишне ёлочную мишуру, которую мне дала Женщина, С Которой Нельзя (дождика у ней не оказалось; его, как пояснила она, БОЛЬШЕ НЕ ВЫПУСКАЮТ), таким образом, жду газона, чтобы его по-чеховски, по-мещански, по-крыжовничьи блюсти, а что ты думал? - я ещё не знаю, буду ли позволять по нему ходить (шутка) - он дался мне нелегко: в средней полосе, в этой нашей зоне рискованного земледелия даже газон всходит не менее трёх недель, а вишня только вот-вот распустилась, но к слову, тут же и зацвела, что заставило меня вспомнить о сакуре (из года в год в мае меня преследует образ сакуры, знакомой мне по редким фотографиям, но я предполагаю наверное, что хлопчато-бумажные облака - застывшие взрывы конфетти - наших вишен не меньше захватывают дух), черёмуху я обкорнал до неузнаваемости и сделал из неё гигантский бонсай, чтобы через скелетные ветви этого бесполезного в сущности дерева было видно поле, выжженного и уже зазеленевшего, где на горизонте стоят два кудринских дома: один - Женщины, С Которой Нельзя, другой - родственников одного известного киноактёра, который в расцвете молодости погиб в горах при сходе лавины (короче, я о Бодрове), выходит, злосчастные метеорологи его вовремя не предупредили, и то сказать: трагическая смерть хороша, а более всего хороша смерть, которая бесследна.

Я засеял в открытый грунт лобелию тогда, когда на подоконнике моей городской квартиры лобелия вдруг расцвела первым синим цветком, цветком Новалиса, цветком романтизма. Таким образом, расцвета лобелии в Золотово мне осталось ждать не более трёх месяцев - до августа (учитывая, что лобелия-старшая выросла на сквозняках и при дефиците света, то, скорее всего, и раньше).

Черёмуха, конечно, - дерево отрицательное, я согласен. Оно увязывается с похолоданием и даже заморозками, разрастается бескультурно, запах имеет нетонкий и даже вульгарный. Но так отрицательны чужие дети, чужие домашние животные и чужие тачки. Её ветки не ломают, чтобы в доме поставить в вазу. Но моя - в стиле бонсай... Благодарная, она сбросила один-единственный лепесток в чашку чёрного кофе, который я пил в саду, и мы стали друзьями. После этого не говорите мне о сакуре, неведомых странах и двух урожаях в год.

Впрочем, я посадил и лаванду, и эшольцию, и ромашку. Я услышал гул в лесу и собрался домой, почувствовав приближение рекордных ливней. В заброшенном саду соседа нарвал красных тюльпанов (те, что были с луковицей, посадил у себя, остальные в букете повёз в Москву). Уже стемнело. Водитель попутки, подобравший меня в Ахтырке, спросил как-то странно: "Как ты думаешь, скоро это рассосётся?" Поскольку он ехал медленно, я подумал, не сел ли я в машину к наркоману. Но, заметив мой испуг, он пояснил, что спрашивает про рекордные ливни. Я не стал утешать его, а на вокзале между нами завязалась борьба - он не захотел принимать у меня деньги, которые мне удалось-таки подбросить ему под сидение

 

Июнь

...Если с рыжими котами мне в последнее время везло, а с персиковыми нет, я уже теряюсь, что мне в результате достанется - золото или низкосортная розовая глина, которая раскиснет при первом ненастье. Однако что мне, сыну Петра (по-гречески это камень), удавалось добывать из минералов и камней медный колчедан в заброшенных шахтах и на терриконах под городом Донской, кварц, намытый рекой Тола под городом Улан-Батор, осколки псевдоянтаря на Куршской косе, - а она просит, даже требовательно просит, хотя бы тёмных опалов, особняка Рябушинских или хотя бы точно такой же сирени, растущей под окнами этого особняка (хех, или мои объяснения выглядят как отмазка, или недолга девичья память, но в который раз я говорю ей, что дом, в котором  старообрядческая молельная и последний обитатель которого не выходил на улицу, предварительно не загримировавшись, - проклятый дом). Я  не брезгаю теми крохами, которые достаются мне, а если надобно - урываю мякину. Чередование "хозяина в себе" и "вора в себе", если использовать философический язык, чрезвычайно веселит меня. Быть вором - это значит, пользуя чужую вещь, прижизненно испробовать вкус реинкарнации. А быть хозяином - это быть перманентно неинтегрированным. Здесь простой складской расчёт: человек, с одной стороны, - тара всех вещей, с другой - на входе жизнь его как будто оценивается как брутто, на выходе - нетто, поэтому я часто задаю себе вопрос: существует ли что-нибудь вне тебя, Рысаков? и отвечаю: нет, не существует. Не потому, что мира вовне нет, а потому что его во мне много.

Вот объявился один мой старый друг и заговорил со мной, и заговорил о философе Мамардашвили, о его лекциях о Прусте, и увидел я, что друг мой, наиболее верный из всех тех, кто родом из детства, остановился на всём грустном, что было в наши школьные годы - на Прусте и т.д., и врождённая стыдливость не позволяет, а потомственная неделикатность толкает меня возопить: в этом доме есть настоящий грузинский чай? есть настоящее можжевеловое варенье? есть настоящая араукария в парадной?

 Зная теперь наверняка, что золото светится сквозь землю, и чтобы не вызывать повышенного интереса к своим раскопкам, я работаю по ночам. Я пустил под землёй кабель, со всеми предосторожностями (а иначе как? - вон сейчас, когда я пишу эти строки, - из-за неисправной электрики полыхает забегаловка на Большой Бронной), провёл его под плитами дорожки и вывел в верхнем саду на месте предполагаемой клумбы; будущий фонарь я установлю на месте временно вкопанного березового ствола, который я приволок по дороге из Кудрино (известно ли тебе, что верхушку одной берёзы из компании девственниц, упомянутой мной в первых письмах тебе, сразило майской молнией?). Вообще же мой городской профанизм сказывается везде и разом: то я черёмуху принимаю за липу, то нарцисс путаю с маргариткой, то вдруг сомневаюсь, нужно ли делить семенную картошку (да, я посадил картошку на самых бесплодных участках земли). Я начал снимать решётки с окон (со временем хорошо бы заменить их на ставни-жалюзи) и красить наличники (будет время, скопирую у кудринских изб наличники с резьбой). Из пяти надземных комнат дома я переночевал пока в трёх, а в бункере пока сыровато. Под елью нашёл кустарной работы деревянный крест, похожий на те, что ставят не очень тактичные люди на кладбищах домашних животных, и тут же сжёг его на костре, где уже горели больные ветви яблонь. Кто знает, сколько здесь загадок оставлено хозяйкой

 

Июль

Как я уже говорил, дом мой, повёрнутый к востоку глухой кирпичной стеной, с пригорка - этакой смотровой площадки, замечается легко: среди шиферных и андулиновых крыш, распластанных в северном и южном направлениях - вдоль леса, его крыша показывает восточную плоскость, она сера и неприметна, лишена антенны и молниеотвода, но под коньком её - это ведомо только мне - сейчас гнездится бесхитростная птица с семейством.

Ежедневное пьянство (длящееся, пожалуй, с того времени, как я, бросив работу в Москве, уехал жить в Крым), усилившееся в пик сказочных зимних праздников и провоцируемое хлебосольностью Женщины, С Которой Нельзя, в соседней деревне, а также то, что в жизни нечасто приходится неделю напролёт не видеть ни одного незнакомого лица, - всё это не могло не сказываться на моей расшатанной психике. Мне становилось страшно находиться одному в этом доме, потому что книги из библиотеки, которые я открывал наобум, звуки, к которым не привык ещё (на фоне абсолютной сугробной тишины), картины, висящие на стенах, старые амбарные замки с гроздьями ключей на подоконниках, другие предметы обихода теснились вокруг меня как мрачные знаки чужого, сопротивляющегося материала.

В то же время тогда мне стоило только подумать о чём-то непостижимом, как это материализовывалось на самом подступе к мысли: выражаясь словами одного автора-морфиниста, я мог соткать из воздуха любую искомость - часто это было книгой или выпивкой. А потому, постепенно приводя в порядок дом, в шкафах летней кухни я кстати нарыл неприкосновенные запасы старой, но ещё пригодной к употреблению водки, с помощью которой мне удавалось временно - до ночного загула в Кудрино - снимать дрожь в руках, чтобы заняться модернизацией в общем-то добротной электропроводки, а в библиотеке мне попалась книга По, и первым рассказом, на котором я открыл её, был ужаснувший меня явными интроспекциями с тобой рассказ "Чёрный кот".

И если меня спрашивают: "Ну как там, деревня, спивается?" – я отвечаю: "Спилася вся, и уже давно заселена новыми людьми”. Нет, не чурками и не цыганами, для них эта деревня дороговата и ввиду близости святых мест - Радонежа, Покровского монастыря, Троице-Сергиевой лавры, - наверное, отталкивала бы. А заселяется она в основном кулаками, и не такими поэтическими, как я, а приземлёнными русскими и евреями (последние обосновываются на краю деревни, возле Ромашкиного пруда, в шале и мерзопакостных коттеджиках, за заборами из нержавеющих щитов, в которые ночью бьют прожекторы и за которыми лают овчарки). Остались и династические деревенские, фамилии которых до сих пор встречаются в краеведческих книгах, Ворносковы, например, но те живут не сообща и какой-то тайной жизнью, словно старообрядцы. Поля окрест перестали засеивать, нарезали под загородные дома, которые споро собираются - большей частью из удобного бруса - бригадами среднеазиатов или молдаван, обычно состоящими из четырёх человек, бывает, получающих гонорары бензопилами: гастарбайтеры ходят или ездят по округе, втюхивая их каждому встречному-поперечному

 

Август

В школе нам объясняли из прозы деревенщиков, что затеси - это зарубки на дереве. И вот, за прошедшие дни у меня несколько затесей, которые смогли бы распутать клубки памяти. Первая затесь - не фигуральная, а колоссальная: некто газонокосилкой повредил ствол моей яблони. Я сделал всё возможное, чтобы не превратиться в безумца-садовника и не отчитать виновного. Я замазал рану и задумался о системе ограждений. Вторая: девушка в поезде зевнула в косу. Сначала она просто теребила хвостик длинных волос в руке, щекотала им лицо, а потом в него украдкой, словно в веер, зевнула. Естественные жесты так очаровательны. Третье: ещё одна девушка в подземном поезде. Она была в открытой обуви, и когда я поднялся, чтобы пройти к выходу, приподняла пальчики ног с лакированными ноготками - я осознал, что так она инстинктивно спасает пальчики от моих грубых мокасин. И четвертое, пятое, десятое... Здесь, мой друг, многое что можно сказать. Что сегодня не отправился на твои поиски. Сперва уж было направился, но ещё по дороге к дому из салона ожидающей пациента скорой помощи так пахнуло больницей, что мне стало дурно и в глазах замерцало. А потом мне встретился сначала чёрный, потом рыжий, оба возле французской школы, где растут акации, и я подумал: вот они вылезли из подвалов, и сытый вид их показывает: может быть, и ты сидишь, нагулянный, где-нибудь в палисаднике, однако у самого дома какая-то дама спросила, не знаю ли я код своего подъезда. Кот подъезда не знаете ли. Такая нерусская и печальная, с туристической сумкой на колёсиках, мне нужно в 29-ю квартиру, говорит. Я её и впустил, а дома набросился на еду, которая (какая редкость в последние дни!) ждала меня в духовке. Ведь в Золотово у меня уже больше припасов, чем в Москве: сколько тратится сил в деревне, ты себе не представляешь, а здесь - что? Разве подвязать ипомею на балконе.

В деревне же и на сей раз у меня было много гостеванной родни, я почти всех разместил в доме, в котором примерно девять спальных мест, остальные пошли ночевать к Женщине, С Которой Нельзя. Из-за такого скопища мне пришлось снимать двери с петель, чтобы сымпровизировать скамьи за длинным столом в летней кухне. Мужчины сидели на этих дверях с полотенцами на бёдрах: в сауне разогнали температуру до ста пяти и беседовали о государстве Катар, что, кажется, на границе с Индией. Женщины же в сауну не хотели, не знаю почему, может, потому что лаванды, благовоний и специальных чепчиков не было. Или потому что они налегли на сухенькое. В то же время есть что-то тягостное в гостях - кто-то храпит, кто-то донимает разговорами. На соловьев, на разгорающуюся в небе луну как-то всем насрать. На следующий день я занимался водопроводом - на чердаке нашлись трубы в три четверти дюйма: самое оно для самотечной системы. Но они оказались все без сгонов, и ни одного бочонка, и муфты коротенькие. Сорвал-таки на одной резьбу - но ничего, прихвачу холодной сваркой - сосед кричит через забор: ты с обмоткой делаешь? Я: с какой ещё обмоткой? Прибежал с косицей пакли, собака, всяк здесь торопится надо мной опекунствовать, вроде я москвич и соответственно безрукий бездарь. Но в самом деле, пакли мне без него бы не хватило. Нет, сосед добрый малый, на мои осторожные вопросы, была ли тут деревня, отвечает: нет, не была, а был лес - и я сам, говорит, всё выкорчёвывал и комель берёзы, что росла на месте сарая, две недели жёг.

В общем, крутил, крутил я трубы, иногда присаживался на поляне среди цветущей земляники с незабудками, под елью, и соображал, что дальше делать с ландшафтом. Гости говорят: когда ты перестанешь копать, что тогда будешь делать? Я усмехаюсь и думаю про себя: я отхапаю смежную землю, и к вашей присматриваюсь. И только Женщина, С Котрой Нельзя, однажды странно сказала: "В правду что ли, золото ищешь, которое нанёс ледник?"

- "Ищу, ищу, - отшутися я. - Помнишь, в сказке: орал, орал мужик, и выорал..."

 

Сентябрь

не сетуй, что все эти дни не говорил с тобой - нет, я не сочинял оду антивирусу Касперского и не так был загружен журналом "Директор школы" (в последнем номере мне встретилось соображение: все женщины ныне "пороковели", и я благодарно увидел в этом неологизме игру со словом "порок"), нет, я ничего не делал, но не делая ничего, я  концентрировался на наблюдении: я ничего не делаю в данный момент времени - ничего, и даже не знаю, куда сейчас утекает время, не знаю, более продуктивно ли оно утекало бы, если бы я мыслил о высоком или действовал сугубо практично, и не знаю даже, в каком направлении потечёт моя мысль, такая податливая, такая пограничная, такая летающая и делающая всё возможным, как во сне

а моему сознанию не помешала бы хоть толика ясности, ведь дрёма хороша, когда она обрывается: у других от этого голова болит, а у меня грешное послевкусие на этом обрыве: одурманивание тянется, я его научился тянуть, вытягивать из сна на поверхность, и мне так славно действовать в реале автоматически, у кого я научился этому? - спросишь ты. - У Кастанеды? - Нет, боже упаси, здесь помогли непосредственные опыты с алкоголем, что же касается Кастанеды, то, знаешь ли, сегодня в метро (а я ещё езжу в метро, хотя обречён вскоре ездить на американке с французским именем) меня заинтересовали две девушки: одна читала книгу упомянутого автора, а вторая - журнал Style, и как ты думаешь - какая мне понравилась? а именно которая читала Style

потому что не следует врать себе и другим: нашему брату нравятся девушки, которые читают Style и приподнимаются с дерматинового сиденья вагона так, что глаза сломаешь, тогда как девушки, которые постигают путь знаний индейцев Яки, мало заботятся о совершенствовании магии, которая всегда при них

Кастанеда писал, что бросить курить легко; я ничего не делаю, чтобы бросить курить, моё ожидание, что я брошу, сильно затянулось, однако он не написал о случае, когда от хозяина сбегает кот: что делать, если побег кота (обрати внимание, я начинаю говорить о тебе в третьем лице, ты растворяешься, как в египетской ночи) не травмировал хозяина, а обогатил его? - я не знаю ответа на этот вопрос

и не знаю, зачем в это волшебное полнолуние я остаюсь спокойным, тогда как в недавний шторм, когда хлопали двери в гостиной, я с проклятиями вскакивал закрывать их, вспоминая о тебе

может быть, научившись ничего не делать, ничего не делая тоже чему-то учишься

 

Октябрь

 Я увидел собачью свадьбу. Два плешивых пса и измождённая сучка с отвислым животом, которая выбегала под дождь (следом тянулись кобели) к вкусным запахам пакетов прохожих. Это была печальная иллюстрация повседневности собак. Главное было то, что сучка, так ничего не выклянчив из сумок, возвращалась и пряталась в сухую нишу у ступенек вокзала, а псы сворачивались рядом, едва защищённые от дождя бортами бетонной чаши цветочной клумбы. Я сидел рядом, с ними. И, вдыхая запах псины, запах не более отталкивающий, чем случается услышать от бездомного человеческого бродяги в вагоне поезда, я пожалел, что, страдая вспышками кинофобии, высказывался жестоко об этих непонятных моему миру существах.

 По дороге с работы я иду домой через котельную, где тебя видели соседи, часто на пониженной передаче за мной едет на парковку автомобиль, и я замедляю шаг, чтобы при свете фар разглядеть все уголки этого заброшенного места (раньше я заходил сюда, чтобы нанять гастарбайтеров для подъёма мебели на мой этаж). Для меня это нормально - возвращаться домой нетрадиционным путём. Для человека "с экстрактом Достоевского" - нормально. И я абсолютно равнодушен, нет, хуже: относительно равнодушен к тому, что если ты и существуешь вне связи со мной, если уже и одичал, не даваясь никому в руки, - ты не дашься в руки и мне. Свобода - это императив, перед которым я безропотно посторонюсь и перед которым пригну свою кичливую выю

 

Опять ноябрь

 В день, когда прошёл ровно год со дня Большой Сделки, в Золотово перед домом распустился восточный мак.

Сейчас я стеснён в средствах и купил всего четыре мешка навоза, однако успел этой осенью посадить жасмин, жимолость, парковую розу и девочку-тую, а под зиму - клубнику, чеснок (зубцы мне дала моя слепая бабушка из Посёлка, Над Которым Осадили Чернобыльскую Тучу) и петрушку.

А также берёзу. Я сходил в рощу и смотрел, какую выбрать. Вдруг на краю другой, соседней рощи, через заболоченный луг, увидел: стоит она. Когда собрался копать, подумал: не слишком ли высока? смогу ли её выдернуть? Но нет, хотя она была выше самого длинного спиннинга, поддалась быстро. Несмотря на утренние заморозки, все ещё цветёт эшольция. Почему я люблю цветы? Они отвлекают от самовлюблённости.

Я провел Большую Сделку, закрыв ею этап Большого Провала, обусловленный кризисом середины жизни. События этой провальной и амнезической полосы - как предохранительная калька среди страниц моей биографии: вот я в зале, полном своими соратниками, ошеломленный признанием и пятью положенными мне в век постмодернизма минутами славы; вот я, очнувшийся в сугробе в незнакомом московском месте; вот множество детских игрушек – объектов, на которых мой мозг болезненно сфокусировался в безостановочном пьяном угаре; вот рассказ По про черного кота, открывший мне глаза на несчастность сознания, попустительствующего своей несчастности; вот мы с тобой на скамейке жмемся друг к другу, а керосиновая “летучая мышь” освещает перепаханную землю. 

Ты был рудиментарным телом Большого Провала, и в один прекрасный день, выпав из моей жизни, исчез в самом Провале как его последняя жертва. Но это был мой Провал, и потому я называю его Большим и потому скорблю по тебе – жертве, в падении которой я, конечно, повинен.

Ты думаешь, я не слышу криков котов под моим окном? Ты ответил своей бездомностью на мою Большую Сделку - покупку золотовского дома. Заявившись с улицы в мою городскую квартиру, ты рвался обратно в свою котовскую экосистему. Ты дикий, это понятно мне: приобретя пасторальный дом, я ненадолго запирал тебя в нем и уходил в соседнюю деревню в гости к Женщине, С Которой Нельзя - может быть, я вызывал в тебе ревность. Потом выпускал тебя в сад, и надо заметить, ты был брезглив к оголившейся от снега земле. Тогда как я был по колено в грязи вплоть до холодов, которых можно назвать только собачьими, боролся с недоверием туземцев, выкачивая электронасосом паводковую воду из подполья, перелицовывал ландшафт, изучал маршруты потайных дренажных труб бункера. Потом ты дождался тепла и - на этот раз уже бесследно - соскочил с балкона. Я поступил с тобой так, как поступают, избавляясь от любовницы, предоставляя ей максимально много свободы.

И если ты полагаешь, что спасаясь от всепоглощающего Большого Провала, я искал некую тихую гавань, то разве ты мог подумать, что золотовский дом – из этой серии? Ты смеешься надо мной? Нет, о пристанях, гаванях и ковчегах

мечтают незамужние женщины и старики, а я, пусть человек и не рискованного поведения, но, может быть, рискованных эстетических позиций, назвал свой дом пасторальным только для проформы, для оппозиции урбанистическому, тогда как на самом деле я рассматриваю его как убежище в духе Гюго, правда, изначально не имеющее сакрального смысла, но каковым я надеюсь наделить его.

Нашел ли я золото? Я перелопатил тонны красной глины и словесной руды. Я сделал это успешно. Мой сад цветов - уже в младенческой стадии - примирил имманентность Вольтера и категорические императивы Канта, ибо я в равной степени уделяю внимание и культурным, и сорным растениям, а в ноябре в скелетных ветвях черемухи прочно застревает мертвая полная луна, ослепляющая звезды. Мои гости называют меня толстовцем только за то, что мне нравится физически и босиком работать, а соседи и соглядатаи – ницшеанцем, потому что моя коса не подымается на одуванчики, но вместе с тем мой любимец - аристократический Sunflower почему-то всё время напоминает о тебе

Когда-то я написал словами своего героя, что моя жизнь - это мостовая, и я хочу перевернуть на ней каждый булыжник. Я использовал здесь более обычную для человека моего поколения революционную, а никак не экзистенциалистскую риторику. Большая часть моей студенческой юности прошла на московской площади Революции, я родился на подмосковной улице Революции. Даже становясь консервативнее, растеряв первоначальный романтический импульс, я продолжаю восхищаться европейской модой, почти традиционно французской, на бунтующего человека. Да, я поклонник мифов и моды. Например мифа, что гранёный стакан изобрела великий скульптор Вера Мухина, а биография студента, если это не воинствующий провинциал-целевик, должна состоять из существенных героических элементов: коктейля Молотова, портвейна в подворотнях, стихах на коленках. Юность - это звон в ушах, кровь на мостовой, карман, растопыренный от томика Камю или наклеек агитпропа - похожую мысль я услышал от лидера УНА-УНСО (переформатированного в партию "Братство") Петра Качиньского на Крымской площади в РИА "Новости" несколько лет назад. Качиньского известные технологи пытались сосватать с младоевразийцами, и я до сих пор помню недоумённое лицо этого красивого человека, приглашённого, видимо, для пиара ЕСМ и не вполне харизматичного Зарифулина.
Власть заточила как для марионеточной, так и для смутной молодёжи Болотную площадь и набережную Шевченко. У нас есть достаточно позорный опыт стояния на Славянской площади и мудовых рыданий на Девичьем поле. Что будет 4 ноября с.г., посмотрим.

Алупка, август 2009

я проснулся вайнахом в холодном поту, потому что накануне посетил вместе с беспардонными братьями свою бабушку, живущую в Посёлке, Над Которым Осадили Чернобыльскую Тучу, и прямо спросил её, есть ли у нас в роду нерусские, а она сказала, что нет, тогда я спросил, почему у нас у всех - беспардонных братьев - такие характерные носы, но бабушка промолчала, а я продолжал спрашивать, не особенно доверяя её ответам (потому что бабушка слепа, единственна и темна и даже не помнит точно, сколько ей лет - 81 или 82, и когда у неё ДР - в Петров день или сейчас): бабушка, ты вообще-то откуда? - Из Суджи, - отвечает она, а один из братьев подсказывает, что это где-то в Белгородской области, и о да, она продолжает вспоминать, что зять называл её хохлушкой, поднимает бокал с шампанским, потому что беспардонные внуки приехали поздравить её на новом "икс четвёртом", у меня немного отлегает от сердца, и мы, свозив бабушку к деду на кладбище в соседний посёлок Лютерцы (я оглядываю знакомые с детства прообразы гор - мёртвые терриконы, высокие отвалы шахт) и прогулявшись до свежевыкрашенного Ленина у клуба, едем в Москву, а там у меня в газете всплывает эта Суджа! - в виде Сунженской области между Ингушетией и Чечнёй, где проходит оспариваемая этими республиками административная граница, и меня озаряет, что переездом на север бабушкина семья могла спасаться от сталинских депортаций, и я чувствую непреоборимое желание позвонить первому беспардонному брату, чернявому и похожему на ингуша, а также второму беспардонному, с водянистыми чеченскими глазами, в просьбе о моральной помощи (не могу же я ночью лечь спать, не выяснив до конца, чечен я или ингуш?), а также позвонить **, чтобы сказать ей: поздравляю, дорогая, теперь я, возможно, вайнах

"Ну хочешь, я женюсь на тебе?" - вскричал он, а она сказала:

"Ты опоздал". И заняла в его жизни

почётное третье место