хорошо, когда в чисто шагаловском смысле, но только в одиночестве, совершаешь прогулку над городом, смотря вниз, а не назад, на место, из которого вышел, за шаткие готические пики кипарисов; так, однажды проснёшься в городе, где нет верхней дороги - дающей полётное представление о городской купности, и подходишь к окну – за окном жёлто, всю ночь лил дождь, - стоишь и ломаешь голову - какой из известных тебе видов берёзы растёт за окном: бородавочный или пушистый, а потом, выйдя из дома, пахнущего другой ванилью – глинтвейновской, в город, в который, словно убаюканный баядерками в индийской гавани, ты не выходил годами; оказываешься в центре и понимаешь, что память твоя спасена, но спасена избирательно: ты не помнишь ничего из суетных дней в родном городе, не помнишь ничего недоброго в нём (а всё прошлое недобро), а помнишь только свои вылазки на крыши - иногда со спутницей, иногда с гашишем, иногда так, и тебе хорошо

другое - спасение монахов и уклоняющихся: ты бежал бы такого подвига, пока силён дразнить свои страсти, и тебя, наверное, можно отнести к гордецам, потому что одно дело – спасаться в выдолбленной горной нише, пробавляясь сбором лаванды и белладонны, другое – ввязаться в эту бесконечную тяжбу с каменным городом с его пабами, гортанными варварами и драйзеровскими соблазнами

и что с того, что ты продвигаешься тяжело и с оглядкой? ты куда-то торопишься? чтобы к вечеру успеть в другой центр – приморского города А. на свидание со своей фееричной феминой? Смотрите: идёт человек по правой севастопольской стороне дороги (левая – симферопольская), идёт не из полиса в полис, а из ладонного Зелёного мыса к возвышенностям белладонным, выкидывая пустую бутылку пива в заросли испанского дрога, сворачивая на все тропы, которые хоть сколько-нибудь могли бы сойти за еврейские, и некоторые из них ведут на кладбища, некоторые – на виноградники; он поднимается в горы, посматривая на часы, ибо: фемина

и точно так же идёт он по городу неладонному, и ему невдомёк, каким его – город – видят птицы, в мостовых у ресторанов вмурованы электрические светлячки; темнеет; он поднимается, например, по ступенькам Дворца изящных Искусств, чтобы увидеть в нём полотна художника Бидермейера, но на поверку оказывается, что бидермейер – не художник, а неоромантическое направление, и, как обманутый ребёнок, он сам хочет стать таким, как Бидермейер, – не художником, а направлением, и он уже на пути к этому подвигу, он не идёт даже, он – направление

и точно так же, как он не идёт – не идёт и время, а точнее, идёт в самое себя: существует же вещь-в-себе

так невинны в этих лаковых авто

девушки на учебной площадке...

Куда ты едешь, дура?!

Вы не замечали, уважаемые блогеры, что на работе все болезни, как и *заебало говорить: экзистенциальный* онтологический страх словно рукой снимает? И вообще: приходишь на работу, и в жизни начинается движуха. И если ты говоришь своей фройляйн, что на неделе предполагается корпоратив, она интересуется: "Опять до утра?", и ты гневно отвечаешь: "Что значит опять?" А она: "С хихикающими бабами?!"

Те временем Цхеидзе уже должен мне 350 рублей. И у него спрашивают: что же ты не торопишься домой к своей молодой жене? - "Она в шахматы играть не умеет".

Все фундаменталисты моего поколения вышли из Сида Вишеса ("No Future"), немножко из Сида Баррета ("...Мы должны пройти через дезорганизацию всех своих органов чувств") и совсем немножко - из героического эпоса, на который натаскивали нас в наиболее бесперспективных российских вузах ("Песнь о моем Сиде") - в хорошие вузы мы недотягивали.

Это я давно заметил. Все ультраправые 1970-х годов рождения прошли эту субкультурную инициацию: они дети постпанка, а не постмодернизма.

Мы не чувствуем ничего кошмарного в No Future, и именно поэтому в нашей среде всегда много фанатиков.

Жизнь

 

мечтаю о сигарной гильотине в стиле хай-тэк,

домике в Беловежской пуще, и чтобы меня на дрезине

повёз на работу философ Мамардашвили

 

Смерть

 

когда рядом с тобой проснусь охладевший

- не проснусь, проснись ко мне охладевшей -

проснись

 

***

Смърт

когато се събудя до теб охладнял
- няма да се събудя, събудиш ли се към мен охладняла -
събуди се

 

[ Пер. на болг. - М.Б.]

Анри Пиебалгс состоял внештатником в газете и подрабатывал учителем, обучая школьников на дому - они были с умственными отклонениями, а от таких, вы знаете, всего можно ожидать. Очень сложные ученики, прикреплённые к адаптивной школе. При первом же посещении одного из них Анри ударило током перед квартирой, потому что звонок болтался на соплях. В другом случае его встречала на пороге так похабно накрашенная ученица, что Анри становилось в течение урока страшно - не от мысли, что он бессознательно может с ней что-то сделать, а от мысли, что вообще с ней можно сделать при её очевидной глумливой готовности к попустительству.

Тем временем так совпало, что он сам занялся своим здоровьем - коллеги на основной работе это не стали бы отрицать, и если какая-то странная эмоция проскакивала у него, то ей не придавали особого значения. Например, увидит Анри в газетной статье слова: сахар-сырец, или: швейцарский кантон, и как-то странно усмехнётся - "Что за чушь!"

Но Анри больше удручало то, что несмотря на то что он начал заниматься своим здоровьем, тут же оказалось, что оно стало ему отказывать. Раньше при потеплении погоды у него немел мизинец левой руки, а теперь, когда он начал заниматься своим здоровьем, у него стал неметь вместе с мизинцем и соседний средний палец. При таком ходе дела у меня скоро рука отнимется, думал Анри Пиебалгс, а в курилке говорили, почему-то понизив голос: "Сердце", и смотрели на него после этого, как смотрят что-то знающие, но пока придерживающие в тайне люди.

Однажды во время урока с той самой смазливой девицей, когда Анри рассказывал ей о творческом пути Карамзина, у него случился приступ диареи, и он отправился в туалет, которым из-за того, что в квартире все выключатели были убраны под потолок, а спускающиеся от них шнурки невозможно было нащупать, он воспользовался в совершенной темноте. В квартире было тихо. Только слышно было, как шебуршит черепаха в гостиной в сухом аквариуме, которую он приметил уже давно. Анри вышел в коридор, держась за мизинец и по уже устоявшейся привычке растирая его, и потянул на себя дверь ванной. "Что за чушь!" - воскликнул он, когда за дверью увидел собершенно голую ученицу, ... и т.д.

(...) Слышали ли вы Брамса, дорогие блогеры и вольнослушатели? Музыка Брамса - почему она так напоминает веселье на кефирной свадьбе? Что вы молчите? Иногда полезно каждому делать паузы в своём дионисийстве.

 

Вечер над Алупкой. Август 2009 года
 

Уважаемые блогеры и вольнослушатели. Подписчики. У вас шпарят батареи в эту дивную осень? Можете не отвечать, тем более что у вас не получится. У меня в городской квартире шпарят, я даже их перекрыл. К сожалению, не вижу способа сделать так, чтобы они грели вполнакала, но и в этом нужды пока нет - завтра то ли 14, то ли 16, и метеослужбы уже четверговый снег отменили. Шпарят так, что у меня на подоконнике буйно зацвёл перец. Он цветёт белыми дюймовочными колокольчиками. Приходилось ли вам вспоминать, что Дюймовочка - от слова "дюйм"? У нас дюймами измеряют диаметры водопроводных труб и длину гвоздей. Как пресно. А на газонах во дворе выросли шампиньоновидные поганки, и я подумал, не пойти ли в лес на днях за опятами, сосед по даче, приснившийся мне, говорил, что это реалистично: опята в октябре. Или даже в ноябре.

Но которую осень собираюсь поехать в Кокошкино за галлюциногенными грибами, а всё как-то забываю. Я когда и был в последний раз, то так, из чувства товарищества. Было так же тепло и солнечно, приятель Владимир, очень одержимый парень из Калуги, указал мне место. А вы слышали, что сегодня "Аврору 911" прикрыли? Можете не отвечать. Это на Большой Дмитровке. Я поблизости подрабатывал студентом в полиграфической фирме, и мне тогда ещё говорили: "Аврора" - публичный дом, тс-с. Рядом с Госдумой! Какое гадство. Сколько лет прошло, после студенчества я опять там появлялся, волюнтаристски, с плакатом против Станислава Белковского.

Сегодня паршивый день.

В этом фильме Джемаля Шана - "8 дней Али" девушка говорит ему в пронзительной для турецкого кино сцене: "Ты хороший человек", и я спрашиваю себя - а мог бы тебе кто-то сказать такое же? - и мне становится нравственно стрёмно, несмотря ни на какие самооправдания, ибо никто не мог бы, знаю точно, такое сказать. Назвать положительным  - да, хорошим - нет. Такого человека, как я. Который сам по себе.

В сегодняшнем сне мне приснился дом, который был одновременно всеми домами, в которые я вкладывал когда-нибудь свой труд и душу: это был и мой родовой дом, и дом Женщины, С Которой Нельзя, и дом в Золотово и Алупке - трудно представить, как в одном доме могло соединиться столько аллюзий, но во сне все возможно. Дом заключал в себе все ныне существующие частные дома, на которых, если жизнь моя будет очень небесславна, будут установлены памятные доски: "Здесь жил  Рысаков" (однако здесь люди могут спутать меня с террористом, поэтому в табличке нужно будет добавить: ", ...не террорист" или: "Здесь жил другой Рысаков").

И словно В. пришел ко мне с претензиями соседей. Он взял меня под локоток и сказал что-то такое: "Вот ты начал дело вроде бы благое - чинишь крышу. Но куда вывел сток? - на участок к Х-вым, и почва у них заболотилась и сгнила ветла. Я не стал бы тебе советовать устранить эту неприятность, если бы добрые побуждения не заставили меня предупредить тебя, что меры Х-вых, все еще считающих тебя за чужака, административные или какие иные, вскоре могут последовать, я не говорю о уже существующих претензиях М-ых в отношении машины, которую ты по-прежнему оставляешь на дороге, а тем самым объезжающие ее дачники разбивают колею перед забором М-ых, я не говорю про твое манкирование общественных субботников, от которых ты откупаешься деньгами, и про то, что ты вообще что-то очень много стал наглеть и спишь до полудня и т.д."

Мы стояли на подворье, под ногами был снег. Если не раздавить этого человека прямо сейчас, подумал я, дальше будет хуже. Я препроводил его к калитке, которая так больно и радостно напомнила мне калитку отеческого дома, что придала мне сил, и я сказал В. тихо и спокойно, что уже начал отчуждение участка Х-вых в свою пользу, пользуясь связями в префектуре С.-П-го района, и что уже высаживаю деревья из ближайшей рощи вдоль своего забора, чтобы закрыться от излишне любопытных М-вых и в основном гражданки М-вой, которая ежедневно сушит свои подушки на мансарде, делая для меня неприятным вид на лес, и чтобы так затенить их землю, что она вся порастет мхом, и что я лишь в той мере здесь чужак, что никто не может быть до конца уверен, не куплю ли я их всех с потрохами, в том числе и самого В.