Ведь действительно: когда теряешь кайф от жизни, то говоришь - жизнь несправедлива, а имея его, не так часто говоришь, что жизнь справедлива. Да ты сам по ходу дела несправедлив сцуко. Ведь о справедливости, когда что-то просыраешь, ты говоришь скрепя сердце, но с в общем-то положительным чувством, тогда как о несправедливости - со злобным.

Я не мазохист, я просто люблю находить кайф, его теряя. Философы называют это безграничным приятием бытия. Я вот даже отношусь к этим людям - которые с радостным и безграничным приятием. Конечно, я задаю себе беспрестанно экзистенциальные вопросы, от которых озноб по коже, но в целом я как-то доверяю справедливому началу, что ли. К примеру, когда мне надоедает строить из себя несчастного холостяка, и я делаю так, что рядом со мной - моя благоверная. Это хорошо. Я даже допускаю, чтобы она попробовала посадить бордюрный цветок. Посадить семенем. Она надевает перчатки и спрашивает меня: а их надевать рифлёной стороной наружу или внутрь? Я спокойно отвечаю: наружу. И она сажает. И это хорошо. (Есть гринписовские собаководы: если у них доберман, то с висячими некупированными ушами, а есть гринписовские садоводы, и ним относится моя благоверная. Она слишком сопереживает растениям, слишком беспокоится за розу Мистер Линкольн - появились ли у неё почки? не замерз ли в черёмуховые холода кабачок Дядя Фёдор? Чтобы умерить её беспокойство, я отвожу её к водопроводной системе и показываю: вот полдюймовая труба, я срезал её болгаркой и вставил временную заглушку из деревянного клина, который я вытесал из обугленной в костре ветки, посмотри: на клине появился росток, и к нему перманентно поступает вода! Очень поэтому сомнительно для меня звучит, что надо беречь и любить природу, не губить её: да она сама нас погубит. Потом. Если захочет. Кстати, где это я сегодня прекрасное прочитал: "Профессор так же плохо умел читать природу, как английский в своём университете". Ах да, в сегодняшней газете.

А вот и другой пример. Придёт к нам в отдел Кирилл Яр-ский, приятный такой детина, обругает шефиню, внушая ей, что нельзя писать: "теннисистка Динара Сафина", потому что можно писать "президент Путин", но нельзя "бог Христос", а она (шефиня) артачится, говорит, мол, стандарты газеты должны быть соблюдены, но в результате, конечно, шефиня пасует, ибо Кирилл - какой-никакой там спортивный журналист, но он творец! Творца просто так по носу не пощёлкаешь, правда всегда будет на его стороне. Налицо торжество справедливости в ущерб стандартам, и это хорошо. У нас в редакции помимо обязательных репортёрских жидков, несложившихся поэтов, провинциальных гетер, алкашей, а также мрачных лесбиянок и мужчин в шортиках полно курьёзных личностей: как и везде, в кризис повыгоняли приличных людей, а набрали тех, кто подешевле - по объявлению. У меня сердце обливается кровью, когда я захожу в журналистский зал, где всеми отодвинутый стоит горшок с хлорофитумом С.К., я вспоминаю её слова: "Где мой цветок, там и я", хотя, конечно, она вряд ли вкладывала в эти слова какой-то особенный смысл, но всё равно, здесь надо согласиться, звучит красиво, поэтически. И это тоже хорошо.

Ночью приходишь домой, ставишь чайник, спохватываешься: нет чая. Завариваешь травяной крымский, уж нет к нему бальзама, да и бог с ним. И хорошо: вспоминается Хаос в Воронцовском парке.

В обморочной электричке сначала стоял долго почти до Мытищ бесштрафа, ловко приготовив под локтем пятьдесят рублей и прикинувшись ветошью, потом рассматривал читающую сарафанчатую девочку, потом другую, не в моём вкусе, слишком широколицую и со слишком пухлыми катринденёвовскими губами (иногда губы бывают пухлыми не от чувственности, а от глупости), потом вдруг увидел среди несчастной нашей российской пассажирской публики старушку-карлицу из фильма "Асса" Соловьева (я не обознался, потому смотрел этот фильм не менее 10 раз), потом отстоял небольшую очередь в кассе "на выход", рассматривая двух спящих бродяг (один из них постоянно почёсывался, и были видны его исключительно грязные трусы), заплатил 42 рубля, спустился в подземку, потом пришёл на работу и подумал, что тогда наверное, перестаешь тосковать по своему пропавшему домашнему питомцу, когда думаешь: а не завести ли щенка, который болтается на даче и которого местные грозятся к осени

Пример техногенности современного бытоустройства: сакральную печь в доме бесповоротно сменил холодильник. Он был бы напоминанием о магической теории вечного льда, если бы со временем и лёд в нём не исчез. Мещанина сменил потребитель, но последний перестал даже спускаться в подпол за соленьями.

Острые приступы страха смерти на этой достаточно тоскливой неделе. Стремишься вроде создавать себе разгрузочные дни, накапливать энергию, а ночью вдруг сверкнёт в темноте перед глазами: до момента, когда, подобно деду, стиснув челюсти, произнесёшь: "Кранты мне" и отвернёшься от всех - несколько пятилеток. Удобно пересчитывать жизнь учёбой в институте, не кукушкой, нет: однажды твоя девушка - городская, под винными парами, растроганная соловьиной ночью, задала этот суеверный вопрос, а ты ждал с терпеливой усмешкой, потому что знал, что кукушка в той стороне леса - занудная, и разве что делает небольшие паузы - так, чтобы набить себе цену, чтобы сердечко чьё-то забилось тревожно; птицы вообще поют или токуют самозабвенно, я много раз проверял, подкрадываясь к тому же соловью безлунной ночью. Странно, что этой ночью так переполнена грудь, ведь на небе едва прорезавшийся серпик и цветут каштаны - сколько раз собирался принести их в дом, а всё народ рядом толчётся. А стоило бы: гостиная вся прокурена, сколько раз говорил себе - не курить в гостиной.

В условиях города, в пресловутой оторванности от вечного - гор, звёзд, возобновляемой жизни растений - необнадёживающая бессчётность.

Вчера ночью дождь шёл в Тбилиси, сегодня в Днепропетровске, завтра, видно, и в Москве будет гроза. Вероятность этого столь же велика, как то, что если твоя девушка вплотную занялась пролечиванием зубов, то значит, собралась беременеть и рожать.

Пользуясь техническими сбоями, не сел ночью за компьютер, а взялся за чтение бумажной книги. На такое себя нужно натаскивать. Мой отец в Монголии собирал библиотеку, я спрашивал его: когда ты будешь всё это читать? Он говорил: когда выйду на пенсию. На пенсию вышел 6 мая, а книги устарели, потому что были конъюнктурными, и переехали на дачу. Некоторые служат подпорками разваливающегося дивана. В основном саги. У меня до сих пор трогательное отношение к дачным книгам и дачному печатному слову. Я даже газеты сжигаю с оглядкой. На золотовской библиотеке я гадаю. На пепелище прошлогоднего костра ворошил пепел иностранной прессы, а потом удобрил им землю под английский газон.

летом, когда из одежды на тебе в общем только футболка и джинсы, - почему-то именно летом возникает позыв респектно одеться - хорошо, пусть не респектно, но с эффектным аксессуаром, чтобы помахивать им в воздухе или легкомысленно его пристраивать, сидя за столиком в кафе (за таким занятием хорошо импровизируется разговор), - в какой-нибудь шляпе, например, хоть и крымской соломенной, - и вот, выйдя в город, начать нужно с трамплина, а трамплин - на Воробьёвых горах, там деревянные трапы, там смотровая и изумительная тишина. Потом сесть на теплоход и миновав ЦПКиО сойти на деревянный причал у моста и побродить под стенами Новоспасского монастыря: пруд расчистили, берег укрепили и цветёт сирень; потом подняться по улице с масонским названием Большие Каменщики мимо несуществующего уже кафе "Сказка" и торца дома, на котором можно прочитать строчки Маяковского, на Таганку. А на Таганке, привычно зацепив взглядом толкучку филателистов, сбежать уже с горки по Верхней Радищевской к "Иллюзиону".  А далее, подождите, за "Илюзионом", за мостом - лазоревая церковь справа, пустоватый сквер слева, пустоватый оттого, что разбит перед громадой высотки у реки, и оттого, что невдалеке дребезжат трамваи, уходя на другой мост. И здесь уж не знаю у кого какие ассоциации и воспоминания, я сейчас не о них и не о где только не воспетой "Пельменной": нужно двигаться дальше, бездумно, чтобы как можно больше ухватить. Мало ли с кем там и здесь сидел, мало ли в какие лавки, подвалы и полуподвалы заходил? Узкую улицу к Славянской площади я не люблю, она суетная, вся в дешёвых забегаловках и рецидивах купеческой Москвы - бездарных гастрономах, и прохожу её быстро. А со Славянской - хоть на Варварку (но там уже делать нечего - там первый на пути вырванный зуб Москвы), хоть вверх по скверу и через героев Плевны, через подземный переход и по шумной дороге с видом на Политехнический - к Кузнецкому. А на Кузнецком можно посидеть в "Пирогах". Куда идти дальше, я не знаю, потому что ещё не ужинал, да и вообще: я сообщил сверх того, что вы меня спросили: "Как добраться до "Иллюзиона"?".

Три последних сна были не только не в формате моральной неустойчивости, но и не в формате замещённости, а были словно насмешки над этими форматами и пустили корни в действительность.

В первом я спешу в институт, где должна состояться предзащита монографии и меня ждут антисемит Сохряков и космополит Жаринов. Ассистентка, взволнованная и красивая, кавказских кровей, встречает меня на кафедре и провожает в сад, в котором из угла в угол ходит профессор Гугнин. Он собирается мне что-то сказать, но мне достаточно вольтеровского контекста, в котором мы находимся: предзащиту я считаю состоявшейся.

Вскоре я случайно обнаруживаю, что мой дневник в тот день, когда я должен был запротоколировать этот сон, посетила упомянутая ассистентка, а точнее, прототип её.

Во втором мне приснился Артаксеркс в образе далматина - Стивена, потерявшегося несколько лет назад.

После этого в следующую ночь я слышу крики кота во дворе, но лежу не шевелясь. Я достаточно нашастался по дворам в тщетных поисках.

В третьем я выиграл бой ввиду явного преимущества. Как в моём первом реальном поединке в одной спортивной школе, тренер противника выбросил на ринг полотенце. Бой, начавшись, не состоялся, а результат не удовлетворил меня, и я никому не сообщил о нём.

Утром в новостях узнал о беде Тайсона. Я очень жалею, что мой сын, в отличие от меня и деда, занимается командным видом спорта, где выигрывают не бои, а матчи.

На Юге бывший президент встал рано утром, оделся во всё чистое, поцеловал жену и детей и в 5.40, последний раз тронув наддверный колокольчик, вышел из дома в горы, где сбросился в пропасть. А потому что нынешний ему всё время говорил: "Что-то ты намармеладничал с Севером, смотреть на тебя противно!"

А на Севере решили вырыть 10-километровую яму, запустить в неё 5-6-килограммовую шашку плутония (что эквивалентно примерно 15-20 килотоннам тротила), да и подорвать её: посмотреть, что выйдет. Вышло хорошо - около 4 баллов по Рихтеру на материке и очень ровные концентрические круги, расходящиеся от эпицентра.

В сладострастие погрузиться легко: идёшь по рынку, а там девушка примеряет туфлю. Примеряет-то туфлю, но поднимает юбку, чтобы видеть, как это смотрится НА ВСЕЙ ноге. А потом идёшь на работу и начинаешь автоматически думать о технической простоте в такую погоду... Хуже воровства!

И всему этому ласковому паскудству, выражаясь языком книги, которую стараюсь читать в метро, потворствуют мужские взгляды.