Вот, если с рыжими котами мне в последнее время везло, а с персиковыми нет, я уже теряюсь, что мне в результате достанется - золото или низкосортная розовая глина, которая раскиснет при первом ненастье. Однако что мне, сыну Петра (по-гречески это камень), удавалось добывать из минералов и камней? - медный колчедан в заброшенных шахтах и на терриконах под городом Донской, кварц, намытый рекой Тола под городом Улан-Батор, или осколки псевдоянтаря на Куршской косе, - а она просит, даже требовательно просит, хотя бы тёмных опалов, особняка Рябушинских или хотя бы точно такой же сирени, растущей под окнами этого особняка (хех, или мои объяснения выглядят как отмазка, или недолга девичья память, но в который раз я говорю ей, что дом, в котором  старообрядческая молельная и последний обитатель которого не выходил на улицу, предварительно не загримировавшись, - проклятый дом). Я  не брезгаю теми крохами, которые достаются мне, а если надобно -  урываю мякину. Чередование "хозяина в себе" и "вора в себе", если использовать философический язык, чрезвычайно веселит меня. Быть вором - это значит, пользуя чужую вещь, прижизненно испробовать вкус реинкарнации. А быть хозяином - это быть перманентно неинтегрированным. Здесь простой складской расчёт: человек, с одной стороны, - тара всех вещей, с другой - на входе жизнь его как будто оценивается как брутто, на выходе - как нетто, поэтому я часто задаю себе вопрос: существует ли что-нибудь вне тебя, Рысаков? и отвечаю: нет, не существует. Не потому, что мира вовне нет, а потому что его во мне много. Вот объявился один мой старый друг и заговорил со мной, и заговорил о философе Мамардашвили, о его лекциях о Прусте, и увидел я, что друг мой, наиболее верный из всех тех, кто родом из детства, остановился на всём грустном, что было в наши школьные годы - на Прусте и т.д., и врождённая стыдливость не позволяет, а потомственная неделикатность толкает меня сказать: в этом доме есть настоящий грузинский чай? есть настоящее можжевеловое варенье? есть настоящая араукария в парадной? Итак, Мамардашвили - в печь, Бродского - в печь, Гессе вместе со всеми конъюнктурными гуманистами - в печь, в домну. Всех господ - радетелей общечеловеческого, всех общечеловеков - в очищающий огнь. А то что же это получается? Мы - разные, говорят атлантисты. Нужно воспитывать в себе и других понимание этой разности. Но ежели я, грешным и наивным образом, стремлюсь к совершенному пониманию, я достигаю естественной мысли о розни. Я умозаключаю, что мы разные до безобразия. Что мы живём в новом Вавилоне, который надобно сокрушить немедленно. Что к акциям содомитов (на всякий вес есть противовес) должны быть беспощадно применены меры физического воздействия (безусловно, под ограничительным оком МВД) - силами, например, "стальных магнолий", этих воинствующих московских валькирий. Правильно было бы бить битами педерастов именно им. И нам не нужны дауны в школах со здоровыми детьми. Не нужны плодящие этих детей алкоголики, попрошайки ("досадно давать им, досадно не давать"), распространяющие болезни бродяги, ничего не смыслящие в земледелии азиаты-дворники, не нужны невежественные южане, - ведь мы не ждём, когда всему этому положит конец явление, называемое ласковым греческим словом апокалипсис, что в переводе означает "открытие", - мы его открываем.

Я остыл к тебе, а точнее, к твоему исчезновению в первый майский ливень, когда перестраховщики-метеорологи объявили штормовое предупреждение, и я машинально подумал об ограничителях на форточках ( - Крепки ли твои ограничители? - О, мои ограничители отменно крепки) и немашинально - о том, что золотовские саженцы наконец оросит небесная вода ( - Небеса, сегодня я видел суетливого инока, попрошайничающего в вагонах на кольце метрополитена. Это противозаконно. Уничтожьте его) после воды скважинной, ибо мёртвая подземная вода деструктивна, как ненависть, потому - да здравствует жизнь, да здравствует живая вода, которая, как любовь, требует форм и которая, правда, тоже уйдёт в песок; я перевидал несколько рыжих котов, да ещё ко мне приходил чёрный, наверное, твой друг, - чёрный и, как говорят, с белой манишкой, осторожно и нагло просился в гости, я однако был озабочен борьбой с птицами, потому что, посадив розу Мистер Линкольн, засеял газон: протянул на колышках чёрные нити, развесил на войлочной вишне ёлочную мишуру, которую мне дала ЖЕНЩИНА, С КОТОРОЙ НЕЛЬЗЯ (дождика у ней не оказалось; его, как пояснила она, БОЛЬШЕ НЕ ВЫПУСКАЮТ), таким образом, жду газона, чтобы его по-чеховски, по-мещански, по-крыжовничьи блюсти, а что ты думал? - я ещё не знаю, буду ли позволять по нему ходить (шутка) - он дался мне нелегко: в средней полосе, в этой нашей зоне рискованного земледелия даже газон всходит не менее трёх недель, а вишня только вот-вот распустилась, но к слову, тут же и зацвела, что заставило меня вспомнить о сакуре (из года в год в мае меня преследует образ сакуры, знакомой мне по редким фотографиям, но я предполагаю наверное, что хлопчато-бумажные облака - застывшие взрывы конфетти - наших вишен не меньше захватывают дух), черёмуху я обкорнал до неузнаваемости и сделал из неё гигантский бонсай, чтобы через скелетные ветви этого бесполезного в сущности дерева было видно поле, выжженного и уже зазеленевшего, где на горизонте стоят два кудринских дома: один - ЖЕНЩИНЫ, С КОТОРОЙ НЕЛЬЗЯ, другой - родственников одного известного кинематографического актёра, который в расцвете молодости погиб в горах при сходе лавины, выходит, злосчастные метеорологи его вовремя не предупредили, и то сказать: трагическая смерть хороша, а более всего хороша смерть, которая бесследна

"Рыжий кот - на золото" (пытарь Бакирка).
[Бакирка был пытарем - пытал клады... были и пытари одержимые, которым ничего на свете не надо, лишь бы шариться по глухим урманам, искать брошенные вертепы, долбить каменистую землю тяжелым заступом в безумной надежде откопать счастье, славу, удачу. Бакирка был из этих.]

В столице же вместо соловьёв, проснувшись, слышишь Соловьёва - с какого-то радио его ещё не выжили, и он вещает из открытого багажника авто во дворе.

Прошёл дождь. Когда он начинался, я думал сквозь сон: что это? - скворчит на кухне яичница или обетованный майский ливень?

Я не довёз до Золотово купленную на симферопольском развале кассету с советскими маршами, хотя грозился, что весь посёлок будет слушать их в праздник. Чтобы дать мне комфортно копать, она ушла пить вино в гости к сестре, то есть к ЖЕНЩИНЕ, С КОТОРОЙ НЕЛЬЗЯ. Вечером я примкнул к ним: там была баранина и "Анкор, ещё Анкор". У Ромашкиного пруда собралась местная шобла на внедорожниках, разожгли костёр, пели песни, которые потом слышны были уже и из моего посёлка. Когда совсем стемнело, по деревне проходил гармонист. Я вкрутил лампочку в фонарь на крыльце и занимался ротациями в саду ЖЕНЩИНЫ, С КОТОРОЙ НЕЛЬЗЯ, исправляя ошибки штатного садовника. В частности, я пересадил тую в тень, смородину на солнцепёк, а элитную сирень - к калитке.  

И вот, закончив работать раньше, чем прежде, я сел в сергиево-посадскую электричку на Ярославском вокзале (в буфете мне хотели всучить просроченную нарезку сервелата), доехал до Хотьково, потом до Кудрино на такси (тариф подняли, несмотря на то что грунтовую дорогу накануне выровняли грейдером, или бульдозером, но таксисты теперь щедро раздают дисконтные визитки). Из Кудрино я всегда иду пешком, мне под горку: у помойки и трёх берёз открывается вид на Золотово, так отрадно увидеть свой дом издалёка. И потом при ясной полной луне снова копал. Впервые в жизни я слышал, как в лесу, в пронзительно прислушивающейся тишине, всю ночь напролёт пела птица. Под утро, обессилев, завалился спать почему-то в детской комнате на первом этаже.

У нас, на севере, лишь только распустилась войлочная вишня.

Это кажется странным. Мы бежали по городу, опаздывая на работу, наш путь пересекал трамвай. Дальнейшее передвижение мы осуществляли подобно странным людям из норвежского фильма, который называется, кажется "Нортон", то есть мы скатывались на подручных средствах по ледяной улице. Думается, что проникновение Скандинава в область моего подсознательного объясняется тем, что однажды за моей демагогией о трансцендентных негативных медитациях, когда мы пили пиво на площадке перед Киноцентром среди крыс, бомжей и жулья, но с видом на Белый дом, я перехватил его взгляд, в котором читалось, что нет никаких трансцендентальных медитаций - всё это туфта. Есть глазливость. Обходите людей зеленоглазых стороной.

Отправил поездом "Москва - Севастополь". На Курском вокзале наблюдал за теневыми личностями, слушал разговоры потрёпанных проводниц (всё старые песни о Юле и Ющенко) и, конечно, заблудился в подземных туннелях, выйдя чуть не к театру Гоголя, самому безумно задвинутому театру в мире (на задворках вокзала). Человек на вокзале - словно потерявшаяся собака. Дезориентируют запахи. Передаётся общая нервозность. Возбуждает возможность прыгнуть в поезд и уехать, благо аванс в кармане. Кажется, я ни разу в жизни не проезжал железной дорогой без приключений. Даже ребёнком вёз из Монголии в специально изготовленном фанерном ящике контрабандный кактус. Повстречал двух или трёх беременных женщин. Зашёл в хозяйственный, купил две банки краски, замок, фиксатор для форточки и три электрические розетки. Приятно проходить парк: играет музыка. Не медь, ясно, гремит, но и то хорошо. Девки. Даже при объективном взгляде на голые ноги, часто небезупречные, ударяет током. Гипер гипотетическое желание немедленной разрядки. Эта весенняя обострённость началась не далее как два дня назад. До этого из-за возни с цветами, фантастически разросшимися на подоконнике, из-за работы не замечал всего: однако цветут и вишня, и жасмин, и вот дождь как будто начинается, а в моём бункере ещё можно найти лёд. Возле "Якитории" в палисаднике камни покрасили золотом. Немного поискал кота и подумал (всю ночь мечтал об Освенциме для комаров): разбуди-ка меня в три.

мне милее всего суккуленты

их феерические розетки 

среди иссиня-белых камней, как помёт птиц

самых разных: маститых и колониальных

понимаю: грубо ценить их листья

мясистые, волокнистые, малахитовые

или восковые

но как явственна пробивная сила растений

когда горы пикетируют корни

много путешествуя

я озирал с возвышенностей

утопленных в лиловом багульнике ли

или покрытых тенями лиственниц

и ливанских кедров

нетронутые кущи Семирамиды

лагуны с непуганными сомами

целинные степи буранные полустанки

потом грыз гранит науки

как вы, камнеломки,

чтобы погрязнуть в барах

закусочных

вроде "Граблей" на "Новокузнецкой"

или "Шоколадницы" на "Новослободской"

чтобы тушить окурок о пакетик с чаем

вчерашняя лимонница, ящерица и фрагмент

разбитого в русской Швейцарии

японского сада напомнили мне

об эдельвейсах Азии и хладнокровных амфибиях

(пер. Д.Р.)