Четыре с половиной века назад Иван Грозный сумел создать новый тип террористического режима: террор, основанный на принципе самообслуживания. Его ноу-хау заключалось в следующем: он лишил народ свободы, довел до крайней нищеты, а взамен воли и хлеба дал рабу право стучать на хозяина. Кто ж от такого сладкого права откажется? И «потянулись к царским палатам сонмы изветников из домов боярских и хижин… слуги доносили на господ своих, господа же не смели глядеть на рабов и искренне говорить между собою».

Получилась идеальная, до сих пор не устаревшая система рабской взаимозависимости всего общества сверху донизу. А правил Иван Васильевич, между прочим, пятьдесят лет и три месяца, а после него еще семь лет царствовал Борис Годунов, бывший опричник и зять Малюты Скуратова. При нем доносчика, особенно из холопов, щедро награждали и в том случае, когда жертве удавалось доказать, что ее оклеветали.

Так русского человека приучали ябедничать и достигли в обучении таких феерических результатов, что в конце концов власть, чтобы в один прекрасный день не проснуться в безлюдной стране, была вынуждена принять суровые меры, способные обуздать неистово стучащих друг на друга подданных. В 1649 году в Уложение была внесена специальная статья, та самая, по которой доносчику полагался первый кнут, а если под кнутом он винился в напраслине, его отдавали «тому, чей он человек». После чего, полагаю, недавний кнут казался ему пряником.

Очередная эпидемия едва не поразила державу при Петре. Ее спровоцировал указ 1715 года, согласно которому крепостной, донесший на барина, тут же, «не отходя от кассы», получал от государя вольную. Народ возликовал. За такую награду не жаль было и спину. Стены дворцов, теремов, усадеб снова заросли ушами, словно плесенью.
Но правящий класс, промокнув смертную испарину, поднапрягся и нашел спасительное решение. Всем языки не вырвешь, барабанные перепонки не проткнешь, да и зачем портить и терять необходимую в хозяйстве рабочую силу, если есть куда более верный способ и оглушить ее, тем самым обезвредив, и сохранить: заговорить на непонятном для рабочей силы языке.

У меня есть подозрение, что весь этот перформанс с вольными был хитрой уловкой царя-реформатора с целью ускорить европеизацию российской элиты. И ведь ускорил!

Неповоротливое русское дворянство, изъяснявшееся с трудом и на языке своем родном, бойко залепетало по-французски. К чужой речи потихоньку само собой подверсталось все прочее: и лицо, и одежда, и мысли, а в перспективе и Сенатская площадь.

Черта с два декабристы до нее б добрались, если б продолжали говорить на одном языке с челядью! Вот так национальный порок в первый раз сыграл в русском обществе роль катализатора просвещения и прогресса. В первый, но не в последний.

В декабре 1919 года В.И. Ленин подписал декрет «О ликвидации безграмотности среди населения РСФСР». Все граждане в возрасте от восьми до пятидесяти лет, не умеющие читать и писать, обязаны были сесть и научиться. А все граждане любого возраста, умеющие читать и писать, обязаны были встать и научить. Уклонение и с той, и с другой стороны квалифицировалось как саботаж, и виновные лица привлекались к уголовной ответственности.

Но, несмотря на титанические усилия, завершили кампанию лишь к началу 1934 года. Вместе с ней завершился и основной этап подготовки к террору, к террору а-ля рюс, террору на самообслуживании, при котором главной заботой режима было: бесперебойно обеспечивать массы бумагой и чернилами. И действительно, не Средние века, чтобы орать по площадям «слово и дело». Иной размах, иные цели — индустриализация, электрификация, Беломорканал.

Между прочим, большевики своих намерений и не скрывали. В том же декрете четко сформулировано, зачем им, собирающимся строить то, что они и построили, понадобилось ликвидировать неграмотность: для того, чтобы «весь советский народ» мог «сознательно участвовать в политической жизни страны». А, как известно, в тоталитарном государстве писать доносы — единственный доступный народу способ «сознательно участвовать в политической жизни страны». Так что все по-честному.
Дальнейшее было делом техники: процессы, «Смерть вредителям!» и доносы, доносы, доносы, в основном написанные корявым почерком.

Постепенно почерк улучшался: плоды всеобщего среднего и бесплатного высшего (кстати, на мой взгляд, в СССР и бесплатное высшее было заточено под режим массовых репрессий, по крайней мере в том смысле, что он обеспечивал наличие свободных мест для лавины выпускников, а едва режим рухнул, и сразу стало непонятно, куда девать всех этих ИТР, МНС и т.д., и т.п.).

Лет семь назад на российских кухнях, без усилия восстановив утраченную привычку, недемократично зашептались. О том, что вот-вот будет то ли принят закон, то ли издан указ, обязывающий всех сознательных граждан сообщать в налоговую службу обо всех несознательных гражданах, совершающих подозрительно дорогие покупки или вообще живущих подозрительно хорошо для честных налогоплательщиков.

Дееспособное население затосковало. Никто не сомневался — сознательные граждане не подведут: миллионы рук потянутся к перу, перо — к бумаге.

А поскольку о ту пору честный налогоплательщик как нежизнеспособный вид на территории государства не обитал в принципе, то новое раскулачивание обещало принять моровые масштабы, несравнимые даже с последней советской кампанией по борьбе с нетрудовыми доходами, когда в рекордно короткие сроки, за несколько месяцев 1986 года, исключительно с помощью бдительных соседей и сослуживцев были обнаружены и посажены сотни тысяч «спекулянтов» и подпольных миллионеров.
Но ничего такого не случилось.

По статистике ФНС, количество сигналов от добровольных осведомителей едва дотянуло до пяти процентов от общего объема зарегистрированных заявлений. К сегодняшнему дню они выросли до семи процентов. Комические цифры для страны с хронической манией доноса.

В 1711 году Петр Первый учредил институт фискалов, чтобы с их помощью обуздать казнокрадство, произвол и коррупцию. Затея с треском провалилась. Нет, царевы изветчики не бездельничали. Они стучали не покладая рук, но стучали не на тех, кто много воровал, а на тех, кто мало платил. Мало платил конкретно им.

Думаю, история повторилась, с той разницей, что триста лет назад речь шла о некрупной конторе: не оправдала, проштрафилась — оборотни, не оборотни — колом проткнули и забыли. Сегодня же мы можем поздравить себя с тем, что свободный рынок коррупции одержал полную и безоговорочную победу над, казалось бы, неукротимой стихией народного доноса на всей территории государства Российского.
©