Люди с телевидения, с Первого канала, с «России», с НТВ, никогда не будут ради собственного удовольствия смотреть то, что сами производят. Режиссёры, операторы, сценаристы, корреспонденты – все в один голос это говорят. Телевизионные профессионалы - они потребляют исключительно принятую в их кругах хорошую литературу и смотрят только хорошее кино. То есть, получается, есть кто-то другой, для которого можно производить дрянь. А есть мы, которые совсем другое потребляем. У нас и одежда не с рынка, и поездки не в Хургаду. Вообще, отделение себя от других – это фашизоидность. Такое восприятие провоцирует разделение общества на чистых и нечистых, где мы всегда остаёмся чистыми, а они – нечистыми.

Телевизионщики обычно на это отвечают: не нравится телевизор – выключи. Но как выключить, если в провинции телевизор – это едва ли не единственный доступный способ развлечения и единственный способ получить информацию из большого мира? Центр Левады ежемесячно делает опросы. 90 процентов населения смотрят телевидение каждый день по 3-4 часа, а по выходным по 4-5 часов. То есть, практически всё свободное время. При этом совершенно не значит, что смотрят с восхищением, - напротив, смотрят, скорее, с неудовольствием, недоверием, и постоянно брюзжат по поводу увиденного. Кстати, этот модус очень интересен: не нравится, но смотрю, не доверяю выборам, но участвую в них (чтобы хуже не было), не нравится страна, но живу (и не позволяю другим её критиковать). Это модус жизни людей, которые не до конца управляют собственной жизнью, а может, вообще не управляют.

При этом объединяет людей отрицание. Как в России построено то, что социологи называют коллективной идентичностью? На противопоставлении тем, кто не мы, - по этническому принципу, политическому. Этими «они» могут быть успешные люди, китайцы, евреи. Похожий механизм действует и среди телезрителей. Представьте ситуацию: она придёт на работу, а там кто-то скажет: «Матвеевна, а ты вчера 23 серию смотрела?» Если скажешь «нет», то сразу окажешься чужой. При этом нужно понимать, что есть общества, где существует презумпция того, что другой человек – он не чужой. В парижском, лондонском метро тебя не расталкивают злобно локтями, а наоборот: помогут выйти или войти, если ты замешкался. У нас в обществе изначальная установка: все чужие. И требуется очень большое время, чтобы стать своими.

От одного редактора с канала «Россия» как-то услышал такую фразу (у них внутри редакции существует своя внутренняя шкала дерьма): «Петросян – это допустимое для нас дерьмо, а программа «Максимум» с НТВ – до такого мы уже не опустимся». В курилке у них все стоят и говорят: ну какое же мы сейчас дерьмо в новости поставили, а вчера какое! При этом все всё понимают, в том числе и Добродеев.

Несмотря на это, считается, что работа на телевидении – это успех. Работая на ТВ, ты чувствуешь, что находишься в центре жизни. Как сказала одна девушка с ТНТ: «Телевидение для нас – это уход от реальности. Это живой организм, и мы позволяем нами пользоваться». Получается, насыщенность жизни – это компенсация за то, чем ты вынужден заниматься. Важнейший признак современности – дикая трудоголия, доведение себя до состояния полного исступления и сумасшествия на работе. Это делается для того, чтобы сохранить ощущение, что в жизни всё кипит. Как на велосипеде: пока крутишь педали – едешь.

В начале 30х, когда переламывали хребты советским интеллектуалам, Виктор Шкловский писал о том, что аэросани могут преодолеть большую полынью только на скорости. Его общество по изучению поэтического языка, которое первым в России поставило перед гуманитарными науками настоящие теоретические проблемы, - они пришли в науку революционерами (кстати, молодые телевизионщики тоже говорят, что закончив институты, они шли на телевидение делать революцию, улучшать его, а попали на завод, который их перемолол). Но скоро почувствовали, что время схватывается, как цемент, что люди ориентируются вовсе не на новое.

И сегодня есть это ощущение. Ощущение того, что всё уже схватилось. В 90х какие перспективы открывались, какие тогда были свободы? Сейчас нет и сотой части. Стабилизация – вот ключевое слово 2000-х. Нормализация, укрепление вертикали, порядок. Одновременно начали монополизировать и вычищать средства массовой коммуникации. В «Известия» посадили партийного человека, «Комсомолку» купил Газпром. «Ъ» тоже продан. Конечно, это связано с предстоящими выборами. Но не только.

Устраняются какие-либо другие точки зрения на будущее. Какая может быть полемика, если вторые люди в государстве объявляют, что все, кто ведёт полемику, - это пятая колонна и шпионы? Власть занята успокоением: всё в порядке, Россия – нормальная страна, у нас стабильность, нам наконец-то возвращено место в большом мире, мы входим в «Большую 8». И у СМИ сегодня такие же задачи. Они занимаются умиротворением. Отсюда и юмористические передачи. Петросян. Вернулось слово, которое, я думал, навсегда ушло из масс-медиа: позитив. Надо давать позитив. Сколько можно критиковать? Хотя, на мой взгляд, задача СМИ даже не в том, чтобы критиковать, а чтобы понимать и разбираться.

Молодой специалист с СТС рассказал, как рассуждают его друзья: «Год буду подстраиваться, вписываться в формат. А потом, когда у меня уже будет авторитет, я буду только 2 дня в неделю заниматься мерзостью. А остальные пять дней буду заниматься тем, что мне нравится: снимать кино, писать настоящие сценарии, книги». То есть, объяснение такое: с вами работаю не я, а моя кукла. Но только, как говорили в фильме «Доброй ночи и удачи», «если ты крякаешь, как утка, и ходишь как утка, - ты и есть утка».

Это очень распространённая ситуация. Вот мы с вами открываем издательство и планируем так: издадим пять бестселлеров, которые продадутся хорошими тиражами, а потом на эти деньги начнём издавать любимых авторов. Но есть железный закон: тактический курс на понижение всегда становится стратегическим курсом. И нельзя уже вернуться к тому типу отношений, установок, с которых вы начинали.

-Помнишь, мы же договорились только на один сезон издавать дерьмо?
-Да погоди, давай ещё денег заработаем!

И пошло. Социальные отношения необратимы. И возможности вернуться к своим прежним стремлениям уже нет. Нельзя сделать выбор, а потом притвориться, что этого не было.

Интересно, что многие сотрудники центральных каналов посмотрели фильм Клуни «Доброй ночи и удачи». Всё тот же редактор с «России» сказал: «Если такой сильный человек, как этот журналист Эдвард Мюрроу, и найдётся, то никто его не поддержит. Я знаю, в курилке – это одно, там можно сколько угодно обсуждать, какую фигню мы показываем. Но если я это скажу открыто, то никто из них меня не поддержит».

Власть дует сейчас в ту же дудку: не допустим раскачивать лодку, мы должны сплотиться вокруг нашего вождя, вокруг президента. Выстраивается закрытая система – вот почему 95 процентов всех наших объединений (новый университет, журнал, социологическое общество) становятся подобием этой системы, закрытой консервной банкой. Откроются – исчезнут. Не откроются – начнут гнить изнутри. Сейчас существует только искусственный уровень объединений: у нас богатая история, у нас есть Пушкин, мы победили в войне, а у других ничего нет. Одновременно есть и другие мы – маленькие бесправные, которые ничего не могут, и ни на что не влияют. Это хитрое раздвоение, позволяющее ускользать от однозначности выбора и ответственности, составляет жизненную стратегию человека в России – будь он в пиджаке Brioni или в гимнастёрке.

Я сейчас читаю книжку композитора Мартынова. У него такая идея: великая музыка осталась в прошлом, мы живём в эпохе «пост». Это идёт от ощущения конца времени композиторов, конца мира, конца истории. Люди живут теперь только в коротком времени. Не ставят себе дальних целей, устраняют со своего горизонта те вещи, те значения, образцы и формы поведения, которые или уходят в прошлое, или чреваты какими-то последствиями в будущем.

Это ощущение пост-времени присутствует везде. Даже в женских журналах: сегодня ты можешь быть Одри Хепберн, а завтра – домохозяйкой, послезавтра – отвязной девушкой. Видимо, закончилось время устойчивого общества с чётким устройством. Быть Хепберн невозможно в реальном мире, но можно в виртуальном, который вам не сопротивляется, который вы с помощью своей фантазии можете переворачивать, изменять – с ним ничего не произойдёт. Я бы его назвал симулятивным миром. Симулятивный продукт не рвётся, об него невозможно обрезаться.

В этом мире можно многое: проиграть, попробовать то, на что не решаешься в повседневной жизни. И главное – здесь тебя не ждёт вина, раскаяние и всякие такие штуковины. И нас начинают окружать всё больше и больше таких миров. Не только телевидение.

Автор: Борис Дубин
(переводчик англоязычной, французской, испанской и латиноамериканской, польской литературы; преподаватель социологии культуры в Институте европейских культур РГГУ и Московской высшей школе социальных и экономических наук; руководитель отдела социально-политических исследований Аналитического центра Юрия Левады («Левада-Центр»)