Два дня назад у брата было день рождения. На ассоциациях вспомнился фильм «Нежный возраст». Чуткий режиссер Соловьев (не тот, который «кремлевский соловей у барьера») в 2000 году снял фильм об усталости нестарого мужчины. Тридцатилетний мужик, делающий в любой стране все - строй, вещи, кино, музыку, детей, умаялся и тяжело дышит на обочине жизни.
Распирающее все габариты количество жизни в России не так давно обвалом перешло в качество: денди стал в одночасье опустошен и философичен без позы. Как справедливо заметил тот же Соловьев, среднестатистический мужчина в районе тридцати держит в памяти хотя бы один пестро-слякотный огневой бой, одну смахнувшую в глянцевый рай малютку Дженни, одну травматическую хирургию, пять спаленных работ, двадцать переходов на зимнее время, брошенную школу, "бэшную" статью, комендантский час, пруд с лебедями, сирень с танками, дивную малознакомую наяду в каком-то случайном нетрезвом бассейне, шальные и славно размотанные деньги, нищенство по Парижам, крытые зеленой сопливой краской милицейские обезьянники, раскаленные крыши, несущуюся навстречу ночную трассу, рыжий медицинский шнур, стягивающий левое предплечье, пионерский галстук с измочаленными хвостиками, черную розу, эмблему печали, и красную розу, эмблему любви.
Словом, почти все, что необходимо человеку, чтобы в шестьдесят откинуться на подушки и рявкнуть: ох, я и пожил! Пять баллов. Жизнь удалась. Вот только один момент: человеку всего тридцать один.
У среднестатистического мужчины в тридцать один уже аритмия, проседь, плохой сон от гигантских объемов экстерном переваренной информации и три шрама в разных местах, причем только один из них аппендицитный. В год он несколько раз идет за гробом ровесников, треть из которых умерла своей естественной неестественной смертью, что тоже не вдохновляет. На сходках, пати, новогодьях, институтских собирушках его окружают женщины, с которыми он в то или иное время состоял в интиме, и их нежная чужесть, теплый дипломатизм и дымчатая насмешка напоминают мемуары забегавшегося артиста-полустарка: и эта радость уже не в радость. Или не всегда.
В "Сказке о потерянном времени" победили злые волшебники и, запустив стрелки колесом, обкормив фейерверками, оставили с седой бородой в двенадцать мальчишеских лет. Конечно, в отличие от зубрил иных веков рядовому оболтусу 90-х есть что вспомнить. Сгущенная сказка, страшная прусская и пушистая шведская, рухнула на его голову, как патронный ящик на парашюте на башку беспечного Ивана из упомянутого фильма.
Глупые антинаучные выдумки взрослых - Канн, Диснейленд, смерть, секс, видео, негры, бандиты, PLAYBOY, кокаин, торты со взбитыми сливками и пятиэровые монетки - материализовались в одночасье, грея иллюзией вечного передоза, девятого вала, горько-счастливой колотухи форевер и уча ценить вчерашнюю, тающую на глазах коммунистическую сказку, тоже красивую, вкусную, страшную и смешную, что бы о ней ни бурчали навек обиженные шестидесятники. Эти пятнадцать прекрасных и безмозглых лет резни, славы, алых ночей, больших бульваров, правого руля и портвейна "Сахра" были лучшими годами нашей жизни, и годы эти прошли. Прошла наивная провинциальная глупость, позволяющая размашисто мечтать и радоваться первому в жизни йогурту и фильму с Джеки Чаном. Прошло первое дыхание, а с ним и второе. Лимит плюсовых и минусовых стрессов оказался ограничен - ничего уже не будет впервые. Никогда уже не будет в России так здорово, как мечтают глупые русские, и так жутко, как боятся глупые евреи. Йогурт, видео и Канн снова стали тем, чем и были всегда - сладким кефиром, умным ящиком и городом в трех часах лету и двух днях очереди в посольство. Как говорили в открывшем эпоху "Курьере" Шахназарова: "на тебе, Базин, пальто и мечтай о чем-нибудь высоком".
С высоким тоже туго: главные слова свалялись настолько, что вокруг один сплошной надоевший постмодерн. Демократический век массового доступа к радостям избранных, привыкания, разочарования и разочарования в разочаровании окончен. Психологически мы находимся в начале первого дня Нового года, когда праздник опал, оставив по себе сладкую, чуть меланхоличную истому, серпантин мандариновых корок и стопку грязной сервизной посуды в раковине. Когда на работу не завтра, друзья еще не ушли и что-то ворчат в комнатах под одеялом, в холодильнике еще полно всякой мороженой всячины, а в телевизоре - чужого наивного веселья, взывающего oб отеческом снисхождении.
Надо опять начинать с чистого листа по первопутку - сдержанно, трижды обдуманно и позитивистски буржуазно, как легкие и лукавые старички из добрых американских комедий. В конце концов, из припухших Джедаев выходят отличные Йоды…
