Тем, у кого в душе ещё не настала осень и у кого ещё не запотели контактные линзы солидной марки "Horien", я расскажу о городе Стокгольме, который по весне покрывается серым туманом, похожим на исподнее торговки сушёной рыбой, о городе, где островерхие крыши колют низкое небо и где живёт самый обычный фартовый человек Свантесон.

Однажды Свантесон вынул из почтового ящика письмо, похожее на унылый привет от шведского военкома. «Многоуважаемый господин Свантесон! – писал ему неизвестный человек по фамилии Карлсон. – Будьте настолько любезны положить под бочку с дождевой водой…» Много чего ещё было написано в этом письме, да только главное было сказано в самом начале.

Похожий на очковую змею Свантесон тут же написал ответ: «Милый Карлсон, если бы ты был идиот, то я бы написал тебе как идиоту. Но я не знаю тебя за такого и вовсе не уверен, что ты существуешь. Ты, верно, представляешься мальчиком, но мне это надо? Положа руку на сердце, я устал переживать все эти неприятности, отработав всю жизнь, как последний стокгольмский биндюжник. И что я имею? Только геморрой, прохудившуюся крышу и какие-то дурацкие письма в почтовом ящике».

На следующий день в дом Свантесона явился сам Карлсон. Это был маленький, толстый и самоуверенный человечек, за спиной у которого стоял упитанный громила в котелке. Громилу звали Филле, что для города Стогкольма в общем-то было обычно.
– Где отец? – спросил Карлсон у мальчика, открывшего ему дверь. – В заводе?
– Да, на нашем, самом шведском заводе, – испуганно сообщил Малыш, оставшийся один дома.
– Отчего я не нашёл ничего под бочкой с дождевой водой? – спросил Карлсон.
– У нас нет бочки, – угрюмо ответил Малыш.

В этот момент в дверях показался укуренный в дым громила Рулле.
– Прости меня, я опоздал, – закричал он, замахал руками, затопал радостно и не глядя пальнул из шпалера.

Пули вылетели из ствола, как китайская саранча, и медленно воткнулись Малышу в живот. Несчастный Малыш умер не сразу, но когда из него наконец вытащили двенадцать клистирных трубок и выдернули двенадцать электродов, он превратился в ангела, готового для погребения.

– Господа и дамы! – так начал свою речь Карлсон над могилой Малыша. Эту речь слышали все – и старуха Фрекенбок, и её сестра, хромая Фрида, и дядя Юлик, известный шахермахер. – Господа и дамы! – сказал Карлсон и подбоченился. – Вы пришли отдать последний долг Малышу, честному и печальному мальчику. Но что видел он в своей унылой жизни, в которой не нашлось места даже собаке? Что светило ему в жизни? Только будущая вдова его старшего брата, похожая на тухлое солнце северных стран. Он ничего не видел, кроме пары пустяков – никчемный фантазёр, одинокий шалун и печальный врун. За что погиб он? Разумеется, за всех нас. Теперь шведская семья покойного больше не будет наливаться стыдом, как невеста в брачную ночь, в тот печальный момент, когда пожарные с медными головами снимают Малыша с крыши. Теперь старуха Фрекенбок может наконец выйти замуж и провести со своим мужем остаток своих небогатых дней, пусть живёт она сто лет – ведь халабуда Малыша освободилась. Папаша Свантесон, я плачу за вашим покойником, как за родным братом, мы могли с ним подружиться, и он так славно бы пролезал в открытые стокгольмские форточки… Но теперь вы получите социальное пособие, и оно зашелестит бумагами и застрекочет радостным стуком кассовой машины… Филле, Рулле, зарывайте!

И земля застучала в холодное дерево, как в бубен.

Стоял месяц май, и шведские парни волокли девушек за ограды могил, шлепки и поцелуи раздавались со всех углов кладбища. Некоторым даже доставалось две-три девки, а какой-то студентке – целых три парня. Но такая уж жизнь в этой Швеции – шумная, словно драка на майдане.

©