Дневник, к сожалению или к счастью, понадобится мне в этом году. Слишком сильная путаница внутри, слишком туманным представляется будущее и слишком вязкое одиночество накатывает порой. Можно просто писать на бумаге, хранить где-нибудь подальше от чужих глаз...но склонность к душевному эксгибиционизму присутствует, этого не отнять.

Сегодня мне кажется важным сказать про сон.
Сон
В ночь с 31 на первое я засыпала с тяжелым сердцем, грустными мыслями и слезами в подушку, и потому никак не ожидала, что подсознание способно подсунуть мне такой чудесный добрый сон. Он был коротким и он из тех снов, от которых остаешься под впечатлением на весь день.

Я стою на кухне и смотрю в окно. За окном ночь, прямо на уровне подоконника чистая сверкающая темная гладь воды, а чуть подальше справа в этой воде пасутся две сияющие белые лошади невероятной красоты. Одна лошадь высокая, другая чуть ниже, они безумно красивые и грациозные, они словно танцуют, их шелковые гривы танцуют с ними в такт. Я подхожу к окну, открываю его и зову лошадей. Очень осторожно зову, я боюсь спугнуть их, боюсь, что они убегут...И вот одна лошадь, та что побольше, спокойно подходит ко мне, она не боится меня, она добрая и она доверяет мне. Я начинаю кормить её, тем что подвернулось под руку, потому что все ещё боюсь, что она убежит. Под рукой камни...я кормлю лошадь ими, она берет мягкими, бархатистыми, теплыми губами камни с моих рук и ест. Я счастлива. Чувство счастья переполняет меня. Потом я понимаю, что лошади вообще то не должны есть камни и лучше покормить её чем то другим. Нахожу конфеты и кормлю ими, сначала в обертках, потом, убедившись, что лошадь от меня никуда не уйдет, начинаю не спеша разворачивать каждую конфетку. Всё это время я нахожусь в атмосфере абсолютной гармонии и счастья. Эта лошадь, как ангел.

Думаю, что этот сон символичен, с него начался этот год. Не буду лазить по сонникам и смотреть к чему сняться белые лошади, пусть время покажет.

Самое важное для нас, как и для всех приматов - оберегать и благоустраивать наилучшим образом свою территорию, подниматься или хотя бы не опускаться в иерархии стаи да еще и совокупляться на все лады, как ради удовольствия, так и ввиду продолжения рода. Поэтому значительную часть своей энергии мы тратим на то, чтобы пугать или соблазнять - две основные тактики, к которым мы прибегаем в своих территориальных, иерархических и сексуальных притязаниях, питающих наш конатус. Но все это не выходит на сознательный уровень. Мы рассуждаем о любви, о добре и зле, о философии и культуре и вцепляемся в эти благообразные принципы, как клещ в теплый собачий бок.

Позвоночник ноет ночью: раз звоночек, два звоночек.

Дверь открыта, холод впущен, но за ним опять не ты (у соседки треснул чайник, ей без чайника не спится).

Я тобой полна до края, набери мой номер сердца и скажи, понизив голос: «Нам пора сменить замки… Ключ лишь тебе и мне, запомни».

А соседка ждет и, губы заморозив в полуслове, все стоит – ей то ли чая, то ли счастья, я не знаю, что ей надо, я в отчаянье.

«Заходите завтра, завтра, свет потух, и я не вижу, кроме ваших рук, ни зги…» – закрываю дверь в ответном полуслове.

Мне самой не нужно света, чтобы взлетный путь увидеть.

Так и светится огнями, и ведет от сердца к сердцу.

Ночь темна и путь неблизок, так что я прошу: дождись. Не пугайся, я сумею – только ты сумей в ответ…

Порой мужчины, как пустые лестницы, унылы. Возможно, любят – но молчат.

В своих мужских мирах у них, должно быть, все иначе, здесь же они лишь убегают, оставляя рябь, чтобы курить и множить тупики.

Спрошу тебя: «Ну что не так?»Ответа нет – целуешь в шею, и на ней краснеют колючие вопросы от щетины.

Я злюсь, но понимаю, что мужчины приходят в этот мир, неся сомненья.

Им «да» сказать заведомо труднее, им легче «нет» отдать в хозяйство девичье.

И я не тороплю. Я снова жду, я покупаю платья, я стрижку делаю такую, какую любишь ты. Я вся твоя, но даже я не знаю, когда сотрутся каблуки у туфель Веры.

Спасенье в том, чтобы сделать первый шаг. Еще один шаг. С него-то все и начинается заново.

 

Можно просидеть несколько часов, причитая "Он же обещал, он же обещал!"(хотя он ничего не обещал). Причитая "Он лишает меня тепла!" (хотя он был холодным, как брикет свежезамороженой трески). А потом утереть сопли, заставить себя прекратить это мерзкое бабство, взять в руки молоточек для отбивания котлет и разбить все, что бьется.

 

Меня никогда не тошнило от передозировки высокоградусным и всегда была вероятность  полной деморализации словом "бля".

 

И правда, в современной массовой культуре печаль если не отрицается, то маркируется штампом "болезнь" или даже "симптом лузерства". Печаль предлагается немедленно казнить - заесть шоколадом, засмотреть жизнеутверждающим кино, загнать до седьмого пота в спортзале, просто флегматично похерить, выплакать в плечо товарищу, и в этой ситуации поход к психотерапевту выглядит как наиболее глубинная и конструктивная работа с печалью, в то время как переживание может быть конструктивным само по себе, если принять его, остановиться, пропустить через себя и выпустить с ладони в форточку.

 

У моего организма совсем не кстати наступила весна

Хочется покрасить волосы в черный, носить только черное, купить белую-белую пудру...всей этой соответствующей атрибутики хочется. Перчаточки черные без пальцев, черный лак, шапочка а-ля В.Вало, камелоты, сапоги на гигантской платформе с шипами, белые линзы...Всё как в старые добрые времена.
И пофиг, что мне уже 23 года. Ужасно инфантильно.

Кто хочет - ищет возможности, кто не хочет - ищет причины.

Их всегда так много, этих причин. Они все разные, многие из них правдивы. Мне совсем не интересно о них слушать.

Ясно одно: я не чувствую от человека ни любви, ни тепла, ни искренности, ни желания. Весь трепет, вся чуткость и нежность давно потеряны.

А у меня то все, как тогда...Почему спустя полтора года ничего не притупилось, не сгладилось? Я же обычный человек, а люди не должны так долго и остро чувствовать.

А я то уже совсем не умею жить без этого человека и надо как то учиться жить заново. Потому что уже сейчас его у меня нет. Его совсем нет наверное, того человека, которого я полюбила. Сейчас это кто-то чужой, пустой, равнодушный.

И я, кажется, не смогу сама уйти, хотя меня ничто уже не держит (мы же обещали друг другу, я всё помню). Как бы научиться не увязать в любви, когда она не к добру?

Провались во мне, мой зритель...К черту провались! В хвост его, в копыта, в грязный анус превратись! Растворись во мне, как сало в топке тает, оставляя смрадный запах. Черный дым. Душной копоти налет. Коркой гноя истекая, ты ещё таишь улыбку? Отстраненным себя видишь: думаешь имеешь собственную мысль? Ты и я - не отделимы: жирной, в синих жилах пуповиной скреплены. Преисполнившись надменностью ко мне - преисполнишься надменностью к себе. Победитель - я: ты горечью отравишься - собственным же ядом. В словах, сумрачным сознанием моим рожденных, ты барахтаешься, как барахтается в околоплодных водах эмбрион.

Я - твое семя, я - твое мясо. Я - твоя хижина и твоё ничто! Я - твоя жертва, я - твой палач. Сердце мое, как кровью сочащаяся матка, - пустое и болезненное. Бьется тихо, глухо. Вдох-выдох. Вдох выдох. И тишина.

Я виновата.

У меня маленькое, злое, глупое сердце – его хватает только на одного мужчину, и никого там больше не помещается, ни моей семьи, ни друзей, ни любовников. 

Бегу, ведя за руку свою длинноногую ускользающую нежность, которую придётся завлечь сейчас в самые дебри и там оставить. Потому что не по силам оказалось кормить это счастье кусками собственного сердца – именно так я думаю и чувствую, слишком красивыми, глупыми словами, которые стучат во мне, просятся на уста, но некоторые вещи нельзя произносить.

Поэтому я их просто напишу сейчас здесь и забуду обо всем. Забудусь, постараюсь не думать ни о чем больше и утонуть в скучных, не нужных мне делах.

***

Такое ощущение, что даже птички могут сострадать и чувствовать. Когда я чуть-чуть плакала сегодня на кухне, попугай - святое дитя, сел мне на плечо и прямо в ухо, как заведенный, начал твердить: Маша, Машенька, Машка...И его скрипучий инопланетный голос был таким трогательным в этот момент, что я начала уже просто рыдать, потому что всегда ведь ещё больше расстраиваешься, когда начинают утешать.

Когда смотрю видео или снимки с корриды, то мне всегда искренне хочется, чтобы быки убивали этих ужасных людей. Чтобы насаживали их прямо на рога...И мне совсем не жалко торреодоров и всегда безумно жалко быков.

Тихоокеанский лосось вкровь разбивается, проходя сотни миль против течения, с одной единственной целью...разумеется, это секс.

Мой кумир в мире животных - улитка. У неё нет ножек, а она все равно туда-сюда.

Самое счастливое создание на свете - маленький кенгуру. Это мама, а в сумке у неё детишка. Высунул тголову из сумки, несешься на скорости феррари, ветер в ушах. Прибежали на новое место, отдохнули, попили воды, размял ноги, мама тебя облизала, и опять в сумку, в тепло.

А во сне мне приснилась птица Заг. Высотой - сто метров, а длиной - два метра. Чистая, культурная птица. Именно такой она мне и приснилась.

***

И совершенно не относится к теме то, что у меня новая прическа. Разумеется, совсем не такая, какую я просила, но тоже ничего.

лето! Я ненавижу его больше чем зиму. Не могу спать. Так душно, что впору покончить с собой побыстрее, чтобы не мучиться.

С утра до утра жара, духота и потная кожа. Всё вокруг вызывает раздражение. Это, как три месяца жесткого пмс. Бля.

***

Бывает, забегаю вперёд и заглядываю ему в глаза, как маленькая собачка.

Я всегда любила мужчин, с которыми можно почувствовать себя маленькой – но всё-таки хотелось бы казаться девочкой, а не щенком.

А вот сейчас я как раз щенок. Глупый, преданный и зависимый. Скорее всего шарпей.

Это так печально.

 

Вообще, я всегда очень боялась одного - перестать развиваться. Именно это сейчас и случилось.

Поэтому последние несколько тысяч я потрачу на то, чтобы сделать стрижку и покраситься в блондинку. Возможно, это не самый лучший выход, но я женщина и мне нужен толчок, чтобы сдвинуться с мертвой точки.

Блондинок я всегда ненавидела почти так же, как лето. Это поможет обрести хоть какую-то гармонию с окружающим миром.

***

Как будто солнечные драконы раскрывают крылья, когда он склоняется надо мной. Я всякий раз плачу, когда он уходит.

Я одна из них...

Везде эти женщины, свихнувшиеся на отношениях, не на сексе (ах, если бы) – на липкой белёсой субстанции, пачкающей пальцы, которую они называют любовью. За каждой тянется клейкий след: люби меня – потому что я тебя люблю; спи со мной – потому что я тебя люблю; не спи с другими – потому что я тебя люблю; работай для меня – потому что я тебя люблю. Не смей быть счастливым без меня – потому что я тебя люблю.
И не понять, когда это начинается, ведь сначала всего-то и нужно – прижать его руку к своему лицу (сначала к щёке, потом чуть повернуть голову, губы к ладони, обежать языком линию сердца, прикусить пальцы).  Думаю, жизни не хватит, чтобы перецеловать.

И во всякой толпе обнимала, прижималась боком, и грудью, и спиной, вилась вокруг, как лисий хвост, трогала и ладонью, и локтем, и коленом, и плечом. Запускала руку под рубашку, гладила, царапала и щипалась тоже, потому что невозможно не прикасаться. Думаю, не отпустить.
Только не уходи, миленький, никуда от меня не уходи, дай на тебя смотреть и сам на меня смотри, и трогай, и улыбайся. Если надо, я под дверью подожду, только не долго. Гуляй, конечно, главное, не отворачивайся от меня, никогда не отворачивайся. Сделай так, чтобы я была спокойна, думай обо мне всё время. Просто пообещай. Мне никто не нужен, кроме тебя, и тебе никто не нужен, раз я есть.
Почему так нельзя? Почему нельзя всегда быть вместе, за руки держаться, разговаривать? Разве это плохо?
Как только ни обнимала: и дыханием одним, и плющом, и паутиной, и железом. Убегает.
Плакала, курила, объясняла, кричала, проклинала, прогоняла. Возвращается.
Чтобы мучить? О чём думает? О чём ты, гадина, думаешь, глядя на меня бестыжими глазами, чем ты пахнешь опять, чем ты опять пахнешь, что у тебя в волосах, сколько можно врать, обещать, о чём ты думаешь, скажи мне, скажи...

Не скажет. Потому что не любит лгать, но нельзя же сказать, как есть – что думает он о линейке, и о варкрафте, и о том, что персонажей ему надо прокачивать, оружие покупать и тренировать силу с ловкостью.

Мы прощаем ровно настолько, насколько любим.

"Прости меня" переводится по-разному: "я признаю свою вину и хочу всё исправить", "я понимаю, что тебе из-за меня больно", "давай вернёмся к тому, что было до, и начнём с начала", "скажи, что всё равно меня любишь", "позволь мне жить своей жизнью, я не изменюсь", "давай закончим этот разговор и сделаем вид, что всё в порядке", далее бесконечно. Оно переводится, но оно, увы, непереводимо с языка одного терзания на язык другого, и мы продолжаем не понимать, но трактовать, придавать собственный смысл с виду простой формуле.
И погибаем, заточённые в непереводимости.

Безъязыким, как нам договориться, что прощение не есть поощрение, насколько бы похоже ни звучало. А готовность умереть за другого и жить для него не равна готовности отдать ему свою жизнь в безраздельное пользование — это плохое слово, "пользоваться". Если тебя пускают в душу, не надо переться туда в грязной обуви. Желание отдавать неисчерпаемо, но исчерпывается ресурс доверия и жизни, однажды прощение отделяется от принятия, и прощённому, на которого не держат зла просто потому, что не держат в дому таких вещей, больше нет хода в этот дом.

Вот так живешь себе, носишь черные платья, покупаешь абонемент в фитнес-клуб и появляешься там два раза в месяц, спишь с эгоцентристами и невротиками, и еще иногда с богами, от которых пахнет ветром, солью и мускусом, они учат летать и плакать,  скулить на обглоданную луну, но потом все равно оказываются эгоцентристами и невротиками. Потом влюбляешься в мальчика и чувствуешь, что вот это НАСТОЯЩЕЕ и это НАВСЕГДА.
Ты любишь мороженое, чипсы, все сыры, которые пахнут носками, чизкейки, всё творожное и густой какао, хотя понимаешь, что в твоем положении лучше любить сельдерей и пешие прогулки.
Просыпаешься в полдень, заклеиваешь пятки пластырем – новые туфли опять жмут, накладываешь три слоя туши на ресницы, потому что искренне любишь свои глаза, хотя объективно у тебя большая попа, и живот есть, и близорукость, и зубы не белые, и цвет лица оставляет желать намного лучшего, и аллергия не понятно на что.
Ты выгуливаешь собаку, пьешь ром и куришь кальян по вечерам.
Весной у тебя лезут волосы, и ты пьешь витамины и ешь овсянку.
Ты была очарована мужчинами неколько раз, и видела море шесть раз, а однажды пробовала сушеную антилопу и бычьи яйца, вот так-то.
Мастурбировала теплой душевой струей, пила кефир, чтобы похудеть к купальному сезону, красилась в блондинку и покрасишься ещё ни раз.
Однажды переспала с иностранцем. Было интересно.
Читаешь книжки, любишь разговаривать, каждый август встречаешь закаты на берегу реки, ловишь взглядом звездопад и загадываешь желания, преимущественно одни и те же, мечтаешь сделать татуировку, дракона там или веточку сакуры, но не хватает духу.
Пьешь абрикосовое вино, хочешь выучить наконец язык, списываешь беспричинные слезы на предменструальный синдром, отчаянно торгуешься с таксистами, стараешься не есть полуфабрикатов; подруга подарила тебе камасутру, и ты, нахмурившись, весь вечер разглядывала картинки и понимала, что абсолютное большинство поз тебе не доступно, потому что никому не захочется выставлять на обозрение жировые складки.
Живешь себе, живешь, и вот однажды утром обнаруживаешь, что тебе – забавно, да? – скоро 23 года.
… А ты еще никогда не рожала детей, не зарабатывала нормальных денег и не совершала безумных поступков…