"Поскольку  я не  был всемирно 
известным Мессией, мне не надо
было ничего и никому доказывать...
А поскольку необходима
тренировка в  том, чтобы наш
внешний вид не волновал нас...
и не печалил", 

Совсем немного любимого.
Ричард Бах, "Иллюзии".
Сегодня зашел разговор о посмертии...
"Иллюзии" - это была первая прочитанная мною
мистика,
полученная из рук мужа, естественно. 1987 год.
На фото - реальный самолет
Ричарда. с официального русского
сайта Баха.
http://www.rbach.ru
 

Он стоял на коленях, спиной  ко мне,  зашивая дыру в боку "Трэвэл Эйр",
там,  куда пришелся заряд дроби.  На  зеленой  траве луга у его колена лежал
рулон специальной авиаткани мари "А", стояла банка с авиалаком.
     Я  знал, что сплю,  но я  также знал, что  все это происходит на  самом
деле. "ДОН!"
     Он медленно встал и повернулся ко мне, улыбнувшись при виде моего лица,
на котором смешались печаль и радость.
     "Здорово, приятель", - сказал он.
     Слезы застили мне глаза.  Смерти нет, смерти  вообще нет, и передо мной
стоял мой друг.
     "Дональд!... Ты жив! Чем  ты тут занимаешься?"  Я подбежал и обнял его,
он был настоящим. Я чувствовал под пальцами кожу его  летной куртки, слышал,
как от моих объятий трещат его кости.
     "Здорово", -  повторил он. "Надеюсь,  ты не возражаешь, если я  залатаю
эту дырку".
     Я был  так рад  его видеть, что ничего невозможного  для меня просто не
было.
     "При помощи заплатки и  лака?"  -  удивился я. "Ты собираешься  пришить
заплатку...?  Надо делать  иначе,  ты  должен увидеть  это место  совершенно
целым,  представить, что все уже сделано..." Говоря это, я заслонил  ладонью
кровавую  дыру  с рваными краями, а когда убрал руку -  дыра  исчезла. Перед
нами стоял  самолет,  сверкавший на солнце как зеркало,  без  единого шва на
ткани фюзеляжа.
     "Так  вот как  ты  это  делаешь!" -  сказал  он,  в  его темных  глазах
светилась гордость от того, что его не слишком уж блестящий ученик наконец-то
научился творить реальность силой воображения.
     Сам же я своим способностям не удивился; во сне, именно так и надо было
поступить.
     У крыла его самолета горел  костер, над которым висела сковородка.  "Ты
что-то готовишь, Дон! Слушай, я никогда не видел, чтобы  ты готовил. Что там
у тебя на звтрак?"
     "Оладья", -  ответил он сдержанно.  "Я напоследок  решил показать тебе,
как их надо жарить".
     Он разрезал оладью пополам своим  перочинным  ножом и вручил один кусок
мне. Когда я пишу эти строки, я все еще живо ощущаю ее вкус... словно опилки
смешали со старым клейстером и разогрели в машинном масте.
     "Ну как тебе?" - поинтересовался он.
     "Дон..."
     "Это страшная  месть  привидения",  -  засмеялся  он.  "Я ее  сделал из
гипса". Он  положил  свой кусок на сковородку.  "Это, чтобы напомнить тебе -
если ты когда-нибудь захочешь пробудить в человеке тягу к знаниям, делай это
при  помощи   твоего  понимания   мира,  а  не  при  помощи  твоих  оладьей,
договорились?"
     "НЕТ! Дон, любишь меня, так полюби и мои оладьи! Это же хлеб насущный!"
     "Прекрсно.  Но я тебе гарантирую,  что  если  ты осмелишься кого-нибудь
накормить твоим хлебом насущным, то первый же такой ужин станет твоей тайной
вечерей, со всеми вытекающими последствиями".
     Мы посмеялсь, потом помолчали, я взглянул на него.
     "Дон, с тобой все в порядке, да?"
     "А ты, что же, думал, что я умер? Как не стыдно, Ричард".
     "И это не сон? Я не забуду, что вижу тебя сейчас?"
     "Нет.  Это  сон.  Это  другое  пространство  -  время,  а  любое другое
пространство-время -  это  сон для здравомыслящего  землянина,  каковым тебе
остается пребывать  еще  некоторое время. Но  этой встречи ты не забудешь, и
это изменит твой образ мыслей и твою жизнь".
     "А мы еще встретимся? Ты вернешься?"
     "Не  думаю. Я  хочу выйти за  пределы пространства и времени. По правде
говоря, я уже вышел. Но между  нами,  между тобой и мной, и другими из нашей
семьи остается  связь:  Если ты  столкнешься с серьезной  проблемой - засни,
думая  о  ней, и, если  хочешь, мы  встретимся  здесь, у моего  самолета,  и
обсудим ее".
     "Дон..."
     "Что?"
     "Но к чему был этот дробовик? Почему это  случилось? По-моему,  в  том,
что  тебе прострелили  сердце  из дробовика не было ни  славы, ни проявления
могущества".
     Он  сел  на траву  у  крыла.  "Поскольку  я не  был всемирно  известным
Мессией, мне не надо было ничего и никому доказывать. А поскольку необходима
тренировка в  том, чтобы наш внешний вид не волновал нас... и не печалил", -
подчеркнул  он последние  два слова, - "для тренировки можно  разок и истечь
кровью. И это меня, к тому же позабавило.  Когда умираешь, испытываешь такое
чувство, будто  в  жаркий день ныряешь в  глубокое  озеро.  Вначале  шок  от
обжигающего холода,  но боль длится лишь секунду, а затем ты принимаешь свой
истинный  вид и  купаешься в  настоящей  реальности.  Но я  проделал это уже
столько раз, что даже шока почти не чувствую".
     Он помолчал, а потом поднялся на ноги.
     "Лишь очень  немногих интересует  то, что ты можешь им сказать,  но это
нормально. Запомни, что об Учителе судят вовсе не по числу его учеников".
     "Дон, я постараюсь, обещаю тебе. Но сбегу, как только это мне надоест".
     Самолета   никто  не   касался,  однако,  неожиданно,   его   пропеллер
завертелся, двигатель  чихнул  облаком  сизого дыма, а затем  ровно загудел.
"Обещание принято, но..." - он, улыбаясь, смотрел на меня, словно чего-то не
мог понять.
     "Принято, но что? Скажи. Вслух. Скажи мне. Что не так?"
     "Ты не любишь толпу", - сказал он.
     "Не люблю, когда она давит на  меня.  Я  люблю поговорить и  обменяться
идеями, но когда вспоминаю, как они тебе поклонялись, и эта зависимость... Я
надеюсь, ты не просишь меня... Считай, что я уже сбежал".
     "Может быть, я - полный дурак, Ричард, и может быть, я не  вижу чего-то
очевидного, что прекрасно видно тебе, и если так, то,  пожалуйста,  подскажи
мн, но что плохого в том, чтобы записать это все на бумагу? Разве есть такое
правило, которое запрещает Мессии писать то, что с его точки зрения истинно,
что  забавляет его,  что помогает ему  творить чудеса? И, может быть, тогда,
если людям не понравятся его слова,  они смогут  просто их  сжечь и развеять
пепел  по  ветру,  вместо  того,  чтобы  стрелять  в  него  самого.  А  если
понравятся, то они смогут их заново когда-нибудь перечитать, или написать их
на   дверце  холодильника,  или  воспользоваться  идеями,   которые  им  там
приглянутся.  Что плохого в  том,  чтобы их  записать? Но, может  быть,  я -
просто дурак".
     "Значит, написать книгу?"
     "А почему бы и нет?"
     "А ты знаешь, сколько надо труда...  Я обещал себе, что в жизни никогда
больше не напишу ни единого слова!"
     "А, вот в чем дело. Ну, тогда прости", - сказал он. "Ты, конечно, прав.
Я  просто этого  не знал".  Он встал на нижнее крыло и залез в кабину.  "Ну,
ладно. Как-нибудь увидимся. Счастливых полетов, и  все такое.  Смотри, чтобы
толпа до тебя не добралась. Так ты уверен, что не хочешь написать книгу?"
     "Никогда", - сказал я. "Ни единого слова".
     Он пожал плечами и натянул летные перчатки, а затем потянул ручку газа,
и мотор оглушительно  взревел. Когда я проснулся под  крылом  моего "Флита",
этот рев все еще звенел у меня в ушах.
     Я  лежал  в  безмолвии, царившем над  этим  полем,  укрытом  изумрудным
пушистым ковром. Новое ласковое утро пришло в мир.
     И тут, ради забавы, еще толком  не проснувшись,  я - один из почти пяти
миллиардов мессий, живущих  на этой планете, взял свой бортжурнал и принялся
писать о моем друге:
     1. И пришел на эту землю Мессия,  и родился он на священной земле штата
Индиана...