Нет гарантий того, что всё будет легко. Жизнь ломала людей посильнее меня. Она может за час сделать друга врагом, а на каждом пути есть своя западня.

Жизнь сбивает флажки, где отмечена цель, как металл в кислоте растворяет мечты. И не знаешь, зачем покидаешь постель... Я бы точно не знал, если б рядом не ты.

Жизнь приносит ту ночь, что не веришь в рассвет. В ее пасмурной тьме не горят фонари.
Но смотрю на тебя сквозь ее силуэт, и ты пламя зари разжигаешь внутри.

Жизнь сбивает с пути так, что бродишь вокруг. Стрелка компаса врет, а созвездия спят. Но я знаю, ты здесь, ты мой ангел и друг, и в ненастную ночь меня греет твой взгляд.

(c) Deacon

Бог отправляет чудо с пометкой «срочно».
пусть доставляют хоть утром, хоть поздней ночью,
пусть сквозь бураны и вьюги пройдут к порогу,
в руки дадут или бросят небрежно в ноги.

Бог отправляет чудо. второй раз за день.
почтой России, и-мейлом, улыбкой в чате,
солнечной россыпью в лужах, в медовом торте,
в хмуром дожде, что в финальном затих аккорде.

Бог отправляет чудо. опять впустую.
ты пробегаешь мимо, слепой, сутулый.
горечь, усталость, грусть забивают память.
Богу приходит:

чудо
нельзя
доставить.

(с) Deacon

ну вот и всё, как будто старше, как будто стали чуть мудрей,
броней покрылись словно камнем, зажгли десятки фонарей.
привыкли жить в своей системе, сменив доверчивость на сталь.
любой, споткнувшийся однажды, глядит под ноги, а не вдаль.

в каком-то смысле Франкенштейны из ран, оставленных людьми.
их шили нитками предательств и в дождь закрытыми дверьми.
под шкурой брошенной собаки, под черной выжженной травой
любой, поломанный однажды, не сразу верит, что живой.

в каком-то смысле возродились, в каком-то смысле – новый шаг,
почти что фениксы из книжек, что прячут крылья под пиджак.
судьба, безжалостная к слабым, теперь не хочет в них стрелять.
любой, поднявшийся однажды, способен выбраться опять.

(с) Deacon

Почему-то ноябрь лидирует в топе
бесконечных раскопок с названием «Было».
Я как спятивший к черту фанат-археолог,
наглотавшись земли, задыхаясь от пыли,
Достаю из гробниц своей памяти имя,
диалоги, улыбки, давнишние встречи,
И смакую с лицом дегустатора ядов,
успокоив себя:
что не травит, то лечит.

А каким был тогда бесконечно влюбленным,
как доверчивый пес, увивался за лаской,
как был глуп и беспечен, совсем как мальчишка,
не заметивший грань между жизнью и сказкой.
Подражая аляпистой русской матрешке,
для тебя изменял своё «я» постоянно.
Я могу быть таким и таким —
посмотри же!
Ты смотрела и вновь находила изъяны.

«Недобог», «недодруг», это вечное «недо»,
мой упрямый ярлык — не стереть, не отклеить,
Лишь в тяжелые дни дозволялось быть ближе,
целовать тебя в лоб, убаюкивать в пледе,
Чтоб за россыпью слов, ты опять сомневалась,
примеряла, как платье, что вряд ли наденешь
И бросала на пол:
не моё, не подходит...

То, что есть под рукой,
никогда не оценишь.

(с) Deacon

Нет гарантий того, что всё будет легко. Жизнь ломала людей посильнее меня. Она может за час сделать друга врагом, а на каждом пути есть своя западня.

Жизнь сбивает флажки, где отмечена цель, как металл в кислоте растворяет мечты. И не знаешь, зачем покидаешь постель... Я бы точно не знал, если б рядом не ты.

Жизнь приносит ту ночь, что не веришь в рассвет. В ее пасмурной тьме не горят фонари.
Но смотрю на тебя сквозь ее силуэт, и ты пламя зари разжигаешь внутри.

Жизнь сбивает с пути так, что бродишь вокруг. Стрелка компаса врет, а созвездия спят. Но я знаю, ты здесь, ты - мой ангел и друг, и в ненастную ночь меня греет твой взгляд.

(c) Deacon

Бог отправляет чудо с пометкой «срочно».
пусть доставляют хоть утром, хоть поздней ночью,
пусть сквозь бураны и вьюги пройдут к порогу,
в руки дадут или бросят небрежно в ноги.

Бог отправляет чудо. второй раз за день.
почтой России, и-мейлом, улыбкой в чате,
солнечной россыпью в лужах, в медовом торте,
в хмуром дожде, что в финальном затих аккорде.

Бог отправляет чудо. опять впустую.
ты пробегаешь мимо, слепой, сутулый.
горечь, усталость, грусть забивают память.
Богу приходит:

чудо
нельзя
доставить.

(с) Deacon

Когда ты не ищешь ни бледного солнца,
что шарит как нищий в раздавшихся тучах,
ни желтых огней в трех любимых квадратах,
что шлют с высоты отколовшийся лучик,
тебе безразличны холодные ливни,
облезлые ветры, сквозные как стрелы.
Лишь нервный озноб, точно Морзе, по телу:
скорей бы стемнело!

От близких запрятать за плотные шторы
все то, что не скажешь в осенние ночи.
Царапину лечишь словами, слезами -
глубокая боль проживается, молча.
Заплаканный город - сомнительный спутник
для тех, кто устал от осенних истерик.
Быть может, в апреле ты выйдешь за двери.
Научишься верить.

Колеса фортуны, точнее покрышки,
отправишь в канаву, начнешь все с начала.
Рубцуется память морскими узлами,
пока не дойдешь до другого причала.
И, может, однажды вы встретитесь снова,
немного иные, но все же...
Но все же
знакомый озноб пробегает по коже.
Как больно-то,
Боже!

(с) Deacon

Когда ты встречаешь ангела, не важно, в метро ли, в булочной,
Созвездия вниз не падают, небес не трещит эмаль.
Не ёкнет в груди волнение, и ветер, беспечно уличный,
Не будет дрожать под крыльями, звеня, как резной хрусталь.
Часы не замрут испуганно, споткнувшись о грань деления,
Не станет бледнеть, как при смерти, горбатый старик-фонарь.
И в парке, осенне-пламенном, не будут цвести растения,
А в лужах, от ряби сморщенных, никто не найдет янтарь.

Когда ты встречаешь ангела, то вряд ли заметна разница -
Прохожий с зонтом и сумками, такой же, как все вокруг.
Ему не поют священники, и грешник ему не кается,
И в ноги ему не падают, никто не целует рук.
И чудо в страницах Библии не хлынет рекой по городу -
Слепой не увидит улицы, и хлебом не станет пыль.
Но вдруг понимаешь, как это, творить чудеса без золота,
Без крыльев из белой платины, меча и волшебных сил.

Словами, не только действием лечить удается раненых.
Места уступая в транспорте, никто не лишился ног.
Улыбка промозглой осенью бывает теплее пламени.
И нищим никто не сделался, услышав «Подай, сынок!»
Не мир вычищай от темного, а сам обращайся к чистому,
Не город спасай от голода, а кошку и трёх котят.
И ангел, что брёл по улице, внезапно узнает близкого,
В каком-нибудь отражении случайно поймав твой взгляд.






(с) Deacon

ну вот и всё, как будто старше, как будто стали чуть мудрей,
броней покрылись словно камнем, зажгли десятки фонарей.
привыкли жить в своей системе, сменив доверчивость на сталь.
любой, споткнувшийся однажды, глядит под ноги, а не вдаль.

в каком-то смысле Франкенштейны из ран, оставленных людьми.
Их шили нитками предательств и в дождь закрытыми дверьми.
под шкурой брошенной собаки, под черной выжженной травой
любой, поломанный однажды, не сразу верит, что живой.

в каком-то смысле возродились, в каком-то смысле – новый шаг,
почти что фениксы из книжек, что прячут крылья под пиджак.
судьба, безжалостная к слабым, теперь не хочет в них стрелять.
любой, поднявшийся однажды, способен выбраться опять.

(с) Deacon

Когда ты встречаешь ангела, не важно, в метро ли, в булочной,
Созвездия вниз не падают, небес не трещит эмаль.
Не ёкнет в груди волнение, и ветер, беспечно уличный,
Не будет дрожать под крыльями, звеня, как резной хрусталь.
Часы не замрут испуганно, споткнувшись о грань деления,
Не станет бледнеть, как при смерти, горбатый старик-фонарь.
И в парке, осенне-пламенном, не будут цвести растения,
А в лужах, от ряби сморщенных, никто не найдет янтарь.

Когда ты встречаешь ангела, то вряд ли заметна разница -
Прохожий с зонтом и сумками, такой же, как все вокруг.
Ему не поют священники, и грешник ему не кается,
И в ноги ему не падают, никто не целует рук.
И чудо в страницах Библии не хлынет рекой по городу -
Слепой не увидит улицы, и хлебом не станет пыль.
Но вдруг понимаешь, как это, творить чудеса без золота,
Без крыльев из белой платины, меча и волшебных сил.

Словами, не только действием лечить удается раненых.
Места уступая в транспорте, никто не лишился ног.
Улыбка промозглой осенью бывает теплее пламени.
И нищим никто не сделался, услышав «Подай, сынок!»
Не мир вычищай от темного, а сам обращайся к чистому,
Не город спасай от голода, а кошку и трёх котят.
И ангел, что брёл по улице, внезапно узнает близкого,
В каком-нибудь отражении случайно поймав твой взгляд.






(с) Deacon

И вроде бы взрослый, и знаешь как жить,
и есть даже формулы счастья,
и годы сплетаются в мудрость как нить,
что пульсом поёт на запястьях,
вот только упорно сбиваешься с ног,
плутаешь в себе как в тумане,
чтоб после ночами глядеть в потолок,
царапая старые раны.

А в детстве казалось, что станешь взрослеть,
и жизнь будет делаться проще,
ведь ты будешь знать, где расставлена сеть -
найдешь хоть во мраке наощупь.
Но жизнь получилась немного иной,
сложнее игры на планшете:
здесь лечат словами, а бьют тишиной,
а взрослые - все ещё дети.

Здесь монстры другие: болезнь, война,
а яд - в самой лучшей посуде,
у всех наших ран есть свои имена,
что носят знакомые люди.
Здесь страхи, тревоги и чувство вины
все топят в слезах или в виски.
Здесь формулы счастья почти не нужны,
нужны лишь объятия близких.






(с) Deacon

кого-то впустить в воскрешенное сердце,
наверное, глупо, наверно, не надо.
а вдруг этот кто-то решит засидеться?
останется с фразой "домой поздновато",
сошлется на то, что не ходит автобус,
засыпало снегом дороги и глобус,
а в мире свирепствуют злые болезни,
и выгнать наружу нельзя и нечестно.

и ты поведешься: "ну пусть остается,
уйдет, как на крышу поднимется солнце,
рассвет растечется как масло на блюде,
помчатся к метро суетливые люди,
откроют киоски и дальше по списку,
проснутся вороны с московской пропиской,
метель усмирится на горке сугроба,
и тем завершится игра в филантропа

но вдруг этот якобы "ждущий рассвета",
найдет сто причин задержаться до лета?
сторгуется слезно хотя бы до мая,
и, как ни проси, всё опять поломает?
а, может, хитрее - начнет без погрома,
поселится в сердце как в собственном доме,
начнет обнимать и готовить вам завтрак,
любить и божиться, что съедет до завтра.

но с ним начинаешь гореть словно хворост,
носить в себе юность, не помня про возраст.
смеяться как небо в июльском полудне,
любить каждый день - выходные и будни,
не видеть часов за дымящимся чаем,
носить не рюкзак, а крыло за плечами,
а спросишь, как звать, ухватив за запястье,
ответит: Никак, но для близкого - Счастье.






(с) Deacon

если хочешь быть кем-то ну очень хорошим, идеальным коллегой, соседом, прохожим, безупречным в семье, на работе, вне дома, максимально простым, добродушным, ведомым,
можешь просто поджечь свою жизнь как бумажку. пепел проще ссыпать на ладони и в чашки,
он легко принимает удобную форму,
терпит грани, давление, силу как норму.

ну а если иначе, то нужно быть сильным,
на потеху толпе не ломать свои крылья,
не сбиваться с пути, если кто-то не хвалит,
все мечты отливать из бетона и стали.
заучить слово "нет", если больше не можешь.
пусть останутся те, для кого ты дороже.
и плевать, что кричат из толпы недовольных.
чем хорошим в тюрьме, лучше скверным на воле.

(с) Deacon

Любой,
прошедший эту жизнь,
оставит след.
Большой ли?
Малый?
Так просто:
надпись на стене,
фонарь, разбитый на вокзале,
В грязи запачканный паркет,
качели, сломанные ночью.

Тот след,
что можно починить,
отмыть или
заклеить скотчем.

Быть может,
это цепь следов:
картины, дремлющие в раме,
Стремительные кляксы нот,
звучащие между листами,
Стихи, написанные в миг,
когда болит без остановки
И душу, мокрую от слез,
сушил на бельевой веревке.

А, может,
это будет след,
невидимый врачам и судьям.
Булыжник разбивает стенд,
людей же могут только люди.
В законе нет статьи для тех,
кто убивает чью-то душу,
Как нет хирургов и лекарств
для раненных намного глубже.

Но в этом маленьком мирке
исписанных столбов и лифтов
Еще встречаются следы,
что сделаны особым шрифтом.
Выводишь их не час, не два,
не купишь на центральном рынке...

Следы,
способные сиять
и проявляться,
точно снимки.

(c) Deacon

Есть люди — души, люди — вещи, есть люди — боль, и есть бальзам, есть те, кто бездне рукоплещет, и те, кто в сердце носит храм. Есть люди, нужные как солнце и непростительны как грех, есть близкий дальше незнакомца, и есть чужак, что ближе всех. Есть люди, гордые как ветер, и равнодушные как нож, есть те, кого ты еле терпишь, и те, кого годами ждешь..

(с) Deacon

Есть люди - души, люди - вещи, есть люди - боль, и есть бальзам,
есть те, кто бездне рукоплещет, и те, кто в сердце носит храм.

Есть люди, нужные как солнце и непростительны как грех, есть близкий дальше незнакомца, и есть чужак, что ближе всех.


Есть люди, гордые как ветер, и равнодушные как нож, есть те, кого ты еле терпишь, и те, кого годами ждешь.


Есть те, кто бродят сквозняками, и те, кто греет дом, любя. И большинство - в зеркальной раме.. И все похожи на тебя.


(с) Deacon

знаешь, осень… она для сильных. осень знает, куда ударить.
осень видит сквозь плащ и свитер то, что скрыто в твоей груди.
то, что спрятано в клетке ребер, будто ноты меж струн гитары,
осень ловко подцепит ногтем и с насмешкой шепнет: гляди.

если лето хмельным напитком опьяняет до ветра в крыльях,
осень молча швыряет в бездну, дождь вонзая в твою ладонь.
можно слепо брести в потемках и пенять на свое бессилье
или все же придумать способ хоть на время разжечь огонь.

кто-то ищет осколки света в незнакомых домах и душах,
кто-то купит себе светильник и немедля придет в восторг.
кто-то чиркнет обычной спичкой… впрочем, осенью свет не нужен,
ведь теплее объятий близких не горит ни один костер.

© Deacon

А осень снова залезла в окна. Ее не звали, сама пришла. Швырнула холод: «лови гостинец! Давай, рассказывай, как дела?» Такие гости всегда ни к черту, приходят вечно, когда не ждешь. И вроде выгнать уже неловко, но от беседы бросает в дрожь. А осень – стерва, хохочет солнцем: смотри-ка, лето! ан нет, прошло! И ты стоишь на ветру, замерзший, поверив, будто еще тепло. Забавно видеть, что кто-то в майке стучит зубами, совсем как ты, А кто-то в куртке, как рыцарь в латах, и вместо копий у них зонты. Ну, ладно, холод, наденем шапки, но осень тут же начнет рыдать. Причем истерик на две недели, а передышки - деньков на пять. И люди с ней начинают хныкать, ворчать на власть, на судьбу, на век, И что ужаснее - лезут в транспорт, как будто Ной подогнал ковчег. А ей, чертовке, никак неймется. На третий месяц хоть волком вой, Не знаешь, вешаться ли, стреляться. Давно б развелся с такой женой. Декабрь ждешь, точно день зарплаты, как свет в тоннеле, как минус - плюс, Уходит осень, лукаво щурясь: ну, ладно, нытик, весной вернусь! Deacon Сыграй мне, Осень, что-то для души. Тихонечко.... Я громко не люблю...

Моя благодарность автору рамочки!

Все мы ломались. Сейчас или в прошлом. Всех предавали, бросали и жгли. Всех нас меняли на цепь или брошку, все продавались за хлеб и рубли. В каждом из нас умирали надежды, в каждом под ребрами - список имен, мы – не святое, не злое, а между, между чертями и ликом икон.

Все мы цеплялись. За близких и время. В них ошибались и тратили зря. Все мы пытались жить мудро по схеме, сахар не есть (или есть втихаря). Лучшая чашка ждала нас в серванте, пили из старых, а эту - гостям. Все мы копили для неких гарантий, к черному дню и дурным новостям.

Все мы мечтали. Тайком или громко. Все рисовали победный маршрут. Все убегали из дома с котомкой с хрупкой надеждой, что где-то нас ждут. Все примеряли насмешки и жалость, если пришлось возвратиться назад. Всем нам знакомо, как взглядами жалят, как, соболезнуя, тонко язвят.

Все спотыкались. Встречали преграды. Все мы боялись споткнуться опять. Впрочем, храбрец ведь не тот, кто не падал, смел, кто рискует еще раз начать. Можно и чашку в особенный вечер, можно и деньги – всю жизнь под кровать, только живем мы сейчас, а не вечно, хочешь в Париж, значит, стоит слетать.

Много людей и желаний в анкете. Много неважных и блеклых как пыль. Многое мельком внушили соцсети, чье-то вранье и пустой кинофильм. Я же о том, что останется в сердце, что прорастает колосьями ржи, то, что не может к утру «расхотеться», то, что, по сути, и есть наша жизнь.

© Deacon