Vityn4ik все записи автора 1.

К Поэту постучалась Смерть —
тихонько, мимоходом;
ошиблась дверью? Или ей —
поговорить с народом?
Он ужаснулся: что?.. конец?..
но сделано так мало,
а сколько замыслов еще
теснилось, трепетало!

«Что ж, может статься, ты и прав, —
сказала Смерть, робея, —
ну, хорошо, твори, дерзай,
отсрочку дам тебе я.
Но ты запомни, милый мой,
остатнее решенье:
напишешь сотый опус свой —
приду без промедленья».

...Поэт всмотрелся: ни-ко-го,
в оконце посветлело,
а возле солнца облака
пульсируют несмело.
«Ушла!..» Поэт возликовал,
притопнул, и — вприсядку;
в столе стихов-то у него
не более десятка.

Знать, впереди немалый путь:
живи предельно просто,
пиши чуть-чуть, в день по строке —
тогда протянешь до ста.
А тут и пенсия ему
за все труды и годы,
и, значит, менее страшны
житейские невзгоды.

Он впрягся в воз, он записал,
увлекся, бедолага.
Вот новый стих... Что перед ним
рубли, иное благо!
Упала капля на тетрадь,
слегка перо застыло.
Но это вовсе был не дождь —
другое это было.

Когда душа обнажена
и прорвана блокада,
когда в союзники — весь мир,
то большего не надо.
«А то, что близится конец, —
подумал, шмыгнув носом, —
я Смерть сумею обмануть,
на то есть верный способ!»

2.

Да, чтобы Смерть перехитрить,
не требуется много,
ведь здесь одно: веди учет
написанному — строго!
Баллада, песня ли, верлибр, —
а в целом... это сколько?
Растет, растет гора бумаг,
не просчитаться только б.

Тянулись дни: то ясный день,
то облаков короста,
он оглянуться не успел,
стихов-то... девяносто!
Они — как детища его,
они судьбу разделят.
Он как-то быстро написал
и остальные девять.

Машинку другу передал —
к чему тут проволочка?
Блокноты и карандаши
подальше в стол. И точка.
И вот настал особый миг,
и полночью той хмурой
он распрощался, наконец,
со всей литературой.

Прощался с очень дорогим,
конечно, поневоле,
но как-то буднично — почти
спокойно и без боли.
И сам себя он утешал:
я никакой не гений,
глядишь, спокойно доживу
без всяких сочинений.

За годом год... И — ни строки!
Да, времена такие,
об этом говорили все —
Твардовский и другие —
мол, как же это понимать:
молчанье затянулось —
иссяк талант? здоровья нет?
удача отвернулась?..

3.

Наполнить чем-то каждый день —
одна теперь забота...
Однажды в парке, средь аллей,
его окликнул кто-то.
В конце дороги поворот,
скамейка на отлете.
«Иван Никитич, вы меня,
поди, не узнаете?» —
Движенье. Дрогнула листва,
как будто опадая,
возникла женщина пред ним
такая молодая.
«Не узнаете? А ведь мы
в соседстве жили с вами,
девчонкой я тогда была
с большущими глазами».

Он сразу вспомнил старый дом,
где жил весну и осень.
Все вдалеке. Как те стихи,
что он давно забросил.
Глядел он, словно отыскал
давнейшую пропажу...
«А я когда-то по ночам
читала книгу вашу!»

Они стояли под дождем,
усиливался ветер,
сверкнула молния... Но он
и это не заметил.
А позже, в пасмурную ночь,
такое вдруг приснилось,
что сердце билось неспроста,
как в молодости билось.

Встал на заре... Что за окном?
Там радуга повисла,
подумал — в жизни у него
так мало нынче смысла.
А радуга одним концом
к нему в окно попала,
другим — в тот самый, старый дом:
он рядом — два квартала.

«Любовь?» — подумал. — Поздно. Нет».
На лбу синеют вены...
Но вот о радуге сказать
хотелось непременно.
Сказать, что так прекрасна жизнь
и что нужна отвага.
И он хватает карандаш, —
ну, где она, бумага?

Слова, что были взаперти,
шли горлом. Высшей пробы.
Видать, и правда он по ним
соскучился. Еще бы!
Он место мыслям, чувствам дал,
всем лучшим эпизодам —
и кто, скажите, виноват,
что этот стих... был сотым.

Ведь что поделать — поступить
не мог он по-иному.
Закончил. Бросил карандаш.
И выбежал из дома.
Купался месяц в облаках,
как паренек бедовый.
И шел Поэт. И твердо шел.
Шел, ко всему готовый!

Михаил Найдич