Baroma все записи автора

Игорь Губерман ( 9 часть ) Эту книгу не следует читать подряд и много, лучше по чуть-чуть из разных глав - по настроению. Эту книгу не следует читать как источник непререкаемой истины, ибо таковой в природе нет. Эту книгу не следует читать, ища житейской мудрости, ибо автор сам по ней тоскует. Эту книгу не следует читать ради полезных мыслей, ибо они всегда противоречат друг другу. Эту книгу не следует читать в надежде на советы и рецепты, ибо умному они не нужны, а дураку не помогут. Может быть, эту книгу вообще не следует читать. Но иметь ее дома под рукой - необходимо. I. Как просто отнять у народа свободу: ее надо просто доверить народу Мне Маркса жаль: его наследство свалилось в русскую купель; здесь цель оправдывала средство и средства обосрали цель. Что ни век, нам ясней и слышней сквозь надрыв либерального воя: нет опасней и нету вредней, чем свобода совсем без конвоя. По крови проникая до корней равнодушная тень утомления - историческая усталость бесноватого поколения. Не в силах нас ни смех, ни грех свернуть с пути отважного, мы строим счастье сразу всех, и нам плевать на каждого. Мне повезло: я знал страну, одну-единственную в мире, в своем же собственном плену в своей живущая квартире. Слой человека в нас чуть-чуть наслоен зыбко и тревожно; легко в скотину нас вернуть, поднять обратно очень сложно. Где лгут и себе и друг другу, и память не служит уму, история ходит по кругу из крови - по грязи - во тьму. Когда клубится страх кромешный И тьму пронзает лай погонь благословен любой, посмевший не задувать в себе огонь. Все социальные системы - от иерархии до братства - стучатся лбами о проблемы свободы, равенства и блядства. Возглавляя партии и классы, лидеры вовек не брали в толк, что идея, брошенная в массы - это девка, брошенная в полк. Привычные безмолвствуют народы, беззвучные горланят петухи; мы созданы для счастья и свободы, как рыба - для полета и ухи. Дороги к русскому ненастью текли сквозь веру и веселье; чем коллективней путь ко счастью, тем горше общее похмелье. В кромешных ситуациях любых, запутанных, тревожных и горячих, спокойная уверенность слепых кошмарнее растерянности зрячих. II. Среди немыслимых побед цивилизации мы одиноки, как карась в канализации Когда-нибудь, впоследствии, потом, но даже в буквари поместят строчку, что сделанное скопом и гуртом расхлебывает каждый в одиночку. Никто из самых близких поневоле в мои переживания не вхож, храню свои душевные мозоли от любящих участливых галош. В сердцах кому-нибудь грубя, ужасно вероятно однажды выйти из себя и не войти обратно. С душою, раздвоенной, как копыто, обеим чужероден я отчизнам - еврей, где гоношат антисемиты, и русский, где грешат сионанизмом. Не могу эту жизнь продолжать, а порвать с ней мучительно сложно; тяжелее всего уезжать нам оттуда, где жить невозможно. Мне жаль небосвод этот синий, жаль землю и жизни осколки; мне страшно, что сытые свиньи, страшней, чем голодные волки. То наслаждаясь, то скорбя, держась пути любого, будь сам собой, не то тебя посадят за другого. Смешно, как люто гонит нас в толкучку гомона и пира боязнь остаться лишний раз в пустыне собственного мира. Не прыгая с веком наравне, будь человеком; не то окажешься в говне совместно с веком. Уехать. И жить в безопасном тепле. И помнить и мучиться ночью. Примерзла душа к этой стылой земле, вросла в эту гиблую почву. Хотя и сладостен азарт по сразу двум идти дорогам, нельзя одной колодой карт играть и с дьяволом и с Богом. Друзья всегда чуть привередливы. И осмеять имеют склонность. Друзья всегда чуть надоедливы. Как верность и определенность. С успехами наук несообразно, а ноет - и попробуй заглуши - моя неоперабельная язва на дне несуществующей души. Свои черты, штрихи и блики в душе у каждого и всякого, но непостижимо разнолики, мы одиноки одинаково. Эта мысль - украденный цветок, просто рифма ей не повредит: человек совсем не одинок - кто-нибудь всегда за ним следит. Звоните поздней ночью мне, друзья, не бойтесь помешать и разбудить; кошмарно близок час, когда нельзя и некуда нам будет позвонить. III. В борьбе за народное дело я был инородное тело Красив, умен, слегка сутул, набит мировоззрением, вчера в себя я заглянул и вышел с омерзением. На дворе стоит эпоха, а в углу стоит кровать, когда мне с бабой плохо, на эпоху мне плевать. Мне моя брезгливость дорога, мной руководящая давно: даже чтобы плюнуть во врага, я не набираю в рот говно. Пишу не мерзко, но не ровно; трудиться лень, а праздность злит. Живу с еврейкой полюбовно, хотя душой - антисемит. Я живу - не придумаешь лучше, сам себя подпирая плечом, сам себе одинокий попутчик, сам с собой не согласный ни в чем. Пока не поставлена клизма, я жив и довольно живой; коза моего оптимизма питается трын-травой. Я оттого люблю лежать и в потолок плюю, что чист и, что не хочу судьбе мешать кроить судьбу мою. за все, Я понял вдруг, что правильно живу, слава Богу, не бездарен, по чувству, что во сне и наяву что происходит, благодарен. Будущее - вкус не портит мне, мне дрожать за будущее лень; думать каждый день о черном дне - значит делать черным каждый день. В жизненной коллизии любой жалостью не суживая веки, трудно, наблюдая за собой, думать хорошо о человеке. На всех перепутьях, что пройдены, держали, желая мне счастья, стальные объятия родины и шею мою, и запястья. Я не верю вранью отпетому о просвете во мраке мглистом. Я отчаялся. И поэтому стал отчаянным оптимистом. Во всем со всеми наравне, как капелька в росе, в одном лишь был иной, чем все - что жить не мог в говне. В этом странном окаянстве - как живу я? Чем дышу? Шум и хам царят в пространстве, шумный хам и хамский шум. Отнюдь я не был манекен, однако не был и в балете; я тот никто, кто был никем, и очень был доволен этим. В эту жизнь я пришел не затем, чтобы въехать в сенат на коне, и доволен сполна уже тем, что никто не завидует мне. Что стал я пролетарием - горжусь; без устали, без отдыха, без фальши стараюсь, напрягаюсь и тружусь, как юный лейтенант - на генеральше. Всю молодость любил я поезда, поэтому тот час мне неизвестен, когда моя счастливая звезда взошла и не нашла меня на месте. Мой разум честно сердцу служит, всегда шепча, что повезло, что все могло намного хуже, еще херовей быть могло. Куда по смерти душу примут, я с Богом торга не веду; в раю намного мягче климат, но лучше общество в аду.