"Серебряные россыпи"...Утро дышит пурпуром




ЛОМАНЫЕ ЛИНИИ

Ломаные линии, острые углы.
Да, мы здесь — мы прячемся в дымном царстве мглы.

Мы еще покажемся из угрюмых нор,
Мы еще нарядимся в праздничный убор.

Глянем и захватим вас, вбросим в наши сны.
Мы еще покажем вам свежесть новизны.

Подождите, старые, знавшие всегда
Только два качания, только нет и да.

Будет откровение, вспыхнет царство мглы.
Утро дышит пурпуром... Чу! Кричат орлы!

Константин БАЛЬМОНТ

Сколько асоциаций поутру, сколько настроений: на каждую минуту! Спешка вдруг обращается задумчивостью на секунды: что-то я упускаю, пропускаю, зачем эта суета?! А потом ровный бег минут снова зовёт в круговерть жизни: надо. Что и как - жизнь покажет: главное начать жить, смеяться и сердиться, а ещё - шутить.
Хорошая шутка всегда хороша, особенно у отменного шутника. Все знают, ждут...и всё равно попадаются. И смеху, радости - всем хорошо, коли шутка удалась.
Да, ну а Бальмонт причём? А он всегда при чём, а шутить умел преотменно. И со смертью шутил, и - с жизнью: не всякому эдак дано! В Испании его как-то спутали с известным торреадором и он чуть было не полез оправдывать это предположение в любительском сельском бою. Уж и волосы в косичку заплёл и с пикадором местным договорился. Но пока шпагу с кинжалом искали, опознал его какой-то студент. Чуть было бока не намяли, а он им Лорку на родном языке и тотчас - на русском: заслушались.
А и вещь эта хороша, согласитесь: утро дышит пурпуром, каково?!!!
см.ранние коментарии!

"Серебряные россыпи"...Мы будем учиться летать



АНГЕЛЫ ОПАЛЬНЫЕ

Ангелы опальные,
Светлые, печальные,
Блески погребальные
Тающих свечей,-
Грустные, безбольные
Звоны колокольные,
Отзвуки невольные,
Отсветы лучей,-
Взоры полусонные,
Нежные, влюбленные,
Дымкой окаймленные
Тонкие черты,-
То мои несмелые,
То воздушно-белые,
Сладко-онемелые,
Легкие цветы.

Чувственно-неясные,
Девственно-прекрасные,
В страстности бесстрастные
Тайны и слова,-
Шорох приближения,
Радость отражения,
Нежный грех внушения,
Дышащий едва,-
Зыбкие и странные,
Вкрадчиво-туманные,
В смелости нежданные
Проблески огня,-
То мечты, что встретятся
С теми, кем отметятся,
И опять засветятся
Эхом для меня!

К.Бальмонт

Тогда уже любимый мною, а, стало быть, и милыми подруженьками, Бальмонт, не раз и не два читался нами в этих заповеданных и так точно угаданных им краях. И эту вот трепетную воздушность его феерии запускали мы под луною в колдовской эфир Гипербореи. Могли ли мы подумать, что пещеры не только напоят нас новым знанием, но и дадут нам на миг ощущение того ангельского бытия, что напророчил сей "серебряный" волшебник полутона. Однако - по порядку.
Поход в пещеры и иные места готовили основательно, взяли даже снасть на рыбу. Я рассовал по карманам астры и наконечники. Меч в чехле, сложенный особо, в разобранном виде висел у пояса, а сам чехол поражал диковинной вязью тонкой нити из металла, продетой сквозь замшу. Благодаря этой необычной нити чехол мог стать ножнами. Нить отлили мастера и она имела «термическую память» – явление, открытое недавно в миру, но тысячи лет известное в пещерах. Стоило «припечь» узел спая лазером змейки и, и нить «вспоминала» форму, заданную при отливке, образуя каркас, способный сдержать удар меча. «Отпустили» спай тем же лучом, и снова мягкий чехол с арийским узором, в том числе и путеводителем по царству пещер. Но об этом позже.
После маленькой демонстрации полёта в пещере, Никола принялся за обучение сему знанию: как ловить равновесие, видеть путь мысленно, торить его, и, наконец, возвращаться в начало. Последнее отрабатывали особо.
– Что бы ни случилось, – Никола говорил монотонно, разделял слова, внушал, – у вас есть ангел-хранитель. – Мы, было, развеселились, но он юношескую дурь переждал и продолжил, да так, что мы невольно притихли, предвкушая нечто...
– Вы должны вернуться сюда, но с непривычки вас может покинуть сознание, – он поднял руку, – может, может.
– Но, как только пришли в себя, делаете вот так, – он показал, – потом усилием мысли переводите застёжку, этому я вас научу, язык за зубами,… и на выдохе произносите вот это, – он прошипел заклинание, – повторите. Боле ничего не надо – вас здесь встретит Влах.
Мы старательно зависали в дальнем конце пещеры, творили заклинание, и, если делалось верно, то попадали на заранее сделанные отметки – меты. И так, пока Никола, наконец, не остался доволен. Потом всё то же проделывали сразу втроём. Когда и это стало выходить, Никола показал весь магический коло, а мы должны были повторить его за ним, и, сделав круг по «залу», попасть каждый на свою мету. К вечеру завершили обучение, пару раз слетав на Сейдозеро и к горе Каменник: налегке и со скарбом, который там и оставили, чтобы уже завтра продолжить отсюда путь в одну из пещер горы Нинчурт, сакральной сестры горы Меру у Сейдозера. Ну а с утра праздник души и тела – баня.

"Серебряные россыпи"...Так пел поэт, а ныне кто поёт?



ПРИЗНАНИЕ
Зацелована, околдована,
С ветром в поле когда-то обвенчана,
Вся ты словно в оковы закована,
Драгоценная моя женщина!

Не веселая, не печальная,
Словно с темного неба сошедшая,
Ты и песнь моя обручальная,
И звезда моя сумашедшая.

Я склонюсь над твоими коленями,
Обниму их с неистовой силою,
И слезами и стихотвореньями
Обожгу тебя, горькую, милую.

Отвори мне лицо полуночное,
Дай войти в эти очи тяжелые,
В эти черные брови восточные,
В эти руки твои полуголые.

Что прибавится - не убавится,
Что не сбудется - позабудется...
Отчего же ты плачешь, красавица?
Или это мне только чудится?
1957

Николай ЗАБОЛОЦКИЙ

И снова дата: ещё не было даже московского кинофестиваля, а ходить разрешалось только "под ручку". И думать - так же... Это - "под ручку"?!
Я распевал этот шедевр в подлиннике студентам на совсем другую музыку. А потом явился в 1972 году в Москву жид Звездинский. Сначала с песней "Поручик Голицын", к которой он не имел никакого отношения, но выдавал тем не менее за свой духовный опыт. Жид-малолетка, севший за изнасилование, и вдруг - поручик? Куприн, помнится, в "Поединке" утверждал, что когда совсем уж было нечего делать, поручики ходили бить жидов в корчму их собственными бубнами и скрипками, считая это вполне сносным и нравственным развлечением.
После следующей ходки уже за педофилию (духовный рост налицо, а хорошо бы - на лице), новый шедевр! Он сейчас перед вами - сравните, абстагируясь от еврейского завывания педофила.
Грустно, что приходится восстанавливать справедливость через такие вот гадости, но должен же быть и предел. Чище в первозданном смысле этого слова, поэта, чем Заболоцкий, я лично не знаю. И обязательно порадую ещё вас его удивительными творениями. А пока - наслаждайтесь подлинным...

"Серебряные россыпи"... Моей судьбы и радость и печаль




ГОЛУБИНАЯ КНИГА
В младенчестве я слышал много раз
Полузабытый прадедов рассказ
О книге сокровенной... За рекою
Кровавый луч зари, бывало, чуть горит,
Уж спать пора, уж белой пеленою
С реки ползет туман и сердце леденит,
Уж бедный мир, забыв свои страданья,
Затихнул весь, и только вдалеке
Кузнечик, маленький работник мирозданья,
Все трудится, поет, не требуя вниманья,—
Один, на непонятном языке...
О тихий час, начало летней ночи!
Деревья в сумерках. И возле темных хат
Седые пахари, полузакрывши очи,
На бревнах еле слышно говорят.

И вижу я сквозь темноту ночную,
Когда огонь над трубкой вспыхнет вдруг,
То спутанную бороду седую,
То жилы выпуклые истомленных рук.
И слышу я знакомое сказанье,
Как правда кривду вызвала на бой,
Как одолела кривда, и крестьяне
С тех пор живут обижены судьбой.
Лишь далеко на океане-море,
На белом камне, посредине вод,
Сияет книга в золотом уборе,
Лучами упираясь в небосвод.
Та книга выпала из некой грозной тучи,
Все буквы в ней цветами проросли,
И в ней написана рукой судеб могучей
Вся правда сокровенная земли.
Но семь на ней повешено печатей,
И семь зверей ту книгу стерегут,
И велено до той поры молчать ей,
Пока печати в бездну не спадут.

А ночь горит над тихою землею,
Дрожащим светом залиты поля,
И высоко плывут над головою
Туманные ночные тополя.
Как сказка — мир. Сказания народа,
Их мудрость темная, но милая вдвойне,
Как эта древняя могучая природа,
С младенчества запали в душу мне...
Где ты, старик, рассказчик мой ночной?
Мечтал ли ты о правде трудовой
И верил ли в годину искупленья?
Не знаю я... Ты умер, наг и сир,
И над тобою, полные кипенья,
Давно шумят иные поколенья,
Угрюмый перестраивая мир.
1937

Николай ЗАБОЛОЦКИЙ. Меркнут знаки Зодиака.

Я не случайно поставил год написания этой чудной вещи. Именно за этот цикл и в первую очередь за это родовое откровение через год Николай будет отправлен в лагеря и вытащит его не без вреда для собственного положения Фадеев только в 1946-м году. Он уйдёт в переводы и славянскую историю литературы: его уникальный перевод "Слова о полку Игореве" взорвёт мир славянской словестности, даст ей новую жизнь и отравит проклятое бытие масонов вроде Лихачёва, тоже пытавшихся "переводить" "Слово...", в то время как его надо было ЧИТАТЬ!
Уже потом, вернувшись в поэзию после ареста Берии, Заболоцкого люто и открыто ненавидевшего (спасала только непонятная слабость к его поэзии Сталина, да заступничество Фадеева и Твардовского), Николай вернётся в поэзию потрясающими шедеврами "Не позволяй душе лениться", "Некрасивая девочка" и "Где-то в поле возле Магадана". Прочтите их, хоть первую вещь я тут выставлял: она провисела у меня над рабочим столом все годы студенчества и аспирантуры, а сейчас висит в комнате у детей.
Схлестнувшись шенком с "совестью нации" Лихачёвым по поводу его норманской теории, я публично припомню ему травлю Заболоцкого и "Голубиной книги" и эта поскуда будет нашёптывать академику Ивахненко, моему научному руководителю по проблеммам искусственного интеллекта из института кибернетики АН УССР, о моей "невменяемости" на почве славянской истории и культуры.
И я, молодой наглец, на вопрос Алексея Григорьевича: "Ты выберешь, наконец, между кибернетикой и славянской "лирикой", - отвечу в далёком 76-м: "Выбирать прийдётся Вам, а лучше вообще не выбирать".
Вы, говённые демократы 90-х, можете представить, чтобы после такого уникальный академик и человек, создавший вместе с Глушковым Виктором Михайловичем и Амосовым Николаем Михайловичем целую научную школу, взял меня в соавторы по разработке алгоритма МГУА и лично рекомендовал военным морякам Севера внедрить некоторые мои " технические шалости": чистый теоретик он не очень жаловал прикладников, но для меня сделал исключение.
Вот такие воспоминания через десятилетия навевают шедевры Заболоцкого, чистого и светлого человека в истории славянской культуры и поэзии. Последнего "серебряного" из уникальной плеяды...

Ступени восхождения - первый порог...




МЫ
В мире широком, в море шумящем
Мы - гребень встающей волны.
Странно и сладко жить настоящим,
Предчувствием песни полны.

Радуйтесь, братья, верным победам!
Смотрите на даль с вышины!
Нам чуждо сомненье, нам трепет неведом,-
Мы - гребень встающей волны.

В.Брюсов
 

Чтобы просто поздороваться с Гипербореей надо быть очень упёртым и верящим человеком. Сейчас, оглядываясь назад, хоть это и не рекомендуется идущему, я отчётливо вижу каждую ступеньку восхождения. А тогда? Воля и вера переполняли меня. Воля туго нятянутой струной звенела в каждом прорыве через обыденность. А вера... Вера не позволяла делать самоцелью этот восторг полёта в запределье бытия. Риск? Я уже рассказывал чуть раньше о том как едва выжил в одном из погружений. Но удалось мне это потому, что, жадный по хорошему до жизни во всех её проявлениях, я никогда не перескакивал через ступеньки, даже если это была просто лестница. Тем более, лестница восхождения, о нескольких ступенях которой хочу я тут рассказать.

 

Первый настоящий порог на реке… Который для многих может стать и последним. Не в смысле риска. Первые пороги на верхних участках редко бывают по настоящему строги, разве что Йоканга, так там что ни порог, «стояки» в метр и более, да по три-четыре каскада, а из трёх «сливов» два – ложные. Туда ходят только «матёрые» водники. На Поное тоже есть чем удивить, особенно в нижнем течении, но и те, что предстояло мне пройти с Наставником были не без изюминки. Шумовка, например, была слышна за несколько вёрст: узкий и длинный слив разгонял поток и выбрасывал его на широкую каменистую отмель – отсюда шум. Река перед порогом петляет, шум слышен в течение часа и бодрости новичку не добавляет. И само прохождение здесь парадоксально. Закон любого прохождения – подале от камней, а здесь всё наоборот. Разогнавшись в потоке, скорость которого сама по себе впечатляет, должно перед выносом на отмель жёстко табанить, чтобы «подсесть» на плоский валун. Тогда струя развернёт лодку, сбив скорость, и ты задом шустро гребёшь поперёк течения, пока не развернёт опять – в боковой слив. Иначе выскочишь на зубастое мелководье, продерешься в нескольких местах, не спасут и проклеенные полосками от автомобильных шин стрингера. А клеить дыры придется на этом берегу: перебраться даже в притихшем пороге на другой берег в залитой лодке – нереально.

На Прокуше же можно просто изодраться в лохмотья!
Вот такие приключения, буде случатся, и делают порой первый порог последним: новичок таковым и будет до конца, обходя пороги или стоя сигнальщиком и, рано или поздно, простится с порогами навсегда.

"Серебряные россыпи"...Изгнанники, скитальцы и поэты




В нас тлеет боль внежизненных обид.
Томит печаль, и глухо точит пламя,
И всех скорбей развернутое знамя
В ветрах тоски уныло шелестит.

Но пусть огонь и жалит и язвит
Певучий дух, задушенный телами, —
Лаокоон, опутанный узлами
Горючих змей, напрягся... и молчит.

И никогда ни счастье этой боли,
Ни гордость уз, ни радости неволи,
Ни наш экстаз безвыходной тюрьмы

Не отдадим за все забвенья Леты!
Грааль скорбей несем по миру мы —
Изгнанники, скитальцы и поэты!

Максимилиан ВОЛОШИН, "Венок сонетов"

Всегда ведал киммерийский затворник о том, что Грааль - знание. Скорбное знание о разъятии Творца, чтобы могли мы через это разъятие постигнуть мир, им сотворённый, и, собрав, соединив в душе своей всё прекрасное этого мира, вернуть его однажды Твастырю, соединившись с ним!
А пока несём мы в миру опутанную страстями бессмертную нашу душу, страдая и борясь, как Лаокоон, но не соглашаясь на забвение от боли и страдания в вечных снах Леты. Ибо эта скорбь и есть наше знание, наш Грааль, который несём мы к Его престолу для будущей жизни...