Здесь.в общем то .много личного-кто не хочет -не читайте-это больше для себя пишется.
Наверно.все же пришла пора менять личное.а в широком мире-начать защищаться от тупой.геденистской и полной недоразвитости и комплексов
паутины.организованной всеми доступными методами тараканами.бешенно желающими пожрать и денег.Пытающимися изнасиловать всю страну-и частично изнасиловавшими ее-потому что внесена идеальная смута в людей.неглупых .но придавленных житейской дрянью.Людей.свободу которых-внешнюю/это не самое отвратительное/-ВНУТРЕЕННЮЮ свободу опять пытаются втиснуть в какие то тупые идеологические рамки-как будто можно втиснуть слона в рамку.Как будто нравственно ущербные и.практически все с комплексом неполноценности-политики могут сказать хоть что-то.чего не знает последняя деревенская бабушка-и несут очевидную хрень.уже и не стесняясь этого.Чтож.хотите с народом в шахматы поиграть?Поиграем.Но-будет как всегда-*Чины начинают -и сразу проигрывают*...Потому что не может идиот выиграть у собственного народа-и не может уничтожить его-народ-не только люди.не только электорат.Это непонимание обернулось крахом для всех *великих*-начиная с Бонапарта.То же самое ждет и наших сегодняшних героев.А пока-я изменю жизнь.Будем-поглядим-но .надеюсь.в последний раз...*...Ведь ночи со мною садятся -и в шахматы играют-на лунном.паркетном полу...И пахнет романтикой.Окна распахнуты.И страсть.как свидетель.темнеет в углу/Пастернак*.Или-*...Он сидел у окна.смотрел на освещенный луной столб и думал.что ходом коня можно вон той березой взять вон тот телеграфный столб.../Набоков/*.
Как Лужин в *Защите Лужина*Набокова.
Но его мир - шахматный. Трагедия его в перенесении законов шахматной игры на реальный мир. Он задумал сыграть партию с миром. То есть с самим Автором. В результате – смерть. Судьба Лужина это гибель русского сознания, потерявшего связь с реальностью, но пытающегося взамен создать реальность искусственную. Но искусственная реальность, поскольку она некоторым образом действительно реальность, вырывается из-под контроля, ставит "под контроль*самого Лужина.
Он живет в разумном клетчатом мире – безумном, бесполом. Но возникают некоторые нарушения. С одной стороны, прямое перенесение шахматных законов на реальность, так что герою хотелось "липой, стоящей на озарённом скате ходом коня взять вон тот телеграфный столп". А с другой – всё же человеческая природа – любовь к женщине. Мир Лужина сморщивается и он внезапно вспоминает своё прошлое, детство, хотя раньше "единственное, что он знал достоверно, это то, что спокон века играет в шахматы". Возникает категория времени. Но единственная форма времени, доступная Лужину, – время шахматное. Нечто весьма и весьма конечное, линейное и напрямую, как шагреневая кожа, зависящее от поведения игрока. Игроков. После болезни (нервного срыва) Лужин встречает школьного товарища. Со школой же связана психическая травма, так что внезапная встреча ужасает. Более того, ум Лужина понимает, что в мире с включённым временем ничего не происходит случайно, что ведется ПАРТИЯ и ведется она против него. Кем?
"Не сама встреча была страшна, а что-то другое, – тайный смысл этой встречи, который следовало разгадать. Он стал по ночам напряжённо думать, как бывало думал Шерлок над сигарным пеплом, – постепенно ему стало казаться, что комбинация ещё сложнее, чем он думал сперва, что встреча ... только продолжение чего-то и что нужно искать глубже, вернуться назад, переиграть все ходы жизни от болезни..."
Ведётся следствие. Нужно твердое алиби, защита. А для этого – контрмина контрследствия. Но сначала прикинуться, прощупать противника:
"Затишье, но скрытые препарации. Оно желает меня взять врасплох. Концентрироваться и наблюдать".
В шахматы маленького Лужина научила играть тётка, любовница отца. В эмиграции к его жене из России приезжает знакомая и, узнав, что Лужин шахматист, рассказывает о своей подруге, которая научила своего племянника играть, и тот потом стал гроссмейстером. Именно здесь гениальный игрок нащупал убийственную тактику противника:
"И нахлынул на него мутный и тяжкий ужас. Как в живой игре на доске бывает, что неясно повторяется какая-нибудь задачная комбинация, теоретически известная, – так намечалось в его теперешней жизни последовательное повторение известной ему схемы... Лужин содрогнулся. Смутно любуясь и смутно ужасаясь, он прослеживал, как страшно, как изощрённо, как гибко повторялись за это время, ход за ходом, образы его детства (и усадьба, и город, и школа, и петербургская тётя), но ещё не совсем понимал, чем это комбинационное повторение так для его души ужасно. Одно он живо чувствовал: некоторую досаду, что так долго не замечал хитрого сочетания ходов, и теперь, вспоминая какую-нибудь мелочь – а их было так много, и иногда так искусно поданных, что почти скрывалось повторение, – Лужин негодовал на себя, что не спохватился, не взял инициативы, а в доверчивой слепоте позволил комбинации развиваться. Теперь же он решил быть осмотрительнее, следить за дальнейшим развитием ходов, если таковое будет, – и конечно, конечно, держать открытие своё в непроницаемой тайне, быть весёлым, чрезвычайно весёлым. Но с этого дня покоя для него не было – нужно было придумать, пожалуй, защиту против этой коварной комбинации, освободиться от неё, а для этого следовало предугадать её конечную цель, роковое её направление, но это ещё не представлялось возможным. И мысль, что повторение будет, вероятно, продолжаться, была так страшна, что ему хотелось остановить часы жизни, прервать вообще игру, застыть, и при этом он замечал, что продолжает существовать, что-то подготовляется, ползет, развивается, и он не властен прекратить движение".
Нащупав тактику противника, Лужин пытается сопротивляться:
"Ему пришёл в голову любопытный приём, которым, пожалуй, можно было обмануть козни таинственного противника. Приём состоял в том, чтобы по своей воле совершить какое-нибудь нелепое, но неожиданное действие, которое бы выпадало из общей планомерности жизни и таким образом путало бы дальнейшее сочетание ходов, задуманных противником. Защита была пробная, защита, так сказать, наудачу, – но Лужин, шалея от ужаса перед неизбежностью следующего повторения, ничего не мог найти лучшего".
Защита, конечно, была слабой, "на авось", и скорее напоминала агонию. Лужин решил купить восковой бюст в дамской парикмахерской, но с ужасом почувствовал, что кукла "уже была" (оказалась похожа на шахматную тётку). И тут же герой встречается с шахматным антрепренёром Валентиновым, цель которого ясна – снова вовлечь его в турнирную игру, а от этого снова болезнь и смерть.
"Что он мог предпринять теперь? Его защита оказалась ошибочной. Эту ошибку предвидел противник, и неумолимый ход, подготавливаемый давно, был теперь сделан".
Лужин стал творцом своей жизни, взрослым – и гибнет. "Единственный выход, – нужно выпасть из игры". Его еще может спасти жена, но автор нажимает на звонок ("простосердечный звонок аккуратного гостя" – злорадствует Набоков), и Лужин, запершись в своей комнате, выпадает из окна.
НО Я - НЕ ЛУЖИН.