в смерти Чехова какая-то бравурная пошлость:

"Спасибо немцам, они научили меня как надо есть и что есть. Ведь у меня ежедневно с 20 лет расстройство кишечника! Ах немцы! Как они пунктуальны! Нигде нет такого хорошего хлеба, как у немцев; и кормят они необыкновенно. Я, больной, в Москве питался сухими сухариками из домашнего хлеба, так как во всей Москве нет порядочного, здорового хлеба".

Или:

"Мой совет: лечитесь у немцев! в России вздор, а не медицина, одно только вздорное словотолчение ... меня мучили 20 лет!!"

Книппер писала в дневнике уже после смерти Чехова:

"Как тебе нравились благоустроенные, чистые деревеньки, садики с обязательной грядкой белых лилий, кустами роз, огородиком! С какой болью ты говорил: "Дуся, когда же наши мужички будут жить в таких домиках!".

Сам Чехов писал:

"Баденвейлер очень оригинальный курорт, но в чём его оригинальность, я еще не уяснил себе".

В том, что там умер Чехов.

Чехову стало плохо. Он сказал: "Ихь штэрбе". Потом по-русски: "Давно я не пил шампанского". Выпил бокал, отвернулся к стенке и умер. Книппер сидела в комнате одна и молчала. Мохнатая набоковская бабочка залетела в окно из ХХ века. Вдруг в потолок выстрелила пробка из недопитой бутылки.

Дорн беспокоился: "Уведите отсюда куда-нибудь Ирину Николаевну". Роль Ирины Николаевны играла Книппер.

Чехов или ничего не понимал в жизни, или понимал всё. Возможно, эта проблема не имеет смысла – просто Чехов русский и соответствовал своему русскому миру. Был ему микрокосмичен....

 "...нескромно. (Чехов о Достоевском)

А надо, чтоб всё было скромно, тихо, без претензий. Например, у матери сына убили, а она кричит – нетипично. Надо, чтобы у неё на глазах ему глаза выдавливали, а она бы чай пила. Никаких "фантастик".

Незадолго до смерти Чехов написал Книппер:

"Ты спрашиваешь: что такое жизнь? Это всё равно, что спросить: что такое морковка? Морковка есть морковка, и больше ничего не известно" ".

Неизвестно – и хорошо, неизвестно – и ладно. Сиди и ешь морковку – в ней витамины. Несчастная Книппер писала:

"Ночью долго не засыпала, плакала, всё мрачные мысли лезли в голову. Так, в сутолоке, живёшь, и как будто всё как следует, и вдруг всё с необыкновенной ясностью вырисовывается, вся нелепица жизни. Мне вдруг так стало стыдно, что я зовусь твоей женой. Какая я тебе жена? Ты один, тоскуешь, скучаешь... Ну, ты не любишь, когда я говорю на эту тему. А как много мне нужно говорить с тобой! Я не могу жить и всё в себе носить. Мне нужно высказаться иногда и глупостей наболтать, чепуху сказать, и все-таки легче. Ты это понимаешь или нет? Ты ведь совсем другой. Ты никогда не скажешь, не намекнешь, что у тебя на душе, а мне иногда так хочется, чтобы ты близко, близко поговорил со мной, как ни с одним человеком не говорил. Я тогда почувствую себя близкой к тебе совсем. Я вот пишу, и мне кажется, ты не понимаешь, о чём я говорю. Правда? То есть находишь ненужным".

Чехов такие письма вполне понимал и, как врач, посоветовал жене поставить клистир. (Я не шучу.) Аналогичный ответ Антон Павлович написал и сестре:

"Не понимаю, отчего, как ты пишешь, на душе у тебя тоскливо и мрачные мысли. Здоровье у тебя хорошее ... дело есть, будущее как у всех порядочных людей – что же волнует тебя? Нужно бы тебе купаться и ложиться попозже, вина совсем не пить или пить только раз в неделю и за ужином не есть мяса. Жаль, что в Ялте такое скверное молоко и тебя нельзя посадить на молочную пищу..."

Подобное издевательство, конечно, можно объяснить глубоким, проходящим через всю жизнь пренебрежением к женщине. Но суть гораздо глубже. Разве не такой же глумливый оттенок носит поэтика чеховских произведений? Ведь конец "Чайки" это какое-то жуткое паясничание:

"Дорн: Ничего. Это должно быть, в моей походной аптечке что-нибудь лопнуло. Не беспокойтесь. (Уходит в правую дверь, через полминуты возвращается.) Так и есть. Лопнула склянка с эфиром. (Напевает.) "Я вновь пред тобою стою очарован..." ... (перелистывая журнал, Тригорину) Тут месяца два назад была напечатана одна статья... письмо из Америки, и я хотел вас спросить, между прочим... (берёт Тригорина за талию и отводит к рампе) так как я очень интересуюсь этим вопросом... (Тоном ниже, вполголоса.) Уведите отсюда куда-нибудь Ирину Николаевну. Дело в том, что Константин Гаврилович застрелился..."

Чехов назвал "Чайку" комедией. Лишь через три поколения протёрли глаза: да это не просто комедия, это фарс.

Дело в том, что Чехов несомненно считал себя реалистом. Но так же несомненно он саму реальность считал фарсом. Как таковую. Более того. Сам факт называния "Чайки" комедией тоже был фарсом, издевательством. Глумлением над всем этим реальным миром, над собеседниками, зрителями и, наконец, над самим собой. Реализм, но реализм критический. Реализм как ненависть к реальности. Даже бунт против реальности, именно за счёт её утрированной, ненормальной прорисовки на манер Толстого . делавшего это совсем серьёзно и так и думавшего. Чехов же не думал, не мог думать. Всё на заглушках. Станиславский:

"Чехов был уверен, что он написал весёлую комедию, а на чтении все приняли пьесу как драму и плакали, слушая её. Это заставило Чехова думать, что пьеса непонятна и провалилась". Немирович-Данченко:

"Чехов боролся со смущением и несколько раз повторял: я же водевиль писал ... В конце концов мы так и не поняли, почему он называет пьесу водевилем, когда "Три сестры" и в рукописи назывались драмой".

А это и невозможно понять. Чехов и сам себя не понимал, не знал, чего хотел. Ушёл с читки пьесы расстроенный и обозлённый. Но он очень хорошо ЧУВСТВОВАЛ ситуацию, реальность. Так чувствовал, как это разным станиславским и немировичам и не снилось. Боже мой, как он глумился над этими идиотами, как отводил душу на репетициях.

Артист Леонидов очень огрублённо и очень наивно, совершенно не понимая сути происходящего, доносит до нас перлы чеховского хэппенинга, настоящего, великорусского, от которого малоросс Гоголь на том свете плакал от зависти:

"Чехов любил режиссировать в своих пьесах. Но все его замечания были очень краткие и больше касались мелочей ... Когда я допытывался у Чехова, как надо играть Лопахина, он мне ответил: "В жёлтых ботинках" ... Муратова, игравшая Шарлотту, спрашивает Антона Павловича, можно ли ей надеть зеленый галстук.

– Можно, но не нужно, – отвечает автор. 
Кто-то спрашивает, как надо сыграть такую-то роль. "Хорошо", – последовал ответ. Мне сказал ... 
– Послушайте, Лопахин не кричит. Он богатый, а богатые никогда не кричат".

Станиславский с такой же трогательной непосредственностью вспоминает:

"Если бы кто-нибудь увидел на репетиции Антона Павловича, скромно сидевшего где-то в задних рядах, он бы не поверил, что это был автор пьесы. Как мы ни старались пересадить его к режиссёрскому столу, ничего не выходило. А если и усадишь, то он начинал смеяться. Не поймёшь, что его смешило: то ли что он стал режиссёром и сидел за важным столом; то ли что он находил лишним самый режиссёрский стол; то ли что он соображал, как нас обмануть и спрятаться в своей засаде. "Я же всё написал, – говорил он тогда, – я же не режиссёр, я – доктор."

(Станиславского тут даже жалко. Хотя что же такое его "система", как не то же издевательство. Михаил Булгаков это очень хорошо показал в "Театральном романе".)

Чехов это русский. Горький, тоже из народа и даже в косоворотке, – так себе, типаж. А Чехов – тип. Это дистиллированный русский, которого надо в расовой палате мер и весов как эталон и образец.

 Чехов любил животных. Всё время возился со своими таксами. Одно время у него жил ручной журавль. Но Антон Павлович всю жизнь питал непреодолимое отвращение к котам и кошкам. Ещё бы, кот животное ночное, неправильное, с "достоевщинкой". К одному из героев Набокова ночью в комнату вошёл чёрный кот . что было вполне естественно, так как кот и жил в его доме, но на коте был бант из белого шёлка, взявшийся неизвестно откуда. На Чехова такие вещи действовали разрушительно. Достоевского он терпеть не мог, говорил уклончиво:

"Хорошо, но очень уж длинно и нескромно. Много претензий 

Чехов, смирный, дисциплинированный, вышколенный – испуганный на всю жизнь – всегда боялся хаоса, безмерности, непонятности. От всего необычного, экстравагантного открещивался Чехов обеими руками.

Один из его знакомых вспоминал:

"В Ницце в пансионе была русская кухарка... В Ниццу она попала случайно: в качестве горничной при купеческой семье, но семья уехала, а она осталась. Вышла замуж за негра, плававшего на каком-то пароходе, и у неё была дочь-мулатка ... Это странное сплетение обстоятельств почему-то сильно овладело вниманием Антона Павловича. Впрочем, это было понятно. "В жизни всё просто", – обыкновенно говорил он, бракуя в литературе всё нарочитое, искусно скомпонованное, эффектное, рассчитанное на то, чтобы удивить читателя. А тут вдруг перед ним жизнь, дающая готовый сюжет для забористого бульварного романа ... Иногда за обедом, когда подавали русское блюдо, он сопоставлял, по обыкновению, отрывисто и без всяких объяснений: "русский борщ и мулатка"". Для него это было непереносимо, выглядело как издевательство. И действительно, жизнь над Чеховым надругалась.

Чехов целиком принадлежал XIX веку. Жил в мифе своего столетия, мифе старом, дряхлом, всё чаще дающем опасные сбои. Мир стал расползаться, превращаться в нечто невообразимое и необъяснимое. В 1899 году Чехов послал письмо к брату с просьбой купить пенсне и нарисовал на листке его контуры. Приписал ниже:

"Это дужка моего пенсне. Извини, что я нарисовал так скверно, точно гриб".

Рисунок как две капли воды похож на гриб атомного взрыва. Сегменты, обломки чеховского мира, кружась в будущем, разрастаются, превращаются в страшные символы. Резьба меры сорвана, механизм ассоциаций даёт сбои, и современный человек не в состоянии естественно воспринимать чужую эпоху, может быть, максимально чужую из-за своей близости. Невинные вещи разрастаются ядовитыми грибами. Чехов в письме к другу в шутку нарисовал себя повешенного на крючке. Получилась карикатура с есенинским профилем. А вот конец рассказа "На пути" (написанного в 1886 году и посвящённого, кстати, покаянию нигилиста):

"Какой-то человек, с тупым, цыганским лицом, с удивлёнными глазами, стоял посреди комнаты на луже растаявшего снега и держал на палке большую красную звезду. Его окружала толпа мальчишек, неподвижных, как статуи, и облепленых снегом. Свет звезды, проходя сквозь красную бумагу, румянил их мокрые лица. Толпа беспорядочно ревела, и из её рёва Иловайская поняла только один куплет:

Гей, ты, хлопчик маненький, 
Бери ножик тоненький. 
Убьём, убьём жида, 
Прискорбного сына..."

Чехов и умер удивительно вовремя. Только-только стал задувать фантастический сквознячок из ХХ-го. Когда началась война с Японией, Чехов сказал:

"Наши побьют японцев. Дядя Саша вернётся полковником, а дядя Карл (дядья жены – О.) с новым орденом".

И всё. Никаких сказок Порт-Артура и Цусимы, не говоря о 9-м января. Но вот скоро в бреду предсмертной агонии (июль 1904) Чехов что-то невнятно бормочет о японских матросах. Похороны его, как известно, вылились уже в полную декадентщину: труп привезли в вагоне из-под устриц, о которых на заре своей литературной деятельности Чехов написал рассказ, исполненный ужаса и омерзения (рассказ так и назывался – "Устрицы"). Начинало задувать.

 Решил привести отклики российких деятелей на приговор

 Достоевский писал в "Дневнике писателя":

"Чтоб жениться, нужно иметь чрезвычайно много в запасе самой глупейшей надменности, знаете, этакой самой глупенькой, пошленькой гордости, – и всё это при самом смешном тоне, к которому деликатный человек не может быть ни за что способен ... когда я лёг в отчаянии и бессилии на мой диван (надо вам сказать, сквернейший диван во всём мире, с толкучего рынка и с сломанной пружиной), то меня, между прочим, посетила одна ничтожненькая мысль: "Вот женюсь и будут наконец теперь постоянно уж тряпочки, – ну, от выкроек, что ли, вытирать перья"... И что же? Я горько упрекнул себя за эту мысль в ту же минуту: ввиду такой огромности события и предмета мечтать о тряпочках для перьев, находить время и место для такой низкой обыкновенной идеи, – "ну чего ж ты после этого стоишь?""

И Достоевский не женился. А она, уже замужем, выслушав эту историю, сказала: "А я-то думала, что вы такой гордый и учёный и что вы меня ужасно будете презирать". А зачем я этот отрывок выписал, не знаю. Вот в начале помнил, а сейчас забыл. Возможно, так: русские гении не совсем гении, их самочувствие в этой роли неорганично, они постоянно думают о "тряпочках" и вообще как-то не совсем понимают, что в таком положении прилично, а что нет. Я же саму мысль о гениальности превратил в "тряпочку"... А это уже издевательство второго порядка...

 БЛОГ

Матвей Ганапольский, обозреватель, Пятница, 31.12.2010 12:58

Матвей Ганапольский, обозреватель : Главный итог года – я проиграл Венедиктову 100 долларов, но не жалею об этом!

31.12.2010 | 12:58

Вначале – почему проиграл.

Мы сидели с эховским сатрапом у него в кабинете и спорили о приговоре Ходоркому и Лебедеву.
Я утверждал, что власть понимает, что их нужно выпустить поскорее. Особенно это понимает Медведев, полагал я, потому что даже если он тоже хочет, чтобы эти двое сидели, то это невыгодно России, как государству – слишком позорно все это сделано. То есть, нанотехнологии и сидельцы – это несовместимо.
Поэтому я предложил вариант, что им дадут ровно столько, чтобы они вышли после 12-го года – чтобы не смущать нацлидера в его плавном переползании на трон.
Кроме того, подобный срок сразу успокаивает либералов, потому что они понимают игру власти и видят, что она идет на уступки и готова прекратить это позорище. И совсем не потому, что она, власть, слаба, а потому что сидение юкосовсцев – это вред стране.

Венедиктов как обычно грубо сказал, что аптека за углом и предложил свой вариант.
Как и все, что предлагает эховский диктатор, этот вариант был незатейлив – именно так формируется программная сетка «ЭХА» и назначаются ведущие на утренние программы.
Наш эховский Заратустра сказал так: «Срок будет максимальный, и сидеть будут до конца».

Мы поспорили на 100 долларов, по курсу ЦБ, естественно.
Руки перебивал, по-моему, Сергей Бунтман, который все время требовал 150 рублей за то, что был «свидетелем». Это Бунтман назвал «сервисом». 

Я спросил Венедиктова, почему у него такое неправильное мнение – ведь на кону авторитет страны.
Ответ главреда состоял из одного замысловатого короткого предложения, соединяющего в себе его знание истории, опыт учителя и тончайшее изучение некоторых особенностей русского языка. Если говорить о смысле сказанной фразы, то я ее в словах повторить не могу, ибо г-н Венедиктов ответственен за всю радиостанцию и ведет тонкие игры с правящим «кровавым режимом». Но, если кратко изложить смысл, то он таков – есть страна и есть люди, которые ею руководят. И не всегда они ставят себя по важности именно в такой очередности – «страна, люди».

Итак, признаю – Венедиктов, я проиграл тебе 100 долларов по курсу ЦБ, но я лично проверю, чтобы ты их задекларировал и выплатил государству 13%, а Бунтману выдал его долю за сервис!

Теперь о том, почему я не жалею о проигрыше.

Для меня он означает прощание с иллюзиями. Когда-то была «оттепель» 60-х, но я был тогда маленьким, и жизнь мне не позволила набраться подобного опыта разочарования.

Спасибо Медведеву – он помог.

Я не хочу его унизить, но, к сожалению, его должность называется «президент», и тут либо будь президентом, либо...

Признаюсь, Д.А., вы долго держали морковку перед моим носом, чтобы я бежал за рассыпанными вами обещаниями, среди которых главное для меня – «правовое государство».
Я поздравляю Вас с тем, что вам его сконструировать не удалось. Возможно, каждый вечер вас бьют по печени в подвалах Лубянки, возможно, вам просто все пофиг – мне это без разницы.

Важно, что вы мне объяснили главное: «Парень, на меня не надейся – моя должность называется «president limited».
И мне все равно – вам не дали возможности сделать правовое государство или вы лично считаете, что Данилкин-суд был справедливым. Главное, что правового государства нет. Вы его...
А с правового государства, как вы верно все эти два года нас учили, все начинается. И сколково ваше, и все прочее.

Благодаря вам, Д.А., я вступаю в Новый Год с девизом Людовика XIV «Государство – это я!».

Что это означает?
Это означает следующее – никакого доверия власти – она лжет!
Никакой веры ее обещаниям – она мистифицирует.
Никаких надежд – надеяться не на кого.

Никаких общих «государственно-народных» планов – в Кремле строят свое государство, в котором место гражданам не предусмотрено.

И никакой вам веры «в кредит» – вы хотите веры в ваши планы и обещалки, не показывая, что написано внизу бумаги мелким шрифтом.

То есть, государство – это я: то, что сделаю своими руками, придумаю головой и реально осуществлю, в отличие от Вас.

Видите, Д.А., вот вам и первые последствия нового Данилкиного приговора!

С Новым Годом, господин президент, и согласитесь, что иногда за потерю девственности стоит заплатить 100 долларов по курсу ЦБ.

Особенно, если это потеря девственных иллюзий.

 Кролик очень любит зелень

И хрустящую капусту,
Принесет он много денег,
В кошельке не будет пусто!

Пусть удачу, процветанье
И успехи он подарит,
Все заветные желанья
Поскорее исполняет!

Хамовнический суд Москвы сегодня приговорил экс-главу ЮКОСа Михаила Ходорковского и экс-руководителя «Менатепа» Платона Лебедева к 14 годам колонии общего режима за хищение нефти и отмывание выручки. По данным пресс-центра экс-главы ЮКОСа, Ходорковский и Лебедев могут выйти на свободу в 2017 году, так как им в срок наказания засчитаны несколько лет нахождения в СиЗо

      Я хочу сказать большое спасибо  тем ......./не знаю.как назвать/-ТЕМ.поздравившим нас таким образом.