01.04.2012

Внеочередное. Первоапрельское...

Писать 1 апреля о трагических коллизиях Шестой симфонии Чайковского было бы, как мне кажется, слишком уж тонкой шуткой. И потому я решил отложить рассказ об этом произведении до следующего раза. А сегодня поговорить о вещах фривольных, несерьёзных и... простых.

Случайные попутчики

Вспоминаю, как однажды, года три-четыре назад, мы ехали в поезде, и нашим соседом по купе оказался немолодой мужчина интеллигентного вида, направлявшийся в отпуск. За чаем завязалась приятная беседа "о том, о сём". Случайно разговор коснулся и музыки. От общих вопросов мы перешли к обсуждению подробностей тогдашней концертной жизни, в которых наш попутчик оказался неожиданно хорошо осведомлён. А когда он (уж не помню по какому поводу) произнёс фамилию дирижёра N, возглавляющего один из ведущих отечественных симфонических оркестров, я признался, что мне нравится этот дирижёр, и что по возможности я стараюсь ходить на его выступления.

Тут моего собеседника будто подменили. Всю любезность как ветром сдуло, доктор Джекил в одно мгновение превратился в мистера Хайда и, окрысившись на меня, закричал:

- Вы что, музыкант?!! Нет, ответьте мне, вы музыкант?!!! Тогда, как вы можете судить о таких вещах?

Я был настолько фраппирован внезапной переменой в поведении моего визави, что не сразу понял, что произошло. Постепенно выяснилось, что мой попутчик – альтист того самого оркестра, который возглавляется дирижёром N, и, как это свойственно всем представителям человеческого рода, начальника своего терпеть не может.

Ехать в одном купе с кровным врагом мне не хотелось, потому я поспешил разрядить обстановку, спросив у своего попутчика, какие же дирижёры ему нравятся. Выяснилось, что он большой поклонник Тосканини – собирает его записи, книги о нём и т. д. Я сказал, что ничего не имею против Тосканини как дирижёра, но мне предубеждает против него тот факт, что он своими интригами выжил Густава Малера из «Метрополитен-оперы».

По изменившемуся выражению лица собеседника я понял, что опять сел в лужу.

- Этого не может быть! – вновь окрысился он. – Этого просто не может быть!! Не надо говорить того, чего не знаете!!!

Я разинул рот – скорее от изумления, чем от желания что-либо возразить. Но раздражённый альтист принял это за попытку сопротивления и потому ринулся в атаку:

- Да вы вообще знаете, в каком году Тосканини умер?

- Э-э-э-э. Ну, где-то в 50-х?

- В тысяча девятьсот пятьдесят седьмом году!!! При чём тут вообще Малер?!!

Я решил не лезть в бутылку и не говорить, что Тосканини прожил девяносто лет и был почти что ровесником Малера. Посоветовал своему раздражительному попутчику справиться в одной из тех книг об итальянском маэстро, которые он с таким благоговением собирает.

- Я непременно посмотрю, как только вернусь домой! Я, знаете ли, люблю, чтобы всё было точно!

Или другой, тоже дорожный, случай. Я ехал один, и моя случайная попутчица, услышав у меня в «ушах» «Волшебную флейту», спросила с уважением:

- Скажите, вы музыкант?

Оказалось, что сама она пианистка. Разговорились. На сей раз, правда, обошлось без конфликтов.

Неслучайные предубеждения

Эти два примера, взятые из жизни, прекрасно иллюстрируют два прочных предрассудка, которым профессиональные музыканты нередко бывают подвержены, и которые они, порой неосознанно, насаждают. Первый: чтобы компетентно судить о музыке, нужно иметь музыкальное образование. Мнение человека, имеющего такое образование, априори правильнее мнения несогласного дилетанта. Второй (легко выводящийся из первого): классическая музыка может быть интересна и понятна только специалистам. Число людей, которых два этих вредных предрассудка навсегда отвадили от серьёзной музыки, не поддаётся никакому исчислению. Давайте рассмотрим поочерёдно оба этих заблуждения, с тем чтобы легко увидеть всю их несостоятельность.

Для начала зададимся вопросом: зачем композиторы писали и пишут свою музыку? Ответить на этот вопрос можно по-разному. Один скажет, что они хотели заработать денег и прославиться. Другой – что они хотели таким образом самовыразиться, то есть найти родственные души. Третий предположит, что они писали музыку для того, чтобы вызвать в слушателях яркие эмоции. Все эти причины, если не тождественны друг другу, то сильно взаимосвязаны. Но какими бы ни были истинные мотивы любого автора, в их основе, если только он не графоман, должны лежать либо желание, либо необходимость быть услышанным большим количеством людей.

Когда автор музыки, окрылённый успехом, выходит на поклоны после двадцатиминутных оваций, ему глубоко безразлично, какова доля людей с музыкальным образованием среди всех находящихся в зале. Безусловно, любому художнику лестно признание различных слушателей, в том числе и коллег. Но именно в том числе. Да, музыкант сможет по достоинству оценить его мастерство и изобретательность и лучше сформулирует, в чём конкретно они состояли. Но когда какой-либо слушатель, пусть даже дилетант, говорит: «Мне понравилось», или «Мне было скучно», или «Меня заставило задуматься», - тут все специалисты могут сколько угодно разводить руками, однако возразить им будет нечего, ибо здесь мы уже вступаем в такие сугубо личные сферы, куда посторонним вход воспрещён, вне зависимости от учёных степеней и высших образований. Аргумент типа «Да вы что! Там же такие примитивные, бедные гармонии!» или, наоборот, «Помилуйте! Как может не нравиться такое неожиданное применение целотонной гаммы?!» не поможет, даже если будет справедлив.

Таким образом, музыка пишется и играется для всех слушателей, а не только для музыкантов. Хотя, конечно, и для них тоже: никакой дискриминации ни в чью пользу тут нет. Точно так же самолёты, железные дороги, карманные фонарики и мобильные телефоны создаются для всех, а не только для инженеров. Представьте себе, что вы говорите своему случайному попутчику: «Мне нравятся мобильники фирмы N, потому что их приятно держать в руках, они просты в использовании и чрезвычайно долговечны», - а в ответ слышите нервное: «Вы что, инженер? Или, может, дизайнер? Тогда как вы можете судить о таких вещах?!!» По аналогии приходит в голову даже такой диалог: «Какая красивая девушка! Так и пышет свежестью!» - «Вы что, медик? Или патологоанатом?» В музыке же многие специалисты считают подобное поведение для себя законным и правомерным.

Отсюда и нелепое убеждение, будто «Волшебную флейту» в плеере может слушать только музыкант. «Волшебную флейту» - этот-то мюзикл XVIII в., который Моцарт написал в расчёте на максимально широкую публику специально, чтобы поправить своё бедственное материальное положение! Считать эту музыку музыкой «для специалистов» – значит не понимать в ней ровным счётом ничего.

Впрочем, что это я всё о музыкантах да о музыкантах? Есть ведь ещё и музыковеды, чья профессия в том и состоит, чтобы разбираться в музыке. Профаны порой недоумевают: а эти-то вообще зачем нужны? Я такую «шариковскую» точку зрения, конечно же, не разделяю.

Начнём с того, что сам факт наличия музыковедов говорит о крайне благополучном состоянии общества. Подумайте сами: когда-то общество не могло содержать никого, кроме охотников и собирателей. Потом производительность труда дошла до того, что появились профессии не самой первой необходимости: жрецы там, шаманы всякие и даже музыканты! Теперь прогресс продвинулся настолько, что и музыковеды без куска хлеба не остаются. Отказаться от музыковедения – это отказаться от всех достижений науки и техники. Нет, спасибо.

Если же отбросить в сторону первоапрельские шутки, то я действительно очень уважаю музыковедов. Многие интересные факты из жизни великих композиторов, в том числе и те, которые я иногда здесь привожу, не были бы нам известны, если бы не преданные своему делу музыковеды, годами корпевшие в архивах. Если бы не их кропотливый труд, то многие великие музыкальные произведения навсегда бы пропали для человечества, а многие другие исполнялись бы в сильно искажённом традициями и ошибками виде, не имеющим ничего общего с тем, что написал автор.

Поэтому когда специалист-музыковед рассказывает, какую редакцию, скажем, «Бориса Годунова» (или «Дон Жуана» или «Страстей по Матфею» или ещё какого-нибудь классического шедевра) считать единственно правильной, я прислушиваюсь к его словам со всем возможным вниманием и уважением. Но когда музыковед начинает доказывать, что эта редакция является ещё и лучшей, то тут он уже переходит границы своей компетенции. Ибо такие вещи каждый слушатель может решить для себя только сам. Увы, эти границы музыковеды переходят нередко, зачастую считая себя этакими «брахманами», «независимыми арбитрами» которые возвышаются как над музыкантами, так и над «простыми смертными» в том, что касается музыкальных вкусов.

Берегите уши!

Я сказал, что музыканты имеют столько же прав судить о музыке, сколько и все остальные. Но так ли это в действительности? По крайней мере в одном отношении они уж точно уступают простым слушателям. В отношении заезженности уха. От пианиста, сыгравшего десятки или даже сотни раз одну и ту же сонату, невозможно требовать такой же эмоциональной вовлечённости, какую испытывает сидящий в зале слушатель. Как бы ни была прекрасна опера, но человеку из оркестровой ямы, вынужденному слушать её по долгу службы несколько раз в месяц, она вполне может и осточертеть. Когда годами «варишься» в одной и той же музыке, поневоле наступает пресыщенность. Начинает хотеться чего-нибудь такого эдакого. Если изо дня в день питаться устрицами, то перестаёшь их воспринимать, как деликатес. И это, пусть и маленькая, но утрата.

Да чего говорить о музыкантах? Спросите хоть меня, люблю ли я песенку Герцога из оперы «Риголетто»? Вот эту:

(исполняет Юсси Бьюрлинг, тенор; дирижёр Нильс Гревилиус; запись 1936 г.)

Если бы мне задали этот вопрос, я бы задумался, а потом ответил, что меня восхищает драматургия Верди, идеально разместившего этот шлягер в веренице событий своей оперы. Но по поводу самой песенки сказать что-либо мне, боюсь, будет трудно – слишком уж я к ней привык.

А ведь я ещё помню те времена, когда эта песенка сама по себе доставляла мне непосредственное удовольствие! И что же? Разве она стала с тех пор хоть сколько-нибудь хуже? Не думаю.

Одной из самых сложных и важных задач человека творческой профессии – суметь сохранить в себе кусочек «простого» потребителя. Умение взлянуть на получившуюся сцену глазами зрителя – важный и, увы, трудносохраняемый навык в работе режиссёра и актёра. Многие выдающиеся писатели признавались, что пытаются перечитывать свои тексты как бы «от имени» будущих читателей. Странно, что многие (хотя, конечно же, далеко не все) музыканты не только не ценят и не лелеют своё «непрофессиональное слушательское ухо», но даже наоборот – пытаются как можно скорее от него избавиться.

Ещё хуже то, что некоторые начинающие любители, наслушавшись «авторитетных» мнений объевшихся хорошей музыкой музыкантов, начинают сразу же хотеть «чего-нибудь эдакого» - ещё толком не распробовав устриц, уже воротят от них нос.

С этой опасной и даже глупой тенденцией надо бороться. И в рамках этой борьбы я предлагаю своим читателям послушать сегодня несколько заезженных до дыр оперных шлягеров.

Вольфганг Амадей Моцарт. Ария Фигаро из первого действия оперы «Свадьба Фигаро» (Итало Тахо, бас; оркестр Римского радио, дирижёр Фернандо Превитали, запись 1950 г.):

Джузеппе Верди. Хор пленных евреев из третьего действия оперы «Навуходоносор» (хор и оркестр Венской государственной оперы, дирижёр Ламберто  Гарделли, запись 1965 г.):

Пётр Ильич Чайковский. Полонез из третьего действия оперы «Евгений Онегин» (оркестр Большого театра СССР, дирижёр Борис Хайкин, запись 1955 г.):

Жорж Бизе. Вступление ко второй картине третьего действия оперы «Кармен» (Лондонский симфонический оркестр, дирижёр Клаудио Аббадо, запись 1978 г.):

Давайте попробуем поставить себя на место самых первых слушателей этой музыки, попытаемся услышать её как будто бы в первый раз, и получить такое удовольствие, какое она должна приносить не пресыщенному деликатесами вкусу.