Однажды в редакцию позвонили — искали иркутского верлибриста Сокольникова. Нужен, мол, французам, которые составляют всемирную антологию верлибра и хотят стихи Сокольникова туда включить. Александра Сокольникова в редакции не было и быть не могло — он персона воздушная, к газетному делу отношения не имеющая. Спустя несколько месяцев из Улан-Удэ пришло известие — умер, мол, Сокольников. Литературная общественность взгрустнула — верлибрист весьма освежал ее унылый фон своими юношескими настроениями, богемными беретами и, конечно же, свободными стихами. Спустя еще несколько месяцев Сокольников позвонил. Надо полагать, не из гроба. Ему исполнилось 65, он вполне себе жив-здоров, недавно стал прообразом героя в романе иркутского писателя Виталия Диксона. «Да, слышал, что меня уже вроде похоронили... А я для вас пятьсот стихотворений подобрал...»
Очень скоро Александр Сокольников поедет на Волгу, а потом в Испанию. Вот такое творческое путешествие.
Путешествие из Азербайджана в Сибирь
— Это уже мировой бренд: «В Японии выпал снег, и все розы постриглись в монахини». Есть в энциклопедиях... Александр Сокольников гордится этим коротким стихотворением, написанным еще в юности. Оно для него — образец вдохновения, которому стремится следовать: стихотворение, по его выражению, должно «стекать с руки».
— Я не люблю за столом строку мучить. Иногда по полгода ходишь, разомлев от воображения... Но станете искать, на кого я похож — так я ни на кого не похож...
Ни на кого не похожий поэт родился в Качуге, в семье директора местного маслозавода, фронтовика. В 49-м отец был репрессирован — фронтовики были народ смелый, через многое прошли и ничего не боялись, часто попадали в немилость. Дальнейшая судьба его неизвестна.
— Отец меня, помню, носил на руках. А бабка их тем временем несколько дней поила. Поняли они, что просрочили уже три дня. И отца увели. Но, думаю, не довезли до места, убили где-нибудь недалеко...
Мать, казачка из рода Смертиных, рубивших Верхоленскую засеку, сбежала из-под колхозного гнета. Вышла замуж за азербайджанца, взяла сына и уехала на родину мужа.
— Но я не поладил с отчимом. В 11 лет поехал обратно. Отчим был человек богатый, у меня имелись деньги на билет, одет я был хорошо. И меня не ссаживали с поездов — по дороге рассказывал, как я хочу домой к бабушке, как мне плохо в чужом краю. И так добрался до Верхоленска. Местные долго еще ходили к нам смотреть на «снег в коробочках» — на коробочки хлопка. Их я привез с собой.
Бабушка, дочь польского ссыльного, который не вернулся в Польшу после амнистии, а, имея художественный вкус, выделывал в деревне Петрово памятники и кресты по купеческому вкусу, заботилась о внуках. Она ездила в Иркутск, покупала масло — и сдавала его как крестьянский продналог. Таким образом ее корова освобождалась от налогов и была полностью «детской». Будущий поэт с 12 лет работал на извозе, рос на здоровой пище (в деревне было полное отсутствие «сладких вещей» — белого хлеба, сахара, колбасы, конфет) и на здоровой духовной.
— Вырос среди прекрасных ленских говоров. Верхоленск был изолирован от остального мира. Старики все — как Арина Родионовна. Газет у нас не читали, а все развлечение шло от стариков и от бабушек. И вот они рассказывали... Тогда жива была еще любовница Федосеева, одного из порядочных революционеров. Федосеев покончил жизнь самоубийством, свои его затравили. Его история бытовала в наших краях как история о благородном герое. Федосеев был одним из первых пропагандистов марксизма в России и руководителем первых марксистских кружков. Когда Николай Федосеев повесился, Ленин, хорошо зная его, написал сестре, что одну из главных ролей сыграли «дикие клеветы какого-то негодяя», находившегося в ссылке в Верхоленске.
— Эти революционеры, которые были в ссылке в Верхоленске, единственное, чем боролись с царизмом — это соблазняли жен урядников. Федосеев сразу в ЦК сообщил, а те на него наклеветали. Ленин знал, что его травят, но не помог. А ведь Федосеев был его учителем.
В Верхоленске, где были не только Федосеев, но и другие персонажи революционной России — Троцкий, Дзержинский, ходило немало рассказов на эту тему.
Разница между деревней и городом была той подвижкой, которая формировала творческую личность Саши Сокольникова.
— Столкновение миров плодотворно для поэта. Хотя правда, что в те времена процветали деревенщики. Я сообразил, что деревня — это духовный запасной путь.
Королевские университеты
— А как вы стали писать?
— В Иркутском университете мы начали читать. Илья Эренбург — это было первое окно в свободу. В 1965 году имели библиотеку и не путались в Сартре и Элюаре. Тогда вышел на бумаге Пастернак — в магазинах он продавался за рубль двадцать три. Я защищал курсовую у профессора Иркутского университета Сергея Шостаковича. Он сказал, что ученого из меня не получится, мне лучше быть литератором.
— Вы говорите: «Мы читали...» А кто еще?
— Это например, Петр Пиница, который написал знаменитое «Ах ты сука-романтика, ах ты, Б...ая ГЭС. Я приехала с бантиком. А осталася без». Пиницу вышибли за «политику» из Иркутского госуниверситета. Он поехал и поступил в литературный институт в Москве. Он был очень талантливым, его очень уважал Распутин. Пиница считался нашим Рубцовым. Еще Вампилов, Филиппов, Китайский, Пакулов, Реутский, Жемчужников и другие.
— В то время все, и «политика» в том числе, группировалось вокруг филологов...
— В то время, когда в Москве уже закручивали гайки, до нас только дошла свобода. В университете действовало большое литературное объединение, все писали, шла собственная борьба за брутальность. Правда, все группировалось вокруг филологов. Молодая тогда преподаватель Лидия Азьмуко летала в Москву, работала в Ленинской библиотеке, чтобы нам, студентам, что-нибудь рассказать. А однажды мы попали в подложную яму. Был объявлен диспут. И там люди говорили все, что думали. А их записывали — один человек, который работал журналистом, был настроен оппозиционно к власти и хотел использовать запись для написания статьи — ему хотелось сдвинуть массы, чтобы была балдежка. Я об этом знал, меня предупредили. После этого многих исключили. Я ушел сам.
Красная Борода
— Я пошел работать экспедитором — из Усть-Кута на Север возил грузы. Побывал на многих северных морях. Эта работа очень хорошо оплачивалась, не было возможности пить — под отчетом у меня бывало до 60 миллионов. В тундру возили все — от водки до вил. Что они с вилами в тундре делали — не знаю. Но по разнарядке было положено: сто вил. Может, аборигены ими рыбу били?
Я жил в графике — полгода в навигации, полгода в Иркутске. Заработанное тратил за зиму. Как самый главный меценат, дружил с актерами, с журналистами. В 1969-м со мной плавал Сергей Григорьев, иркутский художник, иркутский поэт Анатолий Кобенков.
На Севере сложно. Север — это не Джек Лондон и не Роккуэлл Кент. Шкиперы на судах — все больше уголовники, бывшие власовцы, милиционеры, которые «залетели». При таких условиях тяжелых кто еще туда бы пошел? С местными важно не быть жутким начальником. Там главное не сломаться: не поставить себя выше людей, но и ниже — ни в коем случае. Я не грабил: ни горсти золота, ни шкурки песца с Севера не вывез. Я не сломался. Местные называли меня Красная Борода — борода была рыжая. Когда корабль подходил к берегу, кричали: «Водка бар! Борода бар!», что означало: «Водка есть! Борода пришел!»
— Вы отплавали 16 сезонов. Но про Север, как и про деревню, у вас тоже нет стихов. Почему?
— Север, так же как деревню и океан, я не описывал. Но все это во мне откладывалось...
Я верю, что все, что имею, мне дал Господь. Остальное я нашел на Севере.
Северные приключения Сокольникова — на пару с поэтом Анатолием Кобенковым — описывает иркутский писатель Виталий Диксон в своей новой книге-киноромане «Стеклянный пароход».
Король поэтов
В 1989 году Сокольникова пригласили поехать в Ленинск-Кузнецкий, где проходил большой поэтический слет верлибристов.
— Мои опыты русского свободного стиха там вызвали интерес. 500 поэтов, которые там были, встали и сказали: «Виват!» Я получил всесоюзную премию Велимира Хлебникова. А в 1991 году страны уже не было. Конкурс этот был направлен на «эстетическое воспитание подрастающего поколения». Курировали его молодые инструкторы ЦК КПСС. Они, наверное, понимали, что стариков им уже не подвинуть, не обойти в карьере. Решили завязаться с интеллигенцией. Деньги на это дали шахтеры.
Позже в Улан-Удэ, на другом фестивале поэзии, его объявили королем верлибра. Несмотря на признание в поэтическом цехе, Сокольникова мало печатали — для тогдашнего восприятия его свободный стих был слишком свободен. Как и он — сам по себе.
— Одному доктору филологии из госуниверситета я ответил как следует. Ему было дано задание меня разгромить — на большом вечере поэзии, 21 марта, как раз в мой день рождения. Я говорил о том, что такое сюрреализм, и читал стихи. Он поднялся и нелестно заговорил обо мне. Я встал: мол, сейчас я докажу, что вы ничего не понимаете в поэзии. Прочел стихотворение якобы Поля Элюара. Мой оппонент сказал: «Вот это, я понимаю, стихи!» Каким же не- приятным было его удивление, когда я сказал, что это вовсе не Элюар, что это мои стихи. Ну, после этого случая мне в Иркутске жизни не стало...
На сегодняшний день Александр Сокольников — автор двух книг. — После 1989 года мою книгу много раз пытались напечатать. Мне выдавали авансы, которые тут же растворялись в пирушках. Юрий Багаев, когда стал владельцем издательства «Символ», подарил мне книгу «Свиток одиночества». Потом Геннадий Сапронов, ныне покойный, издал книгу «Вне канона». Когда книга была напечатана, я получил часть тиража. Но Сапронов обнаружил, что типография плохо поработала, и заставил ее перепечатать все триста экземпляров. Книг Сокольникова нигде не купишь, это библиографическая редкость. Публикации и по сей день нечасты. Сам поэт, как и всегда, находится в состоянии бродяжничества — то в Иркутске, то в родном Качугском районе, то вот на Волгу собирается... Хотя в Иркутске он не только желанный гость, а скорее, необходимый человек, местная радостная достопримечательность. Когда выяснилось, что Сокольников жив-здоров, литературная общественность облегченно вздохнула. А один писатель осторожно поинтересовался, по-прежнему ли Сокольников ходит в своем берете. Мы ответили, что ходит по-прежнему. Только теперь он носит на берете красивое птичье перо.
Светлана Михеева, «СМ Номер один». Фото Сергея Игнатенко
А.Кузьменков. Группа продленного дня. Сборник повестей и рассказов.
