Юрий Влодов. Ко Дню памяти.

Завтра, 29 сентября, исполняется 3 года со дня смерти
моего мужа поэта Юрия Влодова.

29 сентября 2009 г. в Москве в 1-й Градской больнице на 77-м году жизни от тяжелой болезни скончался легендарный поэт Юрий Влодов.

Борис Пастернак:

«Каждое стихотворение поэта Юрия Влодова есть кирпич, заложенный в основание современной русскоязычной поэзии. Доброго пути, брат мой Юрий!»

Александр Солженицын:

 «Мощь этого поэта в том, что он идет не от книг, а от самой жизни, и поэтому, несмотря на вневременные темы, всегда современен».

       Евгений Сидоров:

 «Образ Жукова, представленный Юрием Влодовым в одноименном стихотворении, поразил меня. В нем воплощена крестьянско-вельможная стать истории. «Славянский распаренный бык» – это замечательно! Это совершенно вровень с Бродским, даже сильнее гораздо…»

Евгений Лесин:

«Юрий Влодов – человек-легенда и поэт-легенда. Он один из тех, кого раздирают на цитаты, а имя стараются не упоминать».

Краткая биография

Юрий Александрович Влодов родился в 1932 году в г. Новосибирске в театральной семье. Отец был театральным режиссером, мать – актрисой. Родители вместе с театром гастролировали по стране, периодически оседая на некоторое время в различных городах.

В детские и  юношеские годы поэт пережил войну, оккупацию, эвакуацию.

Писать стихи начал рано, лет с 7–8.

С первыми взрослыми стихами в конце 50-х приехал в писательский поселок Переделкино и пришел знакомиться с классиками: И. Сельвинским, Б. Пастернаком, К. Чуковским.  Знаменитым мэтрам творчество молодого поэта пришлось по душе, и они прочили ему большое литературное будущее. С предисловием Ильи Сельвинского в 1967 году вышла его подборка в журнале «Смена», за которую он стал лауреатом журнала.

Но литературная карьера у Юрия Влодова не сложилось, слишком острыми и необычными для того времени оказались его стихи. Поэт написал ряд антисоветских стихотворений, открыто выступал с ними перед большими аудиториями, чем привлек внимание соответствующих органов. Стали знаменитыми такие его строчки,  как «Прошла зима. Настало лето. Спасибо Партии за это!»  и «Под нашим красным знаменем гореть нам синим пламенем!». После этого судьба поэта была предрешена. Он попал в «черные списки», потерял возможность полноценно печататься, издаваться, вступить в Союз писателей.

В те годы только изредка появлялись его стихотворные публикации в каких-либо второстепенных или далеких от литературы изданиях. Более весомые публикации появились уже после перестройки в таких изданиях, как «Юность», «Литературная газета», «Арион», «День и Ночь», «Дети Ра».

В штате поэт нигде и никогда не работал. Чисто символически, по договору его рабочим приютом на короткое время становились то газета «Московский комсомолец», то журналы «Смена» и «Юность».

Первая книга «Крест» вышла в 1996 году в издательстве журнала «Юность» тиражом в 500 экз. За полгода до смерти весной 2009 г.  была издана довольно большим тиражом в 3 тыс. экз. книга в твердой обложке «На семи холмах», куда вошли стихи из разных книг.   

Но основная книга, (точнее, многокнижие), над которой поэт работал всю жизнь «Люди и боги», так и осталась неизданной. Это многостраничная эпопея о взаимоотношениях Бога и человека, о борьбе добра и зла в душах и сердцах людей.

О Юрии Влодове созданы 2 фильма: «Я Вам пишу, Ваше величество» (телефильм, канал РТР, 1992 г. ) и кинофильм «А гений – сущий Дьявол!» (кино-видеостудия «Человек и время», 1995 г. ).

Член Союза писателей Москвы с 2008 года.

О жизни и творчестве Юрия Влодова написано и опубликовано в различных местах много статей и интервью пермским поэтом и журналистом Юрием Беликовым.

«СПАСЕНЬЕ ДЛЯ ГЕНИЯ – КРЕСТ!»

«Листва в Иудее опала…Бездомье пришло и опала…Вся крыша судьбы протекла…Он молвил: «Послушай, Иуда! – Теперь мне действительно худо, – Рискни, приюти до тепла…Мне худо, ты слышишь, Иуда? Что далее – голод, простуда  И , может быть, даже – арест!..» Иуда взмолился: «Учитель! Ты – мученик наш и–  мучитель! Спасенье для гения – крест!..» Без лишних упреков и прений  Ушел успокоенный гений, Убрел от людского тепла…А зимней природы опала Дождями и снегом опала…Вся крыша Земли  протекла!..».

Он писал это стихотворение, конечно, о себе самом. Вся жизнь его прошла в скитаниях. Даже в благополучные для всей страны годы: 60-е,70-е,80-е, когда у всех всё более-менее было, у него не было ничего. Ни жилья, ни прописки, ни работы, ни денег. И уж, тем более, ни публикаций, ни книг, ни членства в Союзе писателей. Отсюда забитость, униженность, заброшенность. Поиски ночлега, крыши над головой, куска хлеба. Ночевки на вокзалах, в подъездах, на чердаках. Поэт скитался не только один. Иногда на какое-то время к нему прибивалась очередная подруга, такая же никому не нужная, заброшенная душа. С 1982 года такой подругой стала я. С 1983 года мы скитались уже семьей, с ребенком на руках.

«Бредем по темну свету Меж небом и землей… Кивнут вослед Поэту:  «Скитаются…семьей!..»  Наш быт в бродячее  скарбе,  Добытом впопыхах…И мокнет кукла Барби… У дочки на руках…».

Летом скитаться было проще: под каждым кустом, как говорится, и стол, и дом. А вот наступающая осень, а за ней и зима, представляли реальную угрозу для жизни. И поэт очень боялся очередной зимы, думая о том, сколько она принесет ему неприятных испытаний. Он не любил природу. Она его пугала. Она ассоциировалась у него с холодом, бесприютностью, бездомьем. Хорошо наблюдать за природой из теплой квартиры или дома, а не из окна электрички, которая везет неведомо куда.  Он и умереть хотел тогда, когда еще было тепло, пока не настали холода. Жилищный вопрос был для поэта таким неподъемным, что он даже и не делал никаких попыток как-то его разрешить. Так все и тянулось.

Я встретилась с ним, когда ему было уже 50. Мне в то время было 22. Он и тогда неважно выглядел, плохо себя чувствовал, постоянно думал и говорил о смерти, о том, что не хочет жить. Тем не менее, наверное, и с моей помощью тоже, ему удалось прожить еще долгих 27 лет. Конечно, в итоге, мне все ж-таки удалось разрешить жилищный вопрос и под старость лет поэт получил свою кровать под крышей. Но ощущение бесприютности, бездомности, неприкаянности осталось в его душе на всю жизнь. Он так и не воспользовался никакими благами цивилизации, кроме дивана на кухне, был очень нетребовательным в быту, довольствовался малым. Не любил поликлиник, больниц, почти не обращался за медицинской помощью, каким-то чудом излечивал себя сам. С возрастом отбиваться от болезней стало все труднее. И вот в конце января 2009 г с ним случился пока еще несильный удар. Но от госпитализации он отказался. С этого момента его состояние стало неуклонно ухудшаться. В середине сентября я решила все-таки отправить его в больницу. Но лежание в больнице оказалось не таким уж простым делом. Бесплатная медицина оказалась очень дорогой. За все в больнице требовались деньги, и немалые, а их у нас не было. Когда я пришла его навестить в 27-ю нейрохирургию, то обнаружила лежащим в больничном коридоре. Как объяснила мне больничная санитарка, больные, прибывшие из реанимации, должны были почему-то лежать в коридоре, так за ними якобы легче было ухаживать. И ничего, что по коридорному пространству  гуляли сквозняки, а также  сновали мимо все, кто ни попадя, начиная от больничного персонала и кончая больными, вышедшими прогуляться из теплых палат и представлявшие собой алкоголиков с побитыми мордами, которые получили свои травмы в пьяных драках. Видно Алкоголик для нашей страны фигура более нужная, чем нищий Поэт.

Он так и умер, бедненький, в этом коридоре, не удостоившийся никаких, даже больничных палат. Почти никто из его многочисленных когда-то друзей, учеников и знакомых так и не пришел навестить его в больнице. У всех были неотложные дела. Все были заняты. Да и вообще, не очень то это приятное дело – ходить по больницам. Только случайно позвонивший Боря Рейн, сын известного поэта Евгения Рейна сам вызвался навестить его. И он пошел со мной, купил ему йогурты, но поскольку Юрий в это время находился в реанимационном отделении и туда никого не пускали, увидеть ему его не удалось. Но меня удивило само желание – навестить человека в больнице. И когда я спросила: «Боря, зачем ты это делаешь?»  Он ответил мне довольно высокой фразой: «В Писании сказано: навести брата своего в больнице или в тюрьме. Если ты не сделаешь этого, ты не сделаешь это для Меня!» Вот так. Кланяюсь тебе, Боря, за твой порыв до земли! Есть еще люди, у которых хоть что-то человеческое в душе сохранилось.

Да практически за два дня до смерти сходила к нему только что приехавшая из Украины давняя подруга  Юрия Влодова поэтесса Антонина Ростова. Ее родители также тяжело болели, и она буквально разрывалась между Москвой и Артемовском, навещая их чуть ли не каждый месяц. 

Юрий Влодов умер в день моих именин 29 сентября. Святая великомученица Людмила увела его из этого мира. В тот, другой. Где на пороге нового дня 30 сентября за пределом земной жизни встретили его три сестры Вера, Надежда, Любовь и великая божественная премудрость – Софья. Надеюсь там, он получил то, что хотел так давно  – покой. А также то, что принадлежит ему, как гению,  по праву: бессмертие.

Людмила Осокина,

жена поэта.

«ВСЕ ХОРОШИЕ ПОЭТЫ НЕОБЫЧНЫ...»

Он успел увидеть свою книгу «На семи холмах». Увидел, а жизнь кончилась.

Опять повеяло трагическим ветром.

Жил среди нас поэт, долго жил, самозабвенно писал, а время (только ли время?) держало его в чёрном теле.

Я написал несколько слов к его книге. Увы, воспроизвожу их теперь посмертно:

Все хорошие поэты необычны, а Юрий Влодов — особенно. Эта его разительная необычность настолько не в «формате», что его поэтическая судьба сложилась несправедливо. И в со­ветское время, да и сейчас Юрия Влодова печатают с трудом, чуть ли не в порядке исключения.

Талант его очевиден. Образность, темперамент, новизна — по­чему же так «смущались» редакции журналов и издательств? Ду­маю, дело в свободе. В свободе Юрия Влодова от определенных литературных традиций, от определенных идеологических установок. Литературная публика привыкла к определенности: Евтушенко — передовой, Куняев - реакционный, или наоборот: Куняев - патриот, а Евтушенко - флюгер. Я уже не говорю о «школах» - постмодернизме, концептуализме, метаметафоризме, минимализме и т. п. В текущем литературном процессе Юрий Влодов одинок. У него свой поэтический мир, ему присуща лириче­ская дерзость, спорность. Он то очаровывает, то шокирует.

Непредсказуем.

Если читатель, открыв для себя поэта, найдет к нему ключик, - он будет вознагражден. 

Юрий Влодов обновляет взгляд,  освежает слух,  будит мысль и воображение.  Он будоражит. Тем он и ценен. Он поэт. Он давно состоялся, пусть эта книга поможет ему выйти из тени...

Я написал, что поэт успел увидеть свою книгу, а жизнь кончилась…

Но жизнь его книги только началась!

Кирилл Ковальджи,

Москва

«Я – ЖИЗНЬ ТВОЯ…»

( Из предисловия к книге «На семи холмах»)

… Юрию Влодову не нужно было придумывать себе биографию, когда он впервые соприкоснулся с миром профессиональной литературы. В начале шестидесятых он появился в подмосковном писательском поселке Переделкино после своей пестрой, как у Франсуа Вийона, в полных неладах с законом жизни и потому уже тогда, в поздней молодости, знал жизнь, какова она всегда была и есть, несмотря на ее разнообразную внешность.

«Собутыльник лапотных чугреев - Я кружу — с котомкой — налегке, - Самый беспробудный из евреев,  Мыслящих на русском языке.  Я пою дворцы моей эпохи, Славлю тараканьи закутки: Есть в моей котомке хлеба крохи, - Рукописей старых лоскутки».

Бывают, однако, поэтические биографии, которые своей сложностью и неотмирностью заслоняют самого поэта и его стихи. Жизнь Юрия Влодова достойна пера Достоевского или Астафьева, но для меня как читателя его стихов она – далеко не главное. По словам самого Влодова, он ушел из блатного мира, потому что его потянуло «в более интересные места». Во всей этой вийоновской пестроте, в которой мелькает и дальнее родство с одесским Мишкой Япончиком, и близкое знакомство с Чуковским и Пастернаком, и совсем уж неприкаянное бездомье в советской действительности, видится и чувствуется одно: похоже, что человеком и поэтом Юрием Влодовым всегда руководило единственное желание – желание быть подлинным, а не придуманным по чьему-то шаблону.

…Отверженность от «общества» могла быть выбором самого Юрия Влодова. Но его подлинная драма в том, что его, очевидно талантливого и предельно при этом искреннего поэта, отторг от себя и «более интересный» мир литературы.

… Можно по-разному относиться к тому, что, по собственному признанию, он за кусок хлеба и ночлег, бывало, «писал за других». Во всяком случае, для него самого это могло быть доказательством того, что он умеет все и гораздо больше, чем многие из «признанных» поэтов. То, что он на самом деле чувствовал при этом, вполне осязается из сокровенной горечи его эпиграмм и его последующих попыток ставить себе собственные поэтические задачи – например, написать цикл «Портреты». Влодов – профессионал, и у него все задуманное получается. Но когда он подпадает под единственную власть, с которой не может справиться и от которой не может отмахнуться – власть собственного дара Божьего, мороз по коже:

  «Я заглянул в зерцало Бытия...  Прозрачный звон слегка коснулся слуха...    Чу! - за спиной стояла побируха!    "Ты Смерть моя?" - едва промолвил я.    "Я - Жизнь твоя..." - прошамкала старуха».

…Так уж, видно, написано Влодову на роду – не быть поэтом обоймы, даже если это, по определению Ю. Беликова, обойма так называемых «дикороссов», которым никакой закон, ни общественный, ни литературно-цеховой, не писан. При всем очевидном духовном родстве с Есениным и Рубцовым Влодов не попадает и в этот очерченный круг, потому что, хотел он этого или не хотел, он всегда заступал за любой круг, за любую попытку определения.

…Парадокс в том, что имя поэта отторгает его от народной стихии, ставит особняком – и это тоже цена «известности».  Сколько людей поют Есенина, считая, что у песни «слова народные»? В той отрешенной собственной вечности, в которой живет всю жизнь Юрий Влодов, что предпочел бы он, будь у него выбор, – известность своих стихов или собственную известность? Таков был его жизненный крест, а уж он-то знает, что крест не выбирают. 

Юрий Влодов всегда отстаивал право быть только самим собой и заслужил его. Но в этой борьбе, а то и войне с миром он заслужил еще одно, главное для поэта право – на выражение истинного, а не показного сострадания к людям и Отечеству. Тем самым людям и тому самому Отечеству, которые причинили его душе столько горя и даровали столько невыносимой в своей подлинности и горечи Любви:

«Сердце зашлось от вороньего плача: Пьяненький дождь похромал: Сивая туча — сивушная кляча - Слепо скользит по холмам: Я же твердил вам, бухие разини: "Крест под собой не руби!.." Молча курю на поминах России, Как на поминах Любви».

            «Се – человек», – помним, где это сказано. «Се – Человек», говорит и Юрий Влодов своими стихами. Не больше, но ведь и никак не меньше. Подлинная святыня, если она есть в душе, сильнее человека. Уже за доказательство этого полузабытого факта бытия должно благодарить – Бога за то, что дает человеку дар, и – человека, когда он, как настоящий поэт Юрий Влодов, вопреки всем казням судьбы осязает благотворную бесценность этого дара.

Равиль Бухараев,

      Лондон

НА 9-Й ДЕНЬ ОН СТАЛ САМОЙ КРУПНОЙ БАБОЧКОЙ

В начале 90-х прошлого уже, разумеется, века на одной из московских квартир познакомились два Юрия Александровича: Влодов и ваш покорный слуга. Поскольку (как выяснил первый Юрий Александрович) Юрий Александрович второй прибыл в столицу с Урала, из Перми, а ежели ещё уточнить – из Чусового, где, оказывается, проходила бурная молодость Юрия Александровича первого, то Юрии Александровичи быстро сблизились. Так началась наша игра в Юриев Александровичей. И когда Юрий Александрович второй на правах тогдашнего члена редколлегии журнала «Юность» привёл Юрия Александровича первого в означенный журнал, и Юрий Александрович первый укоренился там в качестве референта главного редактора, и мы начали учинять в редакции «теневые редколлегии» и ночлеги, вскоре в извилистых коридорах «Юности» прижилась поговорка: «Юрии Александровичи не велели! Обращайтесь к Юриям Александровичам!»

Собственно, эта поговорка – из повествования о моём старшем друге, которое увидело свет в 93-м году на страницах журнала под заголовком «Иномирец (легенды о Влодове)». Готов повторить то, что я тогда писал: «Стихотворения Влодова похожи на спичечные коробки. Такие же компактные и дерзкие, как загорающиеся спички. Их хорошо держать под рукой или носить в боковом кармане в отличие, скажем, от «спагетти» Иосифа Бродского, для которых нужны полиэтиленовые пакеты». Допустим, вот то, что я сегодня всё чаще повторяю: «А если ничего и никого – Ни Господа, ни Дьявола, ни рока? –       Всего одна короткая дорога, Где слёзы ветра брызжут веково…»

Минуло время и теперь, когда поэзия Юрия Влодова начала обретать своего читателя, я всё чаще нахожу подтверждение собственным ощущениям почти двадцатилетней давности. «Вроде бы у него всё стихотворение – две-три строфы, - делится со мной впечатлением молодой поэт Роман Мамонтов, - а когда прочтёшь  - будто проходишь многокилометровые библейские холмы!» Я бы даже сказал так: человек входит в магнитное поле стихов Влодова одним – со всем грузом всаженных в него социумом представлений, а выходит другим – преображённым. Был рабом, а стал собеседником Божьим: «Бог – не милостив. Бог – жесток: «Знайте, хилые, свой шесток!» Дьявол – набожен. Дьявол – тих:«Пойте, милые, Божий стих!»            Дьявол жгущие слёзы льёт…Тихо плавится Божий лёд».

Божественное и дьявольское то неимоверно переплетает, то затягивает гордиевым узлом, то, играючи: дай-ка посмотрю?! – меняет нишами его муза. И тогда – «божескую милость являет дьявольская власть». И тогда – «Бог не милостив», а «Дьявол набожен». И тогда – «тихо плавится Божий лёд». И над трогательным лепетом младенчика склоняется не Пречистая дева, а нянька-карлица – истинная хозяйка рая. Да и в самого Господа недаром «вгрызается тревога», предчувствие опрометчивого шага и вселенской ошибки. Ибо тот, кто взывает «Открой Врата!», знает себе победительную цену и там, за родовым гнездом, становится уже не Дьяволом, а Антибогом. Влодов как бы приглашает нас огорчиться: значит, и Господь не совсем силён, потому что изгнал, потому что открыл Врата?!

Даже в череде людей необычных и талантливых поэт Юрий Влодов выглядел выламывающимся их этого ряда. Вот любопытная и, может быть, вызывающая недоумение черта: он терпеть не мог, когда его (Влодова!) называли талантом. Казалось бы: возрадуйся!.. Но я не раз был свидетелем, как Юрий Александрович выражал публичный протест эдакому отождествлению. Гений – и ни меньше! Потому что даже высокоталантливые личности всё равно – поступками ли, пафосом творчества ли – похожи друг на друга. А гений?.. Сравним для примера (тут просто сам материал просится в руки) два стихотворения – «На смерть Жукова» Иосифа Бродского и «Жуков» Юрия Влодова. Бродский ищёт маршалу оправдание: «Сколько он пролил крови солдатской    в землю чужую! Что ж, горевал?Вспомнил ли их, умирающий в штатской белой кровати? Полный провал. Что он ответит, встретившись в адской области с ними? «Я воевал»…

Это свойство таланта – нравственная мера. Но вот каков Жуков у Влодова:

«Средь танковых лязгов и гуков, С  российской натугой в лице,Нафабренный, выбритый Жуков На белом идёт жеребце! При маршальском чине убогом – Он прост, как любой генерал. Он чист перед Господом Богом! Он сам, как Всевышний, карал!………………………………….. Хмелеет в припадке величья  От славы – глухой и немой.         И шея – лиловая, бычья –  Надрезана белой каймой…В гранитные латы его бы, -Чтоб в камне остыл, пообвык. Хмельной похититель Европы! – Славянский распаренный бык!

«На белом жеребце» - гений. Никаких нравственных терзаний. И сколько упоения в этой ликующей поступи стихотворного ритма, когда поэт становится маршалом, а маршал – поэтом.

Кем стал поэт теперь?.. Когда исполнилось девять дней со дня, как оборвался его земной путь, в Перми (которую он так хорошо знал вплоть до закоулков) открылся Дом бабочек. Я видел, как из тесной рубашки кокона выпросталась, а потом, обсушившись, взмахнула фантастическими крыльями самая крупная в мире бабочка…

                                                                                             Юрий Беликов,                                                                                                                               Пермь
Материалы для статьи предоставлены Людмилой Осокиной.

Напечатано в «НГ-EX libris» 12 ноября 2009 г

Спиральная галактика NGC 5033