(М.Горький. Избранные сочинения.)
...От облаков падали на землю густые стаи теней и ползли
по ней, ползли, исчезали, являлись снова... На месте луны осталось
только мутное опаловое пятно, иногда его совсем закрывал сизый клочок
облака. И в степной дали, теперь уже черной и страшной, как бы
притаившейся, скрывшей в себе что-то, вспыхивали маленькие голубые
огоньки. То там, то тут они на миг являлись и гасли, точно несколько
людей, рассыпавшихся по степи далеко друг от друга, искали в ней что-то,
зажигая спички, которые ветер тотчас же гасил. Это были очень странные
голубые языки огня, намекавшие на что-то сказочное.
- Видишь ты искры? - спросила меня Изергиль.
- Вон те, голубые? - указывая ей на степь, сказал я.
- Голубые? Да, это они... Значит, летают все-таки! Ну-ну... Я уж вот
не вижу их больше. Не могу я теперь многого видеть.
- Откуда эти искры? - спросил я старуху. Я слышал кое-что раньше о
происхождении этих искр, но мне хотелось послушать, как расскажет о том же
старая Изергиль.
- Эти искры от горящего сердца Данко. Было на свете сердце, которое
однажды вспыхнуло огнем... И вот от него эти искры. Я расскажу тебе про
это... Тоже старая сказка... Старое, все старое! Видишь ты, сколько в
старине всего?.. А теперь вот нет ничего такого - ни дел, ни людей, ни
сказок таких, как в старину... Почему?.. Ну-ка, скажи! Не скажешь... Что
ты знаешь? Что все вы знаете, молодые? Эхе-хе!.. Смотрели бы в старину
зорко - там все отгадки найдутся... А вот вы не смотрите и не умеете жить
оттого... Я не вижу разве жизнь? Ох, все вижу, хоть и плохи мои глаза! И
вижу я, что не живут люди, а все примеряются, примеряются и кладут на это
всю жизнь. И когда обворуют сами себя, истратив время, то начнут плакаться
на судьбу. Что же тут - судьба? Каждый сам себе судьба! Всяких людей я
нынче вижу, а вот сильных нет! Где ж они?.. И красавцев становится все
меньше.
Старуха задумалась о том, куда девались из жизни сильные и красивые
люди, и, думая, осматривала темную степь, как бы ища в ней ответа.
Я ждал ее рассказа и молчал, боясь, что, если спрошу ее о чем-либо,
она опять отвлечется в сторону.
И вот она начала рассказ.

"Жили на земле в старину одни люди, непроходимые леса окружали с трех
сторон таборы этих людей, а с чет-
вертой - была степь. Были это веселые, сильные и смелые люди. И вот пришла
однажды тяжелая пора явились откуда-то иные племена и прогнали прежних в
глубь леса. Там были болота и тьма, потому что лес был старый, и так густо
переплелись его ветви, что сквозь них не видать было неба, и лучи солнца
едва могли пробить себе дорогу до болот сквозь густую листву. Но когда его
лучи падали на воду болот, то подымался смрад, и от него люди гибли один
за другим. Тогда стали плакать жены и дети этого племени, а отцы
задумались и впали в тоску. Нужно было уйти из этого леса, и для того были
две дороги: одна - назад, - там были сильные и злые враги, другая -
вперед, - там стояли великаны-деревья, плотно обняв друг друга могучими
ветвями, опустив узловатые корни глубоко в цепкий ил болота. Эти каменные
деревья стояли молча и неподвижно днем в сером сумраке и еще плотнее
сдвигались вокруг людей по вечерам, когда загорались костры. И всегда,
днем и ночью, вокруг тех людей было кольцо крепкой тьмы, оно точно
собиралось раздавить их, а они привыкли к степному простору. А еще
страшней было, когда ветер бил по вершинам деревьев и весь лес глухо
гудел, точно грозил и пел похоронную песню тем людям. Это были все-таки
сильные люди, и могли бы они пойти биться насмерть с теми, что однажды
победили их, но они не могли умереть в боях, потому что у них были заветы,
и коли б умерли они, то пропали б с ними из жизни и заветы. И потому они
сидели и думали в длинные ночи, под глухой шум леса, в ядовитом смраде
болота. Они сидели, а тени от костров прыгали вокруг них в безмолвной
пляске, и всем казалось, что это не тени пляшут, а торжествуют злые духи
леса и болота... Люди всё сидели и думали. Но ничто - ни работа, ни
женщины не изнуряют тела и души людей так, как изнуряют тоскливые думы. И
ослабли люди от дум... Страх родился среди них, сковал им крепкие руки,
ужас родили женщины плачем над трупами умерших от смрада и над судьбой
скованных страхом живых, - и трусливые слова стали слышны в лесу, сначала
робкие и тихие, а потом все громче и громче... Уже хотели идти к врагу и
принести ему в дар волю свою, и никто уже, испуганный смертью, не боялся
рабской жизни... Но тут явился Данко и спас всех один".
Старуха, очевидно, часто рассказывала о горящем сердце Данко. Она
говорила певуче, и голос ее, скрипучий и глухой, ясно рисовал предо мной
шум леса, среди которого умирали от ядовитого дыхания болота несчастные,
загнанные люди...
"Данко - один из тех людей, молодой красавец. Красивые - всегда смелы. И
вот он говорит им, своим товарищам:
- Не своротить камня с пути думою. Кто ничего не делает, с тем ничего
не станется. Что мы тратим силы на думу да тоску? Вставайте, пойдем в лес
и пройдем его сквозь, ведь имеет же он конец - все на свете имеет конец!
Идемте! Ну! Гей!..
Посмотрели на него и увидали, что он лучший из всех, потому что в очах
его светилось много силы и живого огня.
- Веди ты нас! - сказали они.
Тогда он повел..."
Старуха помолчала и посмотрела в степь, где все густела тьма. Искорки
горящего сердца Данко вспыхивали где-то далеко и казались голубыми
воздушными цветами, расцветая только на миг.
"Повел их Данко. Дружно все пошли за ним - верили в него. Трудный путь
это был! Темно было, и на каждом шагу болото разевало свою жадную гнилую
пасть, глотая людей, и деревья заступали дорогу могучей стеной.
Переплелись их ветки между собой; как змеи, протянулись всюду корни, и
каждый шаг много стоил пота и крови тем людям. Долго шли они... Все гуще
становился лес, все меньше было сил! И вот стали роптать на Данко, говоря,
что напрасно он, молодой и неопытный, повел их куда-то. А он шел впереди
их и был бодр и ясен.
Но однажды гроза грянула над лесом, зашептали деревья глухо, грозно. И
стало тогда в лесу так темно, точно в нем собрались сразу все ночи,
сколько их было на свете с той поры, как он родился. Шли маленькие люди
между больших деревьев и в грозном шуме молний, шли они, и, качаясь,
великаны-деревья скрипели и гудели сердитые песни, а молнии, летая над
вершинами леса, освещали его на минутку синим, холодным огнем и исчезали
так же быстро, как являлись, пугая людей. И деревья, освещенные холодным
огнем молний, казались живыми, простирающими вокруг людей, уходивших из
плена тьмы, корявые, длинные руки, сплетая их в густую сеть, пытаясь
остановить людей. А из тьмы ветвей смотрело на идущих что-то страшное,
темное и холодное. Это был трудный путь, и люди, утомленные им, пали
духом. Но им стыдно было сознаться в бессилии, и вот они в злобе и гневе
обрушились на Данко, человека, который шел впереди их. И стали они
упрекать его в неумении управлять ими, - вот как!
Остановились они и под торжествующий шум леса, среди дрожащей тьмы,
усталые и злые, стали судить Данко.
- Ты, - сказали они, - ничтожный и вредный человек для нас! Ты повел
нас и утомил, и за это ты погибнешь!
- Вы сказали: "Веди!" - и я повел! - крикнул Данко, становясь против
них грудью. - Во мне есть мужество вести, вот потому я повел вас! А вы?
Что сделали вы в помощь себе? Вы только шли и не умели сохранить силы на
путь более долгий! Вы только шли, шли, как стадо овец!
Но эти слова разъярили их еще более.
- Ты умрешь! Ты умрешь! - ревели они. А лес все гудел и гудел, вторя
их крикам, и молнии разрывали тьму в клочья. Данко смотрел на тех, ради
которых он понес труд, и видел, что они - как звери. Много людей стояло
вокруг него, но не было на лицах их благородства, и нельзя было ему ждать
пощады от них. Тогда и в его сердце вскипело негодование, но от жалости к
людям оно погасло. Он любил людей и думал, что, может быть, без него они
погибнут. И вот его сердце вспыхнуло огнем желания спасти их, вывести на
легкий путь, и тогда в его очах засверкали лучи того могучего огня... А
они, увидав это, подумали, что он рассвирепел, отчего так ярко и
разгорелись очи, и они насторожились, как волки, ожидая, что он будет
бороться с ними, и стали плотнее окружать его, чтобы легче им было
схватить и убить Данко. А он уже понял их думу, оттого еще ярче загорелось
в нем сердце, ибо эта их дума родила в нем тоску.
А лес все пел свою мрачную песню, и гром гремел, и лил дождь...
- Что сделаю я для людей?! - сильнее грома крикнул Данко.
И вдруг он разорвал руками себе грудь и вырвал из нее свое сердце и
высоко поднял его над головой.
Оно пылало так ярко, как солнце, и ярче солнца, и весь лес замолчал,
освещенный этим факелом великой любви к людям, а тьма разлетелась от света
его и там, глубоко в лесу, дрожащая, пала в гнилой зев болота. Люди же,
изумленные, стали как камни.
- Идем! - крикнул Данко и бросился вперед на свое место, высоко держа
горящее сердце и освещая им путь людям.
Они бросились за ним, очарованные. Тогда лес снова зашумел, удивленно
качая вершинами, но его шум был заглушен топотом бегущих людей. Все бежали
быстро и смело, увлекаемые чудесным зрелищем горящего сердца.
И теперь гибли, но гибли без жалоб и слез. А Данко все был впереди, и
сердце его все пылало, пылало!
И вот вдруг лес расступился перед ним, расступился и остался сзади,
плотный и немой, а Данко и все те люди сразу окунулись в море солнечного
света и чистого воздуха, промытого дождем Гроза была - там, сзади них, над
лесом, а тут сияло солнце, вздыхала степь, блестела трава в брильянтах
дождя и золотом сверкала река... Был вечер, и от лучей заката река
казалась красной, как та кровь, что била горячей струёй из разорванной
груди Данко.
Кинул взор вперед себя на ширь степи гордый смельчак Данко, - кинул он
радостный взор на свободную землю и засмеялся гордо. А потом упал и - умер.
Люди же, радостные и полные надежд, не заметили смерти его и не
видали, что еще пылает рядом с трупом Данко его смелое сердце. Только один
осторожный человек заметил это и, боясь чего-то, наступил на гордое сердце
ногой... И вот оно, рассыпавшись в искры, угасло..."