___КАК Я УБИЛ ЧЕЛОВЕКА__________________________________
Что-то мешает дышать. Оглядываешься, а вокруг лишь холод стен и человеческих глаз. Стены забирают свободу, не дают вырваться на волю…они давят нас своим безразличием. Хочется бежать, но выхода не видно…не видно ни конца, ни края этим пустым коридорам…Тупик. И даже когда встречаешь здесь человека, в его глазах – лишь свинцовый блеск и стена индиферентности. Хочется, во что бы то ни стало, разбить эту стену безразличия в глазах близкого человека, но потом невольно возникает вопрос «а стоит ли?»… стоит ли вырывать их из привычного им мира?! Людям слишком спокойно и уютно там, за стенами…Тупик. Блики света танцуют на потолке от пламени догорающей свечи, наполняя комнату абстрактными образами. Пламя играет на стенах, прыгает там, так же как и я, пытаясь убежать, но это невозможно. Тупик. Света становиться все меньше и воображение уже во всю дорисовывает то, что скрыто от нашего взора. Но нам уже не хочется видеть. Реальность пугает нас безвыходностью. Мы насытились этим миром, его смешными ровно настолько, насколько трагическими декорациями, его стенами, которые разделили мир на тысячи, на миллионы клеток; стены, которые отделяют нас друг от друга; стены, которые не дают нам увидеть бесконечность, мешая соединиться с вечностью…и снова - Тупик. Пламя свечи уже полностью отдало свою энергию окружающему миру, всецело пожертвовав собой ради бликов света, но они так ничего и не изменило: не стало ни теплей ,ни светлей… Пламени хрупкой свечи не хватит на то, чтобы сделать этот мир лучше, хоть как-нибудь изменить его… Тупик. Свеча догорела…и в комнате воцарилась кромешная тьма, в которой едва различаются очертания таких знакомых и чуждых нам одновременно, предметов. Тупик. Воображение дорисовывает некоторые вещи, мы как будто моделируем реальность. Твердое делается мягким, а мягкое обретает твердь. Мысль обретает форму, материализует наши желания…Тупик. Пустота. И лишь пьянящий запах крепкого бодрящего кофе, возвращает нас в реальность, приколачивает наши мысли гвоздями к стенам. Да, именно к тем же самым стенам, которые отделяют нас друг от друга; стенам, которые разделили этот мир на тысячи, нет, не на тысячи, а миллионы клеток; к стенам, которые мешают нам дышать, к стенам, о которые ломаются крылья…и снова Тупик, и снова – Пустота.
Страх охватывает тело, связывает разум, парализует движения. Страх живет во мне, пытаясь выбраться наружу, окрасить мир в свои краски, во все оттенки которые мы видим, когда ворочаясь в горячей от холодного пота постели не можем уснуть, когда видим надежду в свете машинных фар, когда вглядываемся в пустоту, и хватаясь за маленькую ниточку веры, сброшенную нам с неба, вслушиваемся в тишину. Страх…он такой живучий и стойкий….его не убить ни мимолетной улыбкой, проскользнувшей на лице, ни дневным ярким светом, ни чем…
Я набираю воздуха в легкие и пытаюсь не дышать в надежде, что хоть это спасет меня, что, когда я возобновлю дыхание, все встанет на свои места…но нет, ощущение страха все больше усугубляется. Вдох. Еще один. Нет, ничего не изменилось. Слышите, ничего!!!
Молча выбегаю в коридор, впопыхах набрасываю свое черное пальто и что есть силы вырываюсь на улицу. Морозный воздух обдает меня своей свежестью, ночь заключает в свои сети, толпа людей подхватывает и уносит куда-то. Но и здесь, в самом центре толпы несущихся с работы на свет окон своих квартир, как бабочки на свет костра, я чувствую это одиночество. Там, за горящими теплым свечением окнами, их кто-то ждет, кто-то спросит у них о страхах, кто-то согреет в своих объятиях, кто-то…их, но не меня. Уж я то точно знаю, что там, в моей одинокой и пустой квартире, где давно уже не включался свет, меня никто не ждет. Никто не придет: ни друзья, ни знакомые. Мне никто не позвонит, не ошибется номером. Так было всегда и так будет впредь. Раньше такое состояние вещей меня полностью устраивало, но теперь...теперь пришло одиночество и принесло с собой страх. Страх, что Виктор никогда не войдет в эту дверь, не закурит прямо в комнате, не начнет разговаривать со мной, не прочитает мне своих стихов, не попросит заварить ему кофе, и еще множество таких же маленьких и больших «не».
Да, больше всего мне не хватает Виктора. Что же я натворил. Ведь именно я его убил, именно я вставил в его сердце нож и остановил его дыхание…именно я. Виктор, прости меня! Тебя уже не вернуть, ведь никто не воскресает их праха. Если бы ты знал, как мне тебя не хватает.
______________________Воспоминание №_І_________
Он заходил ко мне почти каждый вечер как только опускались сумерки и город покрывался пеленой таинственности и впадал в сон. Обычно он делал это под каким-то совершенно дурацким предлогом: например, попить кофе, он очень любил, когда я делал кофе, хотя это был обычный растворимый, иногда с корицей, иногда – без, для него это не имело никакого значения. Кофе был лишь поводом. Поводом завязать плавный разговор о политике, социальном устройстве, поэзии, музыке.
Особенно он любил философию: часами мог спорить о смысле жизни, рассуждать о свете и тьме, которые постоянно ведут борьбу на поле боя, которое находится в душе каждого из нас. Во время таких разговоров мы очень много курили, сигарета за сигаретой выпускали отравленные кольца безумно красивого дыма в полумрак пространства моей скромной комнаты. Ах да, он любил сидеть в полумраке. Мы никогда не включали свет и лишь изредка зажигали в комнате свечи, которые придавали пространству загадочность, наполняли его мягким светом, окутывали ореолом таинственности. Он любил полумрак, а мне было интересно с ним.
Все считали его чудаком. Никто не знал полной правды об этом человеке, который называл себя каким-то странным плохо запоминающимся именем. Кажется, оно начиналось на У…или на В… память как всегда подводит меня. В своей истории я буду называть его Виктором. Никто не знал всей правды. Человека с незапоминающимся именем, который являлся нашим соседом, весь наш подъезд знал в лицо, знали, где он живет, как часто он ходит в магазин, что покупает, с кем общается и…и больше ничего. Когда Виктор закрывал за собой двери в квартиру, он становился недостижимым для глаз и ушей любителей сплетен, соседей, которые знали все про всех.
Практически каждый вечер он выходил куда-то в своем неизменном черном пальто и возвращался за полночь. Куда и зачем, никто не знает. Выходя из дому он бросал беглый взгляд на пожилых женщин, перемывающих всем косточки на лавочке у подъезда, и шел вперед уверенным шагом. Они провожали его взглядом пока Виктор не скрывался в лабиринтах ночных улочек и улиц, площадей и скверов.
Иногда, вместо или после таких ночных прогулок он заходил ко мне. Общение с Виктором почему-то придавало мне энергии, воодушевляло, заставляло задуматься о чем-то, чего доселе просто не замечал, о чем даже боялся думать, о чем другим известно менее, чем ничего. Иногда таинственный сосед переворачивал с ног на голову мое представление о сути вещей, картина мира рушилась, как хрупкий карточный домик.
Виктор очень любил кофе. Черный, без сахара и сливок. Он находил кофе особенным напитком, помогающим создать подходящее настроение, придать разговору горьковатый, но теплый вкус. Еще Виктор много курил. Сигарета за сигаретой наполняли помещение густым туманом, вырисовывали в воздухе сказочные пейзажи из дыма, которые развеивались, едва я успевал поверить в их существование. Он из всего подъезда заходил лишь мне, ни с кем не общался, ни у кого не пил кофе, никому не доверял. Лишь мне. Не знаю, чем расположил к себе, но у Виктора выработалась даже определенная привязанность. И это было взаимно.
Так проходили ночи. Не знаю, чем он занимался днем, каким образом зарабатывал себе на жизнь, но он всегда был хорошо одет в неизменный черный цвет, да и сигареты, которыми он повсякчас делился, были отнюдь не дешевыми…либо Captain Black с вишневым вкусом, которые я часто по ошибке называл «вишневым Winston lights»(именно такие курил я), либо…опять память на названия подводит меня…
_____________Воспоминание №ІІ_________________
Как-то раз, я, не сдержав любопытства, спросил его о ночных походах… признаюсь, меня мучили самые страшные догадки, мысли и домыслы. А вопрос мой изрядно его рассмешил. Но смех был вызван явно не внезапным приступом веселья, скорее, он имел общие корни с истерией или нервным смешком, но никак не со смехом радости. Виктор посмотрел на меня так, что меня даже на мгновение кинуло в дрожь, и стало необъяснимо страшно при виде блестящих глаз, выделяющихся из размытого образа утонувшего в полумраке лица. Виктор и не собирался пугать меня, просто в этом был весь он, такой мрачный и сильный, впечатлительный и одинокий…
Он просидел так, с безумной улыбкой на лице, не выронив ни слова, около часа, может, двух, а, возможно, прошла всего одна минута, просто время лихо шутило надо мной на протяжении всего того вечера. Затем, как бы невзначай, он опустил вниз голову, как бы в отчаянии, замер и вновь сидел, уступая место на сцене тишине. Он, как опытный актер, молчал, как будто ожидая, пока в зале воцарится тишина, чтобы затем вновь, играть, как безумный паяц, стучаться в двери каждого сердца, отдавать себя, черпая усталость из огромного котла безразличия.
Затем Виктор закурил и начал свое повествование. Рассказ был длинный и иногда сумбурный, у меня с трудом получалось соединить одни элементы повествования с другими, проследить за тем, или иным человеком, который то внезапно появлялся, то исчезал из истории, внезапно и тихо так же, как и приходил. Потеря других же персонажей, наоборот, ярко чувствовалась и переживалась. Алый маленький огонек от сигареты давал мне возможность увидеть его лицо. Персонажи, события, только теперь я понял, что я один человек, который есть в его жизни, весь остальной мир для него являлся чем-то, что есть не более, чем игра и не менее, чем…игра. Он играл. Но как!!! Он был ловок и опытен, беспристрастен и умен. Он пил жизнь, а она убивала его. Думаю, имеет смысл, разместить его рассказ о местах, где он бывал в то время, как я продолжал ждать его, сидя под входной дверью с книгой и прислушиваясь к звукам шагов. Или у окна, отращивая мысленно крылья, или в ванной, смывая со своего тела следы цинизма, приобретаемые каждый день и не дающие сохранить то, что действительно дорого.
Итак, Виктор начал свое повествование, в которое вплетались все новые и новые судьбы со своими собственными маленькими и большими трагедиями (почему-то он коллекционировал именно такие). Каждый большой или маленький человек, живший в его рассказе был по своему несчастен, но далеко не всех можно было пожалеть. Многие заслуживали упрека и доли презрения от того, кто вправе судить. Но, увы, ни я, ни вы, в эту категорию не входим. Сумбурный рассказ его иногда запутывал нити судеб в тугой клубок, в котором я едва узнавал нити уже знакомых мне из слов Виктора героев.
Он увлек меня в мир, который представал перед ним во время ночных прогулок. И уже не существовало ни стен душной комнаты, ни окна, выходящего на оживленную автостраду, ни книжных шкафов, окружавших нас по периметру, манящих нас непознанностью и еще больше сужающих комнату в пространстве, которого больше не существовало…существовал лишь он, Виктор, и его голос, который окунал в гипнотический цветной сон, напоминающий поппури из нарезанных в хаотичном порядке кинопленок чужих судеб бережно разложенных на столе вдохновленного фотолюбителя.
Женщина из квартиры напротив.
Я, как бы так сказать, человек, коллекционирующий судьбы и жизни, я пью их, как утренний кофе, я жадно глотаю их, как дым сигарет, я окунаюсь в них, как в студеную горную реку, вдыхая их, как запах дорог…дорог судьбы и жизненных троп. Человеческие жизни, они все такие разные, каждая из них – это маленькая драма. Каждая по-своему, является театральным дебютом.
А я, кто в этом театре я? Не знаю, как правильнее будет объяснить, но, скорее всего я тот, кто пишет рецензии на каждую из этих жизненных драм. Я пью их и вдыхаю, окунаюсь и выныриваю из поднявшегося мула, в котором легко потерять себя. Потом, как бы пронося эти судьбы через призму своего мировосприятия, я выплевываю, выхаркиваю их вместе с кровью, рождая что-то новое…многие называют это искусством, творчеством, бросаются громкими фразами о гениальности и таланте, а я без этого просто не могу жить. Это мой воздух и моя пища.
По-сути, вся моя жизнь хранится на чердаке в двух ящиках с рукописями и в файлах моего компьютера, часть меня, за которой я совсем не слежу обитает где-то в закаулках глобальной сети, часть – в надежных хранилищах, таких как ты – Тут он посмотрел мне в глаза, я постарался не отводить своих, и чуть не провалился в глубину его взгляда. Там была пустота, нет, скорее не пустота, а темная бездна со своими тайнами и капканами, сопровождающаяся магией слов и чарующей гипнотичностью движений. – и другие люди, которым я доверяю, правда, таких уже немного осталось, так как я предпочитаю не привязывать себя к отдельным людям, но не отрекаться от человечества в целом. Парадокс состоит в том, что я не хочу причинять боль, привязывать их к себе, но в то же время все, что я делаю, я делаю для них, для того, чтобы показать им свой мир, втекающий в моря их мировосприятия реками моего творчества. Для этого мне нужны судьбы, жизни, каждая из которых является маленькой или большой драмой. Мне нужны судьбы и я действительно жаден, когда пью их из граненого стакана и вдыхаю их вместе с табачным дымом…
Раньше я чуть ли не каждый день встречал одну женщину. Пожилая женщина без возраста. Всегда красиво, но крайне старомодно одета, всегда с цветами в руках и мягкой, но все же немного натянутой улыбкой на лице. На лице, изборожденном мелкими и крупными морщинками, сложно было прочитать истинные эмоции. Видно было, что она кого-то ждала, она жила ожиданием, дышала надеждой на встречу. Губы ее были кроваво-красными, иногда помада выходила за края губ и растекалась по обрамляющим их бороздам морщинок. Макияж напоминал театральный грим. Она тщательно готовилась к каждому выходу. Она возбудила во мне интерес, который нельзя было не удовлетворить. Слово. Второе. Третее. Жест. Улыбка. Ловкий кивок головой. И… алгоритм сработал. И вот мы уже сидим за столиком в тихом уютном кафе. Пожилая женщина посвящает меня в события своей жизни. Городок. Маленький приморский городок…один из тех провинциальных поселков, где каждый знает все про всех, где цветет акация и где вечерами можно увидеть необычайно красивые закаты. Далее, в красках и деталях была рассказана история одной любви, именно той, которая с большой буквы, той, которая проносится через всю жизнь, любви, которая не терпит страха. Ей было около двадцати пяти, он был моряком. В одно утро девушка с цветами вышла встречать его к прибывшему судну. Не найдя его, бродила весь день и ночь по покрытым брусчаткой дорожкам старого городка, заглядывала в окна, искала в глазах каждого прохожего Его, но, увы…
Даже предрассветная дымка не убила ее надежду. Каждый день она выходит с белыми крупными ромашками и ищет своего капитана, который тогда, несколько десятков лет назад, утопил судно ее жизни. И вот, она предо мной, пожилая женщина без возраста с зелеными, полными слез глазами. Одна капелька соленой жидкости стремительно пробежала по ее лицу. В эти секунды мне так захотелось стать ее капитаном, поднять со дна этот корабль, дать ему алые паруса. Преданность женщины, приморский городок и запах акации не выходили у меня из головы. Тут же начали вихрями проноситься мысли и создаваться образы. Мы уже допили свой кофе и покинули уютное, но все же несколько сомнительное заведение. Образы не покидали меня. Трагедия одной жизни, преданность, несвойственная нашему обществу, одна любовь, пронесенная через всю жизнь, один день, растянувшийся на годы. Придя домой, начал судорожно писать о навеянном женщиной, о прожитом чужом отрезке жизни.
Дальше – больше. Истории о академике, умершем от рака и так и не узнавшем о своей Нобелевской премии, о ребенке, который ………о женщине из квартиры напротив.
Рецензии…
______________________Сон___________________________
Однажды мне приснился кошмар. Снилось, что я распят на холсте кистью Да Винчи.
Мое лицо избороздили мелкие трещинки, мои губы сморщились, глаза потускнели, налились грустью и сожалением, наполнились тяжестью, которую принесли им годы, мучительные столетия, которые ушли вместе с людьми, населявшими их, вместе с привычками и нравами, присущими этим людям, вместе с несбывшимися их мечтами и тяготившими их рассудок желаниями. Столетия проносили мимо меня жизнь, не позволяя сказать, высказать, сделать, а лишь наблюдать и думать, думать и наблюдать – и это мой удел. В мастерской, в подвале, на чердаке, в салоне неизвестного коллекционера, снова в подвале, снова на чердаке и вот сейчас в Лувре. Это как своеобразная служебная лестница с завершающим апофеозом карьерного роста, с его пиком, с той сладостной точкой, где смертный может оглянуться вокруг и сказать «остановись мгновение, ты прекрасно!»
Но это характерно для смертных.
Ежедневно тысячи людей проводят час-полтора в очереди, лишь для того, чтобы добраться до своей заветной цели, до бронированного стекла, за которым нахожусь я. Они заглядывают в мои глаза, сморят на мою такую загадочную для них улыбку, складки на одежде, румянец на щеках, положение рук. Каждый находит что-то свое, для некоторых увидеть меня – это вопрос престижа (мол, были, видели, знаем), для иных - часть культурно-развлекательной программы (люди все еще не могут насытиться этими «хлебом и зрелищами»), для третьих – источник вдохновения, для четвертых – загадка.
И все они здесь, передо мной, можно было бы сказать, у моих ног, если бы они, ноги, у меня были. Я здесь, видевшая многое, но не перестающая удивляться, они там, по ту сторону бронированного стекла. Думают, что их знания о мире и сути вещей достаточны и полны, считают себя homo sapiens. Homo – пусть, хотя и то поспорить можно, но sapiens – это уже слишком. Слишком много на себя берут. Хотя – пусть, оно то и к лучшему.
И пусть тысячи ученых и писак, зевак и простаков ломают себе головы над природой загадочности моей улыбки. Это останется моим секретом, одно, в чем я уверенна, это то, что у них никогда не будет такой же улыбки, выражения глаз, смущения и презрения, написанного в каждой морщинке избороздившей мое лицо. Никогда, какую бы из имеющихся в наличии масок они не примерили, какую бы из ролей не сыграли, какую бы карту не вытянули из колоды судеб, какой бы джокер не находился у них в рукаве. В этой игре главный джокер меченый и находится в моей колоде. Мой джокер - это время. Пыль, которую веками не стирали, в страхе повредить меня, взгляды, тысячи в день, реплики, вздохи, придыхание, разочарование, интерес и все это передо мной, обо мне и для меня – все это и сделало улыбку такой мягкой, выражение лица таким загадочным, а взгляд осмысленно-острым и в то же время безнадежно-бездонным. Я научилась прощать им слабость, научилась любить их такими, какими они есть. Толерантность – вот главный принцип. Хотя в моем положении бездействующего наблюдателя глупо рассуждать о таких вещах, но будем считать, что я все же могу себе это позволить.
Они все здесь. В этой полуторачасовой очереди ко мне, передо мной и для меня. Они все равны. Политики и школьники, социалисты и либералы, студенты и рабочие, буддисты и ортодоксы, предприниматели и безработные, демократы и коммунисты. В глазах каждого – безумная история одной маленькой недописанной жизни. Я научилась читать эти истории, хотя, иногда, ошибаюсь, или, скорее, обманываюсь, думаю о людях лучше, чем есть на самом деле. Хотя все в этом мире относительно. Они думают, что бронированное стекло, якобы защищает меня от них, от тех из них, которые являются потенциальными грабителями, или просто недобропорядочными людьми. Но стекло это защищает их от меня. От магического действия впитавшей в себя тяжесть и боль столетий, улыбки, от загадочного света глаз.
Сейчас мир крутится вокруг меня, романы, в которых фигурирую, становятся бестселлерами, люди готовы платить деньги за один взгляд на меня. Но скоро, совсем скоро, я вижу это, кто-то из этой очереди попадет в мэйн-стрим своей эпохи, став новоиспеченным нигилистом и, предварительно разорвав меня в клочья, сожжет на костре на центральной площади. Скоро, это случится совсем скоро, и пусть я знаю, что ни что не вечно под луной, ну а пока…
Вот такой вот странный сон….Такие видения…
___ Что я натворил…________________________
Утро нового дня. Утро их новых надежд и рассвет убивающий меня. Но нет, повторяю про себя о своей любви к солнечному свету, программирую себя на нейро – лингвистическом уровне на принятие того, что принес с собой новый день. Теперь я другой. Теперь я не тот мрачный загадочный парень из второго подъезда, теперь я… а кто же я?! Наверное, надо пожить жизнью этого, другого, и лишь потом честно ответить себе на этот вопрос.
Слово «вчера» я вычеркнул из своего лексикона. Нету меня вчерашнего, есть просто «я», который начинается здесь и сейчас, с этого солнечного морозного утра. А что же было вчера? Память, моя слабая память, опять ты, девочка, подводишь меня; голова раскалывается, как с похмелья, движения напрочь лишены хоть какой-то координации, горло сушит нестерпимая жажда. Наливаю в стакан воды из крана и жадно, огромными глотками осушиваю его до дна. Живительная влага разливается по телу, пробуждает каждую клеточку моего организма. Еще. Стоп. Вот так то гораздо лучше.
А что же было вчера? В моих висках начинает слабо пульсировать лишь одно слово «Убийство»…потом пульсация усиливается, звучание этого слова в моем сознании делается настолько громким, что перекрывает звуки, доносящиеся из-за окна с пробудившейся оживленной автострады, звучит громче, чем урчащая вода по забывчивости не выключенного мной крана. Только 8 букв и я перестаю видеть картинки окружающей меня действительности, вижу жизнь, как засвеченные кадры кинопленки. Эти восемь букв звучат в каждом ритме моего сердца. Восемь букв возвращают меня сегодняшнего ко мне вчерашнему. Убийство. Жестокое и тонко выполненное, совершенное мной.
Да, убийца именно я, этого не смогли сделать ни пожилые женщины, сидящие под окнами моего подъезда и знающие все про всех; ни смешной человек из булочной, спрашивающий «как дела» но никогда не выслушивающий ответа на свой вопрос; ни водитель трамвая, уносящего меня по вечерам в беззубую пасть ночного города; ни политический режим; ни женщина с квартиры напротив. Нет, нельзя утверждать о их непричастности к смерти, как нельзя утверждать о том, что вода не причастна к обточке твердого камня. Каждый из них по отдельности и все они вместе вынесли вердикт, организовав внегласное судовое собрание, а я был на этом суде палачом.
Именно я, исполняя их волю, вонзил в его сердце нож, остановив его дыхание, именно я измывался над его прощальными словами и безжалостно, в безумной агонии, наносил удар за ударом его уже мертвому и бездыханному телу, одиноко валяющемуся на холодном кухонном полу. Именно я зажег яркий свет и в знак какого-то по-юношески максималистского протеста пил чай вместо кофе, смотря на его еще теплое тело.
Да, признаюсь, это я совершил убийство со всеми истекающими из этого последствиями. Я убил часть себя без которой меня, нового, еще как бы нету и уже навряд ли появится. Убивая Виктора, я в первую очередь убил себя. Не какую-то отдельную часть своего «я», не мысли в темноте, не звуки стихов, не запах кофе, не свет свечей, а именно себя, целиком и полностью. То, что вы сейчас видите, это лишь тело, лишенное каких-либо чувств и эмоций, их я тоже убил. Наивный, я думал, так будет легче, я думал, что то, чем я владел, было проклятием, а оказалось, что я потерял самый яркий из всех возможных подарков, которые мне только могла преподнести судьба. Подарок этот усложнял мою жизнь, но в то же время он делал ее безумно интересной. Без него нет смысла, а значит, нет и меня. Если бы ты знал, как не хватает мне тебя, Виктор!
Как вы уже наверное догадались, никакого убийства не было и не могло быть…нет, убийство было, но это было нечто большее, чем физическое лишение жизни. Это было убийством себя, одной из вероятностей своей жизни, к которой я так долго шел и которая так никогда и не сбылась...карьера писателя, общественное признание, общение с творческой элитой, путешествие по всему миру, Нобелевская премия – все это останется там, в несбывшемся прошлом. Всему виной был тот вечер с его импульсивными решениями и чередой событий, которые были до него и которые последовали после.
Несбывшаяся вероятность одной жизни...это много или мало? Каждый день, делая выбор, мы приближаем или отдаляем от себя те или иные цели, меняем их, влияем на формирование своих приоритетов, тем самым, направляя всю последующую жизнь в определенное русло, от которого, словно ножницами отрезаются все несбывшиеся вероятности нашей же жизни, все те «мы», которыми мы так и не стали.
В ту ночь я сжег два ящика с рукописями, в которых была вся моя жизнь, я смотрел, как языки пламени поднимаются в небо, смотрел, как они дотягиваются до звезд… пожилые женщины по-прежнему шептались на лавках, сплетничали о причинах моего ужасного внешнего вида ( я был немного заплакан и растрепан, стресс упал темными пятнами и отразился в кругах у меня под глазами) и о том, что же это я сжигаю. Они так никогда этого и не узнали… дети, заигравшиеся допоздна, ликовали при виде безудержных языков пламени, поднявшимися над всем тем, что было до этого моей жизнью. Вначале они просто искоса поглядывали на меня с того места, где они обычно играли в войну, затем, самые любопытные стали приближаться, чтобы поглазеть на зрелище. Наверное, это сделало их игру в войну на порядок интересней, так как появился в ней элемент шпионажа…наивные, они строили самые ужасные догадки по поводу того, что и зачем я сжигаю, и кто же на самом деле я. На тот момент мне самому сложно было ответить на этот вопрос. По правде говоря, тогда я не видел детей, не замечал их таинственного шепота и увлеченных взглядов, я стоял ногами на земле, но чувствовал, как она уходила из-под моих ног, чувствовал, как все то, чем я жил, поглощает пламя.
Иногда, этот необычный костер начинал шипеть и тогда языки пламени подбрасывали искры туда, к звездам, туда, куда я летал в своих снах. Внезапно подул легкий ветерок и обрывки тлеющих и горящих рукописей немного всколыхнулись, перемешались, мне под ноги из пламени вынесло один обрывок, маленький обрывок листа, на котором было написано что-то о пылящихся в подвале крыльях…в состоянии эйфории это меня изрядно рассмешило, я бросил этот обрывок в огонь и продолжал смотреть на пламя, думая о бесполезности этих самых крыльев…хотя на тот момент я мало о чем вообще хотел думать.
Я продолжал подбрасывать в огонь рукописи из второй коробки, предварительно жестоко кромсая их на жалкие мелкие клаптики бумаги…не видел себя тогда со стороны, но мое лицо и руки были измазаны сажей, взгляд был полон безумия и отрешенности, тяжело дыша я смотрел, как огонь поглотил все, но и этого мне было мало…
Еще долго я сидел, наблюдая за тлеющим пеплом, за тем, как ветер разносит по детской площадке мои мечты, надежду, меня вчерашнего, все то, чем я жил…
Так прошла та ночь. Нелегкая и определяющая, которая превратила один из вариантов моего будущего в несбывшуюся вероятность…
Шли годы.
Чтобы убежать от своих мыслей, я перепробовал все. В вине я находил и развлечение и способ забыться, в наркотиках – легкий выход, в женщинах – удовольствие.
Позже, когда мое прошлое до этой самой определяющей ночи уже казалось мне чем-то далеким и призрачным, я нашел в себе силы начать новую жизнь, подняться с колен и жить, как среднестатистический житель нашей страны. Но и этого я не смог. Я сменил с полдюжины различных городов в поисках места роботы, которое будет мне по нраву. В одном из городов я встретил ЕЕ. Я готов был отдать все ради того, чтобы прожить с ней всю жизнь. Променяв всех женщин, которые в очередь выстраивались передо мной на одну, я не проиграл.
Жить как среднестатистический житель страны у меня так и не получилось. Я начал расти по карьерной лестнице и это меня ничуть не пугало. Жизнь, как и прежде, была игрой, но это уже была совсем не та игра и совсем не та жизнь. Раньше я никогда не одевал маски, а сейчас они были в цене. Каждый день я доставал из запыленного шкафа новую маску, натягивая на лицо улыбку и моделируя заинтересованный в новой сделке взгляд. Все шло, как по маслу.
Год за годом добавлял мне цинизма. Я смотрел только новости, читал лишь детективное попсовое чтиво из разряда тех, что берут с собой на отдых, чтобы ни о чем и не о ком не думать.
У меня подрастали дети…такие милые веселые ребятишки. Я воспитывал их в духе нео капитализма, учил их двумя ногами стоять в этом жестоком материальном мире.
Вскоре мы построили шикарный особняк в одном из спальных районов столицы.
Прошли годы…
Ну и чего я добилcя сейчас, я, сидящий сейчас в своем кресле у камина и потягивающий виски в ожидании гостей. Они придут, неизменно придут, чтобы поздравить меня с 85-летием, меня, беспомощного, пережившего свою жену, свою единственную любовь, пережившего своих детей, одиноко живущего здесь, в приличном особняке, где вечерами доносится эхо моих же шагов…дом настолько пуст и одинок.
Чего я добился? Материальных благ? Ценой закопанной мечты? Навряд ли это та цена, которую я могу заплатить сейчас за одиночество. Тогда у меня были крылья, которые мне стало нестерпимо больно носить, и я решил сжечь все, убив себя того, кем я никогда не стал. Думал, так будет легче, а я ведь не ошибался, мне было легче, я бросился с головой в бизнес, затем в политику, с тем, чтобы больше никогда не примерить эти крылья, которые сгорели в том самом костре, чтобы никогда не посмотреть на звезды, не исполниться романтическими мечтами, не считывать судьбы, не творить и не создавать, а лишь лицемерить, копить и идти по тем же судьбам. Я превратился в истинного современного Гобсека, которому уже не осталось времени потратить все, на что потратил себя.
Взгляд на часы. Четверть седьмого. Скоро в мой дом, в мое царство одиночества и тоски, придут сильные этой страны, сливки общества, бомонд. Не люблю я это слово. Уже давно я вычеркнул из своего лексикона слово «друг», теперь есть только «компаньоны», целью общения с которыми стало закончить каждый разговор заключением сделки или подписанием контракта.
Да… они все скоро придут, будут разливать здесь красивые речи в мою честь, рассыпать комплименты, на их лицах будут стандартные белозубые улыбки, а взгляд они будут прятать под стеклами очков в дорогой оправе. Сливки общество, чтоб их! В своих планах на раздел моей компании, империи, которую я построил, они уже давно меня похоронили. Ясно вижу, как они облизываются в ожидании решающего собрания акционеров. Но я это заслужил, сам выбрал этот путь еще в ту ночь, а сейчас в полной мере пожинаю плоды своего выбора. Я должен быть счастлив.
Смех. Раскатистый смех отчаяния и тоски, одиночества и разочарования прокатился эхом по пустым коридорам.
