Борхес почти не упоминает Бодлера. Странно, потому что из всех европейских поэтов нет имени громче. Но Борхес почти не упоминает и Россию в своём творчестве... Так что в обоих случаях имеет место фигура умолчания. Вот вам пример, когда Борхес и Бодлер делают одно дело.
Кто ставит себе цель прожить богато,
Того двуногий бык, чело рогато,
Искать будет в огромном лабиринте,
А минотавра тень зовут Агата*.
И в марафоне бык силён, и в спринте...
Не верите? - Сомнения отриньте.
А что Астерий** ходит двуногато,
То это у него в генном импринте.
Какого проглядела ты врага-то,
Америка! Вообще не ренегата.
На вот для живых статуй серебрин те
И золотин, коль скоро ты деньгата.
Не вылупятся даже из икрин те,
Богач кто... Мою Иру*** отыринте!
*Шарль Бодлер
MOESTA ET ERRABUNDA
Скажи, твоя душа летит ли прочь, Агата,
От океана чёрного огромной
Столицы за пределы небоската
В лазурь слепительную девственности скромной,
Скажи, твоя душа летит ли прочь, Агата?
Как утешает нас на берегу шум моря!
Кто наделил его сном раковины гулкой,
Поющей, завыванью ветра вторя,
Песнь утомлённым дальнею прогулкой?
Как утешает нас на берегу шум моря!
Неси нас вдаль, вагон, прими нас, борт фрегата!
Прочь, прочь! Из слёз людских и пыли здесь и слякоть.
Не правда ли порой, печальная Агата,
И ты не сдерживаешься, чтоб не заплакать?
Неси нас вдаль, вагон, прими нас, борт фрегата!
Ах, как вы далеки, брега земного рая!
Где он, зелёный парк, в котором наше детство
Прошло? Там целовались мы, играя…
Где позабытые проказы малолетства?
Ах, как вы далеки, брега земного рая!
Эдем невинных ласк, подаренных украдкой,
Где он теперь, ужель за Индией-Китаем?
И крики плача о поре блаженства краткой
Уместны ли? Зачем о ней мы причитаем?
Где рай невинных ласк, подаренных украдкой?
**Так зовут минотавра из рассказа Борхеса "Дом Астерия".
© Перевод, В.Кулагина-Ярцева
Хорхе Луис Борхес
Дом Астерия.
Марии Москера Истмен
И царица произвела на свет сына, которого назвали Астерием.
Аполлодор. Библиотека, III. 1
Знаю, меня обвиняют в высокомерии, и, возможно, в ненависти к людям, и, возможно, в безумии. Эти обвинения (за которые я в свое время рассчитаюсь) смехотворны. Правда, что я не выхожу из дома, но правда и то, что его двери (число которых бесконечно) *1 открыты днем и ночью для людей и для зверей. Пусть входит кто хочет. Здесь не найти ни изнеживающей роскоши, ни пышного великолепия дворцов, но лишь покой и одиночество. И дом, равного которому нет на всей земле. (Лгут те, кто утверждает, что похожий дом есть в Египте.) Даже мои хулители должны признать, что в доме нет никакой мебели. Другая нелепость — будто я, Астерий, узник. Повторить, что здесь нет ни одной закрытой двери, ни одного запора? Кроме того, однажды, когда смеркалось, я вышел на улицу; и если вернулся еще до наступления ночи, то потому, что меня испугали лица простонародья — бесцветные и плоские, как ладонь. Солнце уже зашло, но безутешный плач ребенка и молящие вопли толпы означали, что я был узнан. Люди молились, убегали, падали на колени, некоторые карабкались к подножию храма Двойной секиры, другие хватали камни. Кто-то, кажется, кинулся в море. Недаром моя мать была царицей, я не могу смешаться с чернью, даже если бы по скромности хотел этого.
Дело в том, что я неповторим. Мне не интересно, что один человек может сообщить другим; как философ, я полагаю, что с помощью письма ничто не может быть передано. Эти раздражающие и пошлые мелочи претят моему духу, который предназначен для великого; я никогда не мог удержать в памяти отличий одной буквы от другой. Некое благородное нетерпение мешает мне выучиться читать. Иногда я жалею об этом — дни и ночи такие долгие.
Разумеется, развлечений у меня достаточно. Как баран, готовый биться, я ношусь по каменным галереям, пока не упаду без сил на землю. Я прячусь в тени у водоема или за поворотом коридора и делаю вид, что меня ищут. С некоторых крыш я прыгал и разбивался в кровь. Иногда я прикидываюсь спящим, лежа с закрытыми глазами и глубоко дыша (порой я и в самом деле засыпаю, а когда открою глаза, то вижу, как изменился цвет дня). Но больше всех игр мне нравится игра в другого Астерия. Я делаю вид, что он пришел ко мне в гости, а я показываю ему дом. Чрезвычайно почтительно я говорю ему: «Давай вернемся к тому углу», или: «Теперь пойдем в другой двор», или: «Я так и думал, что тебе понравится этот карниз», или: «Вот это чан, наполненный песком», или: «Сейчас увидишь, как подземный ход раздваивается». Временами я ошибаюсь, и тогда мы оба с радостью смеемся.
Я не только придумываю эти игры, я еще размышляю о доме. Все части дома повторяются много раз, одна часть совсем как другая. Нет одного водоема, двора, водопоя, кормушки, а есть четырнадцать (бесконечное число) кормушек, водопоев, дворов, водоемов. Дом подобен миру, вернее сказать, он и есть мир. Однако, когда надоедают дворы с водоемом и пыльные галереи из серого камня, я выхожу на улицу и смотрю на храм Двойной секиры и на море. Я не мог этого понять, пока однажды ночью мне не привиделось, что существует четырнадцать (бесконечное число) морей и храмов. Все повторяется много раз, четырнадцать раз, но две вещи в мире неповторимы: наверху — непонятное солнце; внизу — я, Астерий. Возможно, звезды, и солнце, и этот огромный дом созданы мной, но я не уверен в этом.
Каждые девять лет в доме появляются девять человек, чтобы я избавил их от зла. Я слышу их шаги или голоса в глубине каменных галерей и с радостью бегу навстречу. Вся процедура занимает лишь несколько минут. Они падают один за другим, и я даже не успеваю запачкаться кровью. Где они падают, там и остаются, и их тела помогают мне отличить эту галерею от других. Мне неизвестно, кто они, но один из них в свой смертный час предсказал мне, что когда-нибудь придет и мой освободитель. С тех пор меня не тяготит одиночество, я знаю, что мой избавитель существует и в конце концов он ступит на пыльный пол. Если бы моего слуха достигали все звуки на свете, я различил бы его шаги. Хорошо бы он отвел меня куда-нибудь, где меньше галерей и меньше дверей. Каков будет мой избавитель? — спрашиваю я себя. Будет ли он быком или человеком? А может, быком с головой человека? Или таким, как я?
Утреннее солнце играло на бронзовом мече. На нем уже не осталось крови.
— Поверишь ли, Ариадна? — сказал Тесей. — Минотавр почти не сопротивлялся.
--------------------------------------------
Примечания
*1В оригинале — «четырнадцать», но более чем достаточно оснований считать, что в устах Астерия это числительное означает «бесконечность».
***Имя моей бывшей жены, которую увез в Америку богатый пиндос, пока я ухаживал за больной мамой. Чего не сделаешь ради рифмы!
