В поэзии есть вечные темы - о Боге, о любви, о природе, о суете мирской, наконец... От того, как стихотворец справился с вечной темой, мы судим о его мастерстве. Это как бы обязательная программа, непременное условие, без выполнения которого вас не примут в престижный поэтический клуб. Вечная тема подобна традиционной рифме, найти которую легко, а вот заставить звучать по-новому трудно - не потому ли часто говорят о её изношенности, а то и банальности... И действительно, рифму "кровь-любовь" должно употреблять с крайней осторожностью, иначе легко скатиться в пошлость.
Но бывают в стилистическом репертуаре великих поэтов такие темы, которые встречаются только - и только! - у них и являются их личным поэтическим открытием. Раньше об этом просто никто не писал. Да никому и в голову не пришло бы об этом откровенничать, разве что какому-нибудь безумцу. Мастером такого художественного шока был Шарль Бодлер. "Вы открываете новый трепет в поэзии", - написал ему Гюго в ответ на посланную поэму "Семь Стариков". Да, это действительно так. Подобного рода поэтические открытия максимально выражают творческую неповторимость и характеризуют индивидуальный художественный стиль автора. В них сразу видна личность поэта.
Подумать только, кому из стихотворцев пришла бы в голову мысль эстетизировать свой самый скрываемый, самый неприглядный порок? Я написал "эстетизировать", и это верное слово, однако речь идёт не об эстетском любовании безобразным, но о его осуждении, причём с религиозной целью - исповедаться. Впрочем, неискушённому читателю понять, что речь идёт вообще-то о запретной для поэзии теме, совершенно невозможно. Этой цели и служит изощрённый эстетизм Бодлера, который тем и оправдан, что оказывается средством её достижения. Поэт прибегает к таким выспренним оборотам, что только он сам, да, наверное, ещё некий Идеальный Читатель способен расшифровать его прикровенносказание. Порок поэтом вообще не называется - он суггестируется изысканной образностью. Исповедальность поэта непреступна для простаков. Тем более трудно передать её в переводе. Итак, у Бодлера есть несколько стихотворений, посвящённых... мастурбации. Вот четыре сонета, из цикла Жанны Дюваль под общим названием "Призрак":
1. МРАК
В катакомбах глубокой печали,
Куда я удалился в затвор,
Я веду сам с собой разговор:
Что заменит мне солнце, свеча ли?
Живописцу насмешливый Бог
Расписать велел мрак: своё сердце
Жарит бес, чтобы съесть... в сластотерпце
Узнаёшь себя, неголубок?
Ангел света является мне
В виде женщины. Вижу фантома
Наяву я и как бы во сне.
О, восторг! О, блаженство! Истома...
Так и есть - это снова она,
Светлолика, хоть кожей темна.
2. АРОМАТ
Читатель, ты душою отдыхал,
Вдыхая ладан до изнеможенья,
Когда-нибудь до головокруженья
Смолу ты благовонную вдыхал?
Ты бабочкой над вечностью порхал?
А со цветком запомнил миг сближенья?
Бесхитростные есть телодвиженья...
О, как этот цветок благоухал!
Любимая, так от волос твоих,
Пленяющий сильнее, чем церковный,
Шёл дикий, душный аромат альковный,
Я изнывал, покусывая их.
И словно твоим звонким юным смехом
Отброшенное платье пахло мехом.
3. РАМА
Как хорошая рама всегда добавляет
Полотну, хоть и не знаменито оно,
То, что словом пока не определено,
И картину из мира вещей выделяет,
Так звезду мою всё, что на ней, обрамляет:
Украшенья, наряды... Казалось, земно,
Но как в гостью с небес всё в неё влюблено -
Дивный камень в оправе взор ошеломляет
Совершенством отделки и граней игрой.
Всё служило ей рамой: она утопала
В ситцах и в кружевах свои плечи купала.
А повадка её удивляла порой
Грациозной ребячливостью обезьянки,
Что сквозила в движеньях полунегритянки.
4. ПОРТРЕТ
Болезнь и смерть испепелили
Всё то, что полыхало в нас,
От глаз, которые целили,
От рта - печален здесь рассказ...-
От ласк, которые как брату
Она дарила, о, душа,
Осталось - что? Оплачь утрату -
Рисунок в три карандаша,
Который тоже умирает,
Как я, старея с каждым днём,
И демон времени стирает
Крылом черты его. Вздохнём.
Убийца жизни и искусства,
Ты не сотрёшь святые чувства!
Для обычного читателя это просто стихи о любви. Для знатока Библии - исповедь. В книге Екклесиаста есть таинственная притча: "Сердце мудрого - на правую сторону, а сердце глупого - на левую" (Еккл: 10,2). Выражение "правое сердце" встречается и в Притчах: "Сердце беззаконника ищет зла, сердце же правое ищет знания" (Пр: 27,21). В первом из вышеприведённых сонетов мыы имеем дело с утончённым перифразом Соломона. Под "правым сердцем" подразумевается... детородный орган мужчины. Так вот, у Бодлера - перифраз этого перифраза. "Жарить своё сердце" на его поэтическом жаргоне - значит мастурбировать. Этой же шоковой теме посвящено его стихотворение "Враг".
Моя юность прошла, словно буря над садом,
В блеске призрачных солнц этот бешеный шквал
Сразу весь урожай погубил своим градом
И с деревьев листву, искромсав, посрывал.
Вот и буре конец, только я уже вряд ли
Соберу в том саду золотые плоды.
Надо землю ровнять, брать лопату и грабли...
Но воздаст ли Господь за благие труды?
И найдут ли - как знать? - новых мыслей растенья
Нежный сок, что весной возбудит их цветенье
В почве, вымытой словно песок у реки?
Время точит наш дух и мы стонем от боли,
А невидимый Враг всем мольбам вопреки
Жрёт и жрёт нашу плоть, свирепея всё боле.
Бодлер абсолютно неприступен для непосвящённых. В сонете "Враг" усматривали всё что угодно, кроме авторского замысла. Запретная, невозможная в поэзии тема звучит также в его сонете "Кровница":
Мне кажется, что я - свой собственный палач,
И кровь моя журчит, как мелодичный плач,
И долгий шёпот чьих ритмических рыданий
Я слышу, только где очаг моих страданий?
По городу течёт кровавая река,
Брусчатку в острова уж превратив пока,
Тварь алой мокроты взыскует негнушадно:
Её лакают псы, коты и крысы жадно.
Я часто прибегал к надёжному вину,
Чтоб страх им заглушить, но вина утончали
Лишь зрение и слух. В безмерной я печали
Искал тогда любви, чтоб лишь предаться сну,
Только любовь моя предметом для издевок
Соделалась в устах похабников и девок.
Отношение поэта к своему пороку абсолютно осуждающее. Мы присутствуем на исповеди, которая парадоксальным образом и публична, и интимна. Никто до Бодлера на подобное не отваживался. Утончённейший эстетизм как средство сочетается с этически возвышенной творческой сверхзадачей как целью, ибо что возвышенней исповеди? К чему приводит человечество оргазмонаркомания, Бодлер предсказывает в сонете "Разрушение".
Ежемгновенно и со всех сторон
Неосязаемый как воздух меня мучит
Дух противления и мне чинит урон,
И удовлетворять свои хотенья учит.
Зная любовь мою к Искусству, предстаёт
Мне в виде женщины, исполненной соблазна,
Или, предлог найдя, вновь чашу подаёт
С запретным зельем, сев на шею мне бесслазно.
И, совратив меня, мол, не увидит Бог,
Разбитого, без сил в тоскливейший порок
Для отвратительного грехосовершенья,
Швыряет мне в глаза, мол, чёртом ты побран,
Одежды грязные и гной отверстых ран,
И аппарат кровавый Разрушенья.
Для чего я всё это написал? Чтобы щегольнуть своей учёной проницательностью? Нет, цель этих заметок куда более возвышенна. Я пишу эти строки от лица самого Шарля Бодлера, воскресшего или, если угодно, реинкарнированного Творцом вселенной. А за художественную честность и поэтическую отвагу! В криминалистике есть абсолютно надёжный метод доказательства - дактилоскопия, то есть: сличение отпечатков пальцев. Рисунок их кожного покрова неповторим у каждого человека. Вы признаёте этот метод надёжным способом доказательства при выяснении истины в суде, и правильно делаете. Но что бы вы сказали, если я предъявлю вам отпечатки мысли, идентичные там и здесь? Поразительно, но независимо от Бодлера (я тогда его творчество ещё мало знал в оригинале, а в переводах оно было до неузнаваемости искажено) я самостоятельно переоткрыл его шоковую тему. Причём эстетическая изощрённость, скрывающая от профанов истинную подоплёку стихотворения, опять-таки, сочетается с самой откровенной исповедальностью - как у Бодлера! Вот мой юношеский сонет, посвящённый запретному оргазму:
Как путезарный свет звезды,
Дробясь о брызги в гулком гроте,
Совьётся в жгут в круговороте
Увеличительной воды,
Так и от кончиков ногтей,
Ползя мурашками по коже,
Меня восторг сквозь приступ дрожи,
Как ток, пронзил бы до костей,
Когда б я во время постиг
В то ускользавшее мгновенье
Своё немое откровенье...
Отныне - тьма. Упущен миг.
Вот почему мне ненавистен
Манящий свет бездушных истин.
Я долго мучился концовкой. С одной стороны истины (во множественном числе) сравниваются со звёздным небом, с другой - Истина оказывается раздробленной, не целой... В конце концов я всё оставил так, как есть, и правильно сделал. Один только Создатель вселенной и человека знал, что за вопрос я к нему обращаю этим стихотворением: "Зачем Ты создал человека таким, а не иным?" Как только в юности я начал задавать себе разные философские вопросы, одним из самых часто самозадаваемых был для меня вопрос о "чёрной аптеке", как назвал я для себя незаслуженную внутреннюю награду под названием "оргазм". Ведь прекрасно обходятся без неё животные, почему же человек прибегает к этой ежедневной дозе естественного наркотика? Что это - интеллектуальный допинг? В том-то и дело, что нет. Тогда зачем он дан человеку? Это - антропологическая тайна, и я готов был дорого заплатить за то, чтобы её понять. Вот ещё одно стихотворение той поры, посвящённое всё тому же пороку - "Прозрение".
Я, конченый небритый человек,
Душевые курящий папиросы,
Ищу ответ на русские вопросы,
И близится к концу ХХ век.
На праздничном заблёванном столе
Останки плесневеющего хлеба,
И звёздное уродливое небо
Разверзлось и шевелится во мгле.
Спаси, Господь, задувшего свечу,
А на душе то весело, то гадко...
Но зреет в мыслях грозная догадка,
Целящему подобная мечу:
Я буду поражён, когда однажды
В себе открою то, что знает каждый.
Стихотворение свидетельствует, что я искал ответ на фундаментальный русский вопрос, с этой целью и мастурбировал. Я ставил на себе антропологические опыты и Бог это знал. Со стороны могло показаться, что я занимаюсь мастурбацией с тою же целью, что и другие юноши. Но я при этом ещё и искал научную истину. В конце концов мои поиски увенчались успехом - я понял, зачем Авраам и Мухаммед постановили обрезывать мужской пол. Это было моё антропологическое открытие. Я не пошёл обрезать крайнюю плоть ни в синагогу, ни в мечеть, ни в хирургический кабинет. Я просто запретил себе то, что раньше разрешал. А из научного любопытства, дабы проследить, к чему это приведёт. Первое, на что я сразу обратил внимание - на меня перестало удручающе действовать опьянение гашишем, что имело место довольно часто, так как у меня тогда была возможность курить хороший план каждый день. И тогда я понял, чем был столп облачный для Моисея, который обращался к нему буквально так: "Восстань, Господи, и рассыплются враги Твои" (Числа: 10,35). Конопля из средства развлечения сделалась для меня колоссальным ускорителем интеллектуальных операций в процессе творчества! Но это - не единственное обретение. Мне просто понравилось говорить своему организму "нет!" и вскоре я отказался от табака, тяжёлого алкоголя, мяса, рыбы, яиц. Это привело к тому, что сейчас, в мои пятьдесят с лишнем лет я выгляжу в зеркале лучше, чем тридцать лет тому назад.
Кто-нибудь возразит, что написал эти стихотворения если не под явным, но наверное уж под подспудным влиянием любимого поэта, но просто не отдал себе в этом отчёт. Нет уж. У меня есть доказательство, что я открыл эту тему ещё до того, как прочёл Бодлера. Вот одно из самых первых моих стихотворений, я в нём ещё не владею рифмой так, как в более позднее время:
О хрупкий мир чужой души!
Я, раб неловкого движенья
В него вхожу с благоговеньем
Без приглашения - прости...
Там ты, как юноша наскальный,
Стремглав бежишь за быстрой ланью
С коротким дротиком в руке
И поцелуем на щеке,
Забытым, влажным и горячим,
Но незабвенным, настоящим,
С полуоткрытыми устами
И восхищёнными очами,
Любимец всех своих богов,
Из чьих ты вырвался объятий?
Беги, спеши, не надо слов!
Так что тема действительно мною переоткрыта. Все согласятся, что она не относится к числу вечных поэтических тем, но является отличительным и броским признаком индивидуальности. Кому ещё пришло бы в голову эстетизировать то, чего все стыдятся и тщательно скрывают? Я теперь понимаю, почему за мной всю жизнь охотились гомосексуалисты. Они мечтали о том, что я средствами искусства то же сделаю и с их пороком. У меня это получается! Это из их объятий я вырвался, как лирический герой моего стихотворения. Смотрите, что произошло: я их искусил, соблазнил, а когда они раскрылись и приблизились, нанёс смертельный удар, отработанный в стройбате. Лукавый ввёл в искушение? - Ага! Гомосексуалисты презрительно относятся к христианству и Господней молитвы не повторяют, а в ней рекомендовано: "И не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого". Вот и вляпались в халепу, як говорять а нас на Украине.
Итак, если преображение произошло со мной, то отчего не происходит с другими? Вот это меня больше всего изумило. Вместо того, чтобы предоставить мне трибуну и поддержать на всех уровнях, на меня обрушили самые свирепые репрессии. Кто же? Вот тут-то и выяснилось, что власть на нашей планете принадлежит сообществу оргазмонаркоманов, большая часть из которых - половые извращенцы. Мне не дали проповедовать именно они. Когда я прекратил заниматься мастурбацией, британская служба безопасности (а кто же ещё имел доступ к моему досье, попавшему в распоряжение украинских спецслужб?) заказала Дженесси Пийориджу фильм, в котором я высмеивался именно как мастурбатор. Сделано это было в отместку за то, что я предал огласке порок Юрия Лаптева, пытавшегося совратить меня в гомосексуализм. Я понял, что в одиночку пошёл на ветряные мельницы, что против меня направлена индустрия извлечения выгоды из человеческого порока, оплотом которой являются США, этот современный Содом. И тогда я поклялся в правом сердце своём, что раз мне отказали отстоять своё человеческое достоинство в суде, то я с помощью Бога накажу этот мерзкий язык, на котором меня облили грязью. У меня хватит на это интеллекта, а Бог поможет.
А теперь я расскажу про ещё одно поразительное сходство между мною и Бодлером, причём столь же интимное, относящееся к фундаментальным слоям личности, формирующим её неповторимость, что и в предыдущем случае. Написав "неповторимость" я тут же поймал себя на мысли о необходимости возразить самому себе. Эта фундаментальная черта личности Бодлера, отсутствующая у других поэтов, тоже воспроизвелась во мне. У Бодлера есть рассказ "Злосчастный стекольщик", в котором он в своей весёлой манере поведал Франции и миру, как сначала пригласил, а затем спустил с лестницы гомосексуалиста, который под видом стекольщика предлагал свои услуги под его окном. При этом он чуть не убил сексуального пролетария, запустив в него цветочным горшком с высоты последнего этажа. Бодлер был воинствующим антигомосексуалистом. Я ещё очень мало знал о своём французском собрате и его эпатажного рассказа ещё не прочёл, когда повторил его подвиг: сначала подманил, а затем убил извращенца одним ударом, отработанным в стройбате. Повторяю: это было не подражание, это был спонтанный бунт против мерзости. Самое поразительное, что этот мой подвиг предсказал сам же Бодлер в поэме "Вечерние сумерки", где есть такие строки:
Уж Проституция фонарь свой зажигает -
Налогом и её закон наш облагает.
И где только она не проложила путь?
Нарвётся на удар и враг когда-нибудь!
Я, как и Бодлер, похваляющийся своей выходкой, не испытал ни малейших угрызений совести, лишив жизни "человека". Это не человек. Это - бешеный пёс. Уже потом я обнаружил в Библии религиозное оправдание своего поступка: "Если кто ляжет с мужчиною, как с женщиною, то оба они сделали мерзость; да будут преданы смерти, кровь их на них" (Левит: 20,13). Что-то не часто цитируется это место в религиозной проповеди протестантизма!
Я привёл только два факта, доказывающие поразительную похожесть двух личностей: Бодлера и моей, а на самом деле их гораздо больше. Например, и он, и я с удовольствием пишем об искусстве. Правда, Бодлер писал больше о живописи, что объясняется ещё и тем, что ему заказывали статьи в художественных салонах. Но это был для него не ненавистный труд, а любимое занятие. Я тоже много и с охотой пишу об искусстве, но моя тема - теория стиха. (Кстати, это словосочетание является анаграммой имени "Иисус Христос"!). Мы оба, говоря современным психиатрическим термином, гиперэстеты. Оба склонны к дендизму, в хорошем смысле - к элитарности искусства.
