Он промотался по полной. Все двери захлопнулись, как устричные раковинки при неожиданной опасности. Каждый спрятался в свой угол. Сразу появились неотложные дела, не стало денег, все кончилось одномоментно, возможность, кураж, тепло и банальное: поесть, постираться, согреться.
Осталась одна дверь, но он редко туда заглядывал просто так или в крайности. По делам, по необходимости, бывало. Но он знал, что последней закроется именно эта дверь. Привязанность чужого человека выше градуса любви, для человека равнодушного в ответе — болезненней, чем состояние того, кто любит. У него все ключи мира, боль, страхи, эйфория, тугой узел, пусть болезненной, но вседозволенности. Это же она, королева переживаний оправдывает все: войну, измену, убийство, предательство, уход, даже насмешки.
В полутемной комнате кровать напоминала вынесенный наверх утес. Ее очертания дрожали вслед колышущемуся огню лампады. Свет опять отключили. Разговор не шел, опять упреки и разбор его очередных выходок и глупых связей. А там в глубине, даже не похмелье, выкопанная яма, глубоко-глубоко, и зашить ее можно, только согревшись. Забыв на время, кто ты, и зачем все это.
Он никогда не представлял, что однажды придет за этим в эту последнюю дверь. Где его всегда ждали, но не так ждали. Знали всю его подноготную, от мелких одноразовых выходок до резонансных и дерзких романов. Но здесь, в этом сумраке, полуподвальной комнатушки, где по собачьи верны, но и объедками не питаются. Ветер за окном разгонял прохожих по домам. Ненастье выдувало остатки нервной осени. Яма проседала все глубже. Нужен был какой-то знак, нужно что-то загадать, и тогда приступать, обреченно и зависимо, она не откажет. Но и эта дверь закроется. Хотя и идти уже некуда.
Как же договориться с собой, чтобы не так мерзко казалось. Качаясь тенями, язычок огня становился то короче, то длиннее. Ему пришло на ум похотливое сравнение, но он отогнал былое, схватившись как за последнее слово, за этот огонек. Когда он погаснет, это и будет знаком "штурма".
Прохожие еще не появились. Было очень раннее утро. Мостовая матово впитывала остатки ночного дождя. Холод камней под ногами был созвучен его шагам и ощущениям. Он шел и был похож на пьяного, хотя уже несколько дней даже думать не мог об этом. Он никогда не испытывал то чувство, которое у него осталось, после потухшего огня. Оно не собиралось ни в слова, ни в сравнения, и все-таки, неужели от него отвернулось даже слово, ради чего тогда все. Пнув валявшийся под ногами окурок на пару шагов, он остановился. Ждать слова, пока они не придут сами. Как-то же это можно назвать.
Это чувство делало человека маленьким и неуютным, в его проекции мир приобретал неприятные ощущения, так реагирует наболевшая кожа на любое чужое прикосновение: крошек на простыне, неудобную пройму, тесное платье, долго не высыхающий дождь на одежде, которую не на что сменить. Потому что она больше не снимается. И слова пришли, он совсем не думал о ней, у которой он забрал последнее о себе, что у нее было. Он весь был сосредоточен только на себе. Брезгливая благодарность, он щелкнул пальцами, как барин, подзывающий кучера, и довольный очередной победой над языком, пошел побеждать утро.
Потом, лет через несколько, она соберет для него мир очертанием одного мига, который по контуру чем-то напоминает язычок свечи и тоже имеет отношение к огню, но вечному. А то вторжение, больше похожее на насилие, чем на просьбу, простит и забудет, потому что здесь слова важнее.
 |
|
