Цитата сообщения SARGANC О ПОВЕСТИ ТЕЙМУРА МАМЕДОВА "КОГДА БОГИ СПЯТ..."

Изучающий историю Мидии специалист не располагает обильным и
разнообразным материалом. Материалов очень мало, и нередко они не только
противоречивы, но порой и ложны. Все это в немалой степени сказывалось, да
и поныне сказывается на литературе, посвященной истории Мидии. Историк
Мидии всегда далек от того чувства глубокого удовлетворения, какое могут
испытывать ассириолог и египтолог, если им приходится делать обзор этого
предмета. У него нет и тысячной доли той информации, которой владеют
египтология или ассириология. Да, судьбою и обстоятельствами Мидия не была
обласкана в древности, и в новое время ее история остается еще как бы
падчерицей науки.
И все-таки, как ни скудны и ни противоречивы первоисточники, мы уже
знаем, что Мидия, одна из самых могущественных держав Древнего Востока,
пережившая свой наивысший расцвет в VII - первой четверти VI вв. до н.э.,
была страной искусных мастеров, земледельцев и скотоводов, страной
отважных воинов и талантливых полководцев, славилась своими городами и
крепостями. Культурное влияние мидян на ряд народов и племен было
огромным.
В своей повести "Когда боги спят..." Теймур Мамедов обращается к тому
периоду истории Мидии, когда она потеряла самостоятельность и являлась
одной из сатрапий Персии, страны, ранее подвластной мидянам, к событиям,
которые имели место в конце царствования Камбиза и в дни правления
Лжебардии: 523-522 годам до н.э., то есть к тому краткому, но
драматическому периоду истории, когда Мидия могла, казалось бы, вновь
вернуть себе главенствующую роль в своем регионе.
В настоящее время в науке существуют два взгляда на эти события. Одни
историки полагают, что Бардия, сын Кира Великого, был действительно убит
Камбизом, причем перед походом в Египет (как гласит об этом и Бехистунская
надпись). Согласно другому взгляду, Бардия остался жив и восстал против
Камбиза, и только уже более поздняя версия назвала его "Гауматой", чтобы
оправдать Дария, собственноручно убившего царевича.
Реализуя свое право автора художественного произведения на временные
и пространственные сдвиги действительных событий, автор повести выдвигает
свою версию, "даруя" Бардии 3 года жизни: по приказу Камбиза Бардию, сына
Кира, убивают не в 526 году, а в 523 году до н.э.
И еще одна "вольность" допущена автором. По автору, трехлетняя война
между Персией и Мидией, пленение Астиага и другие события, о которых
сообщает Геродот и, что более существенно - вавилонские документы, есть,
якобы, лишь выдумка одного из героев повести, мага Губара, который таким
образом "подправляет" историю.
Следует сказать, что и в исторической литературе вопрос о падении
Мидийского государства нередко рассматривается с неверной точки зрения.
Некоторые исследователи оценивают это явление как простой переворот, смену
династии. Конечно, подобного рода выводы не могут быть признаны
правильными. Захват Мидии персами явился в буквальном смысле слова
завоеванием, а не сменой династии; в результате захвата Мидии персами
мидяне, потеряв свою государственную самостоятельность, надолго попали под
власть персов. Автор повести предпочел точку зрения, одним из первых
апологетов которой был Ксенофонт, автор "Киропедии", скорее
художественного произведения, чем исторического труда: престарелый Астиаг
дарит верховную власть над Мидией своему внуку Киру...
Насколько мне известно, "Когда боги спят..." - первое у нас
художественное произведение о Мидии. Автор повести проделал огромную
работу, изучив и сопоставив множество источников по истории Древнего
Востока, имеющихся в русских переводах. Он хорошо знаком с
исследовательскими трудами, посвященными интересующей его проблеме, и ему
удалось написать очень интересную повесть, которую, смею надеяться, с
пользой прочтут все, для кого история нашего отечества представляет
интерес.



1

Нет ничего прекраснее правды,
Кажущейся неправдоподобной...
Стефан Цвейг

В полуденный час, когда знойное марево затопило узкие улочки
Вавилона, а слабый ветерок, рожденный водной гладью Евфрата и обессиленный
жгучими солнечными лучами, угас у самой городской стены, по широкой и
прямой Дороге Процессий шли двое жрецов. Шедшему впереди было лет
шестьдесят - возраст посвятивших себя богам определить трудно. Он был
приземист, широк в плечах, с буйной гривой седых, все еще вьющихся волос.
Несмотря на жару, ничто в его облике не говорило об усталости. Второй
жрец, сохранявший интервал в полшага, был строен и высок, по-юношески
хрупок, но, несмотря на свою молодость, выглядел уставшим. Его едва
прикрытые короткими рукавами темно-синего хитона загорелые руки влажно
блестели на солнце; он то и дело проводил ладонью по высокому лбу,
смахивая капельки пота.
Жрецы спешили в храм Мардука [Мардук - верховный бог Вавилона].
Не перекинувшись ни единым словом, дошли они до высоких ворот,
украшенных барельефами мифических существ - испепеляющая жара не
располагала к разговору. Под высокой аркой было прохладнее, но старший
жрец не убавил шага, не позволив спутнику хоть на минуту продлить
пребывание в благодатной тени. Так же быстро прошли они ворота, обогнули
бассейн с хрустально чистой водой и очутились перед входом в храм. Только
здесь старший жрец, нарушив молчание, обратился к своему спутнику.
- Иди, сын мой, поднимись наверх, простись с Бабили [так называли
свой город жители Вавилона], - с легкой грустью в голосе произнес он. -
Быть может, ты расстаешься с ним навсегда...
Когда юноша покинул его, старший жрец вошел в храм и направился к
изваянию Мардука. Не дойдя пяти-шести шагов, подобрал полы белого хитона и
опустился на колени.
- О, Мардук, царь богов! Внемли Пирхуму, смиренному твоему рабу, а не
понравится тебе его речь, срази тотчас же своего верного служителя
испепеляющей молнией! - начал жрец, постепенно повышая свой голос. - Не
может молчать он, слыша, как громогласно хулят тебя твои недруги! Не может
молчать он, видя, как верные твои слуги, покрытые грязными, рваными
одеждами, утоляют голод ячменной похлебкой, да и этой едой, которой
гнушаются не поднимающие глаз [не поднимающие глаз - рабы], не могут они
насытиться... О, Мардук! Уснул ли ты сном бессмертного или сидишь сейчас в
своих чертогах на веселом и шумном пиршестве в кругу небожителей, забыв о
своем величии - где твоя былая слава?! Неужто отец твой, дарящий жизнь
Шамаш [бог солнца и правосудия], с зари утренней до зари вечерней оком
пылающим взирающий на землю, не уведомляет тебя о том, что творится в
твоей вотчине?! Уж не текут в твой храм, разрушаемый безжалостным
временем, разноязычные толпы паломников со всех концов света. Погрязши в
неверии, другим богам поклоняются они, им приносят обильные жертвы, тогда
как твои божественные ноздри давно уже не ласкал сладкий дым сжигаемого
агнца, принесенного в жертву на твоем алтаре...
О, величайший из богов, могущественный Мардук! Неужто неведомы тебе
злокозненные мысли твоих подлых врагов, замысливших худое?! Царь персов и
мидян, безрассудный Камбиз, сын богобоязненного Кира, правнук обиженного
богами Астиага [Астиаг - последний царь Мидии], задумал неслыханное: во
всех землях, озаряемых отцом твоим Шамашем, собирается он разрушить храмы
неугодных ему богов... И в том числе храм, посвященный тебе, неудержимый в
гневе Мардук! Уже раздал он земли, принадлежащие храму, своим воинам, а
твоих верных служителей изгнал, лишив крова и пропитания, - всех тех, кто
не стал превозносить Ахурамазду [Ахурамазда - верховный бог
зороастрийцев], этого жалкого бога... этого жалкого божка диких пастухов,
о котором проповедовал в своем безумии Заратуштра [историческая личность,
пророк] из мидийского города Раги на горе Збар.
Жрец помедлил несколько мгновений, переводя дыхание, но не изменив
своей раболепной позы.
- И Камбиз разрушит твою обитель, бессмертный Мардук! Велика его
власть над людьми Междуречья, а алчущие крови мечи персов и мидян не знают
пощады к инакомыслящим. Только ты можешь покарать сына Кира своей
божественной дланью, как некогда карал, распалясь от ярости, тех
ассирийских владык, кто посмел нарушить твой покой. Все, решившиеся
перевезти твою статую в Ашшур или Ниневию [Ашшур, Ниневия - ассирийские
города; в разные периоды истории Ассирии каждый из них был столицей
государства], пали, сраженные кинжалами подосланных убийц или от руки
собственных сыновей! Но владыки Ассирии вывозили твою статую из врат
Бабили не для того, чтобы там, на берегах Тигра, глумиться над тобой! Нет,
они везли тебя в свою столицу, устилая дорогу коврами; везли, чтобы чтить
тебя, приносить тебе щедрые дары и ежедневно сжигать на твоих бронзовых
алтарях тучных, истекающих жиром агнцев, пропитанных мирром и ладаном,
чтобы ты возвысил воинственную Ассирию над другими народами. А вероломный
Камбиз задумал разрушить твой храм, разбить твою статую, даже память о
тебе вытравить в сердцах наших потомков, чтобы чтили они в будущем чуждого
нам божка, жалкого Ахурамазду! Не допусти этого, о, Мардук, властитель
мироздания! Услышь Пирхума, могущественный пастырь, услышь меня, где бы ты
сейчас не находился: на мягком ли ложе в объятиях своей супруги,
лучезарной Сарпанит [богиня, супруга Мардука], или на шумном пиршестве в
кругу бессмертных небожителей! Поспеши покарать нечестивого перса, пока
плевелы зла не разнес злобный ветер, рожденный смрадным дыханием демонов
восточных пустынь! Благослови своего верного слугу, дабы смог он вернуть
твое прежнее величие, возродить твою былую славу среди черноголовых
Вселенной. Посылаю я в далекий Мемфис сына своего, обладающего
божественным даром - может он подчинять людей своей воле, не произнося при
этом ненужных слов, и выполняют они все, что он приказывает им мысленно.
Должен мой сын вручить Камбизу меч царей Вавилона, клинок которого покрыт
неподвластным времени ядом страны Синдху [так называли в древности Индию],
- да найдет от него смерть вероломный Камбиз, замысливший худое,
нарушивший предсмертное напутствие отца своего - чтить всех богов
подвластных ему народов. Это он проповедует неслыханное - будто бог во
всей Вселенной один, и имя ему Ахурамазда! Покарай его, о, Мардук!
Какое-то время оставался жрец на коленях, вперив пристальный взгляд в
жуткие очи Мардука, словно ждал от него знамения, затем, опершись руками о
выложенный полированными гранитными плитами холодный пол, тяжело поднялся.
Следовало спешить - через какой-то час караван тамкаров, прибывший из
горного Элама, отправится в страну пирамид, и с этим караваном пустится в
далекий путь с опасным поручением его сын Агбал...


Во внутреннем дворике, из-под широкого навеса, под которым
прилепились к высокой стене, опоясавшей по всему периметру территорию
храма, неказистые жилища семей не поднимающих глаз, раздался внезапно плач
ребенка. Голодное или обессиленное духотой, дитя не унималось, - жалобный
прерывистый крик отвлекал Пирхума от назойливых мыслей, терзающих его
сердце в последние дни, и особенно теперь, перед скорым расставанием с
сыном. Поморщившись, жрец стряхнул пыль с колен, вышел из полусумрака
храма на залитый солнцем двор.
- Есть ли здесь кто-нибудь? - выкрикнул он.
На его зычный голос из-под навеса вышел мужчина с гладко выбритым
теменем, с лицом, опухшим от долгого сна. Это был надсмотрщик над рабами,
лидиец.
- Чей это ребенок надрывается, нарушая тишину обители бога? -
встретил его мрачным взглядом Пирхум. - Вели матери немедленно успокоить
этого недоноска, или я прикажу бросить его в волны Евфрата!
Смиренно выслушав господина, раб скрылся под покатым навесом, и
несколько минут спустя плач ребенка утих так же внезапно, как и возник.
Пирхум, окинув хозяйским взглядом безлюдный двор, вернулся в прохладный
полусумрак обители Мардука.


Взобравшись на залитую асфальтом крышу храма, Агбал прощался с
Вавилоном. Опасное поручение отца не заставило его сердце биться чаще
обычного. С уверенностью, свойственной цветущей молодости, смотрел он в
будущее, нисколько не сомневаясь в благоприятном исходе задуманного отцом
и Верховным собранием жрецов Вавилона. Все, что ни предпримет он на
погибель царя персов и мидян там, в далеком Мемфисе, на берегу
благодатного Нила, будет угодно небожителям и уже освящено здесь, на
земле. И сейчас он прощался со своим любимым городом, уверенный в том, что
еще не раз будет обозревать с высоты узкие улочки и яркую зелень его
висячих садов, причисленных к семи чудесам света. Он прощался с Вавилоном
не навсегда, а всего лишь на неопределенный срок!
Агбал стоял лицом к прямой, словно луч, залитой солнцем роскошной
Дороге Процессий - еще несколько лет назад, в дни пышных и торжественных
новогодних празднеств, при огромном стечении народа везли по ней в храм
Мардука статую бога Набу из Борсиппы [Борсиппа - пригород Вавилона на
правом берегу Евфрата; Набу - бог мудрости в Вавилоне]. Юноша хорошо видел
и сам дворец новогодних праздников, расположенный вне городских стен.
Украшаемый в течение многих веков самыми искусными мастерами Междуречья,
он и сейчас производил неизгладимое впечатление на иноземцев. Напротив
дворца возвышаются над городской стеной ворота мудрого бога Сина [бог
луны] - многие халдеи молятся и приносят жертвы ему, а не Мардуку. Виден и
никогда не пустующий храм богини Иштар [богиня производительных сил
природы, жизни и любви, умирающей и воскресающей растительности] - сюда
стремится в первую очередь большинство гостей Вавилона, познавших когда-то
юных служительниц богини или услышавших из чужих уст о их волшебной,
неслыханной красоте и неземной страсти. Через город катил свои желтоватые
воды Евфрат, - широкие пролеты мостов, сложенные из тяжелых каменных глыб,
скрепленных тусклым свинцом и черным асфальтом, соединяли его берега и обе
части города. И, конечно же, видимая издалека, на далеких подступах к
городу, семиэтажная Этеменанка, поражающая чужеземцев своими
неправдоподобными размерами, - независимо от того, в первый или сотый раз
посетили они древний город...
Плач ребенка долетел и до ушей Агбала, вернул его к действительности.
Определив время по местоположению светила на выгоревшем небосводе, он
поспешил к лестнице, по которой взобрался на крышу храма - отец уже должен
был давно закончить свою молитву Мардуку.


Юноша нашел отца у изваяния верховного бога Междуречья. Услышав
торопливые шаги сына, Пирхум круто повернулся и пошел ему навстречу.
- Пришло время проститься, сын мой, как это ни прискорбно - последние
мгновения мы с тобой наедине! Спешу поделиться радостью: Мардук
благословил тебя! Действуй смело на благо Бабили! - Пирхум тяжело
вздохнул, окинул сына долгим взглядом. - Ты должен с пользой для нашей
касты [вавилонское общество не делилось на касты, но с этим термином оно
было знакомо благодаря торговым и иным связям с древней Индией]
использовать дар, ниспосланный тебе мудрыми и вечными богатствами. Только
избранные небожителями обладают способностью, сосредоточив свою волю,
осуществлять власть над людьми. Как мог, я облегчил твою задачу - не во
всем же полагаться на богов! Слышал я от верных мне людей, что
потерял-таки Камбиз свое душевное равновесие. Послал он из своего лагеря в
Египте в многовратные Сузы знатного вельможу, поручив ему убить тайно
брата своего Бардию. И убить так, чтоб слух об этом злодеянии не достиг
ушей персов. Лишили его разума всесильные боги! Не напрасны были мои
лжедоносы владыке персов и мидян о том, что задумал якобы Бардия
узурпировать власть, воспользовавшись отсутствием царя, и уже собирает
вокруг себя заговорщиков - всех, недовольных Камбизом! Им несть числа! -
воскликнул Пирхум, разведя руками.
- Как только караван из Элама покинет городские ворота и растянется
по дороге в Ханаан, - продолжал Пирхум неторопливо, - я пошлю в Сузы
быстрого гонца с письмом к царевичу, предупрежу его... Нам, жрецам Бабили,
не принесет пользы ранняя смерть Бардии, нам, жрецам Бабили, куда
выгоднее, если между зазнавшимися персами разгорится братоубийственная
война! Пусть они уничтожают друг друга: персы - персов, мидяне - мидян...
Тогда обезлюдеют их города, покроются сорняками поля, и не будет скот
кочевников топтать наши сочные пастбища. Ослабеют они, и не смогут
возродить былую мощь мидийского царства! Но если одному из братьев суждено
погибнуть от гибкого железа или хладнокованной бронзы, то да будет это
Камбиз, а не брат его Бардия! Да погибнет Камбиз от меча, который ты
вручишь посягнувшему на обители богов. И тогда, если это угодно
небожителям, мы легко возродим прежнее величие Мардука! Торопись,
осененный моим благословением, сын мой! Даже если тебя ждет смерть от руки
грязного перса, я знаю, ты не дрогнешь в свой последний час перед лицом
неотвратимой опасности. В шестьдесят раз лучше положить свою жизнь на
алтарь бога, чем, дожив до глубокой старости, умереть на своем ложе от
долгой изнурительной болезни, еще при жизни иссушенным ею, как мумия...
Агбал, не пропустивший ни слова из произнесенных отцом, молчал, и это
молчание смутило Пирхума. Жрец взял сына за локоть и произнес
проникновенным голосом:
- Но если твое мужество несовершенно, если ты в душе колеблешься, то
откажись, и я пойму тебя, сын мой...
Агбал улыбнулся смущенно, словно чувствовал за собой вину.
- Отец, я выполню твое поручение. Закрой свое сердце перед недоверием
к сыну...
Пирхум привлек к своей груди юношу. Несколько мгновений стояли они,
прижавшись друг к другу под неотрывным и жутким взглядом Мардука.
Неудержимое время торопило их: скоро, лишь только спадет полуденная жара,
тамкары покинут город.


Жители Мемфиса поднимали из руин свой древний город, разрушенный
воинами Азии, разъяренными оказанным им сопротивлением. Огонь, рожденный
горящим "мидийским маслом" ["мидийское масло" - нефть], которое
перебрасывалось через городские стены в глиняных горшках с помощью
дальнобойных метательных орудий, с трудом находил себе пищу в
обороняющейся столице, где не было деревянных строений, - по воле богов на
берегах Нила, зажатого, со всех сторон сыпучими песками пустыни, лесов
нет, и египтяне снаряжали за древесиной далекие и дорогостоящие морские
экспедиции. И все же жилища бедняков сильно пострадали в дни осады и
скоротечного штурма, - их плоские крыши, крытые связками сухого,
изъеденного древоточцами, тростника, вспыхивали мгновенно, разбрасывая во
все стороны быстрогаснущие искры. От восхода и до захода солнца с
трудолюбием муравьев месили мемфисцы тяжелую, липкую глину, резали серпами
и сушили на илистом берегу новые охапки тростника - благо его было в
изобилии. Медленно, но неотвратимо восстанавливал Мемфис свой прежний, до
нашествия, облик.
Персидский гарнизон не чинил особых препятствий жителям покоренной
столицы.
Изнурительная, не прерываемая ни на один час работа подвигалась к
концу; лишь кое-где, в основном на окраинах, были видны следы полыхавшего
недавно пожара, и словно взывали к мщению заброшенные очаги тех мемфисцев,
кто, оставив семью на произвол переменчивой судьбы и милость сородичей,
ушел из города, чтобы влиться в ряды воинов Амиртея, продолжавшего
сопротивление иноземцам. Дома их ждали своей очереди: восстановив свои,
соседи примутся и за эти жилища, чтобы сюда могли вернуться жены и дети не
пожелавшие стать рабами и гнуть свою спину на персов. И когда ожил рынок,
наполнился многоголосым шумом, жизнь города вошла, казалось, в свое
прежнее русло.
Владыка персов и мидян, чтобы не стеснять своим присутствием и
многочиленной свитой фараона Псамметиха, признавшего поражение и
принесшего торжественную клятву в вечной покорности, расположился со своим
окружением в военном лагере, выстроенном еще во время осады Мемфиса. Здесь
Камбиз устраивал торжественные смотры своим полчищам, здесь принимал
богатые дары номархов [номарх - владетель нома (области) Египта] Верхнего
и Нижнего Египта, здесь держал военный совет со своими поседевшими в
битвах полководцами.
Еще недавно переполненный неуемной энергией, уделявший сну не более
пяти часов в сутки, владыка персов и мидян занемог, казалось, никому не
ведомой болезнью. Еще какой-то месяц назад его можно было встретить в
любой час суток во всех уголках раскинувшегося вдоль берега Нила огромного
лагеря, и часовые, знакомые с повадками грозного царя, зорко всматривались
в темь южной ночи, прислушиваясь к малейшим шорохам - даже полевая мышь не
проскользнула бы незамеченной мимо них.
Но в последние дни, вернувшись из закончившегося неожиданной
катастрофой эфиопского похода, Камбиз превратил себя в добровольного
узника своего роскошного алого шатра, подаренного владыке царем арабов;
целыми сутками не выходил из него владыка, никого не желая видеть. Воины
боялись потревожить его покой бряцаньем оружия или громким разговором, и в
лагере царила тишина, необычная для такого большого скопления людей.
Камбиза словно подменили.
Любимый сын своей матери, наследник престола, в первую очередь
благодаря ее интригам, Камбиз с детства привык к тому, что любая его
прихоть исполнялась немедленно всеми родными и угодливыми слугами. Он до
сих пор не научился считаться с обстоятельствами, порою
труднопреодолимыми, и лишь недавно столкнулся с неудачами, с крушением
своих замыслов - больших и малых.
Видимо, Ахурамазда отвернулся от своего любимца!
Так успешно начавшийся египетский поход грозил закончиться гибелью
всего войска! От отборной армии, отправившейся вместе с ним в далекую
Эфиопию, осталась лишь меньшая половина, вынужденная вернуться с полпути.
Исхудавшие, изнуренные, съевшие всех вьючных животных, оставившие в песках
Юга свое испытанное в многочисленных сражениях оружие, бородатые персы в
своих грязных отрепьях походили скорее на одичалую толпу безумных, нежели
на мужественных воинов, чьи грозные клинки из голубого металла обратили в
постыдное бегство армию фараона. Инар со своим сыном Амиртеем, ливийцы,
возглавившие сопротивление и утвердившиеся в заболоченной части Нила,
успешно противостояли царским полководцам, и те никак не могли пробиться в
дельту полноводной реки. Не только воины-одиночки, но и целые отряды
непокорившихся египтян пробирались к Инару с Амиртеем; накопив достаточно
сил, не пожелавшие признать персидского господства могут запереть
единственный выход из этой страны, и тогда все войско завоевателей ждет
бесславный конец.


И оно уже таяло с каждым днем, как слиток олова, брошенный в
огнедышащую пасть раскаленного горна: вчера вечером докатилась до царского
шатра жуткая весть о том, что пятидесятитысячное войско, отправленное на
запад против аммониев, не приславших дани в знак покорности, исчезло в
безжизненной пустыне, погребенное песками. Там, где горели костры
расположившихся на ночной отдых персов, неожиданно сорвавшийся ураган
нагромоздил огромные песчаные барханы, высоте которых позавидовали бы
неподвластные быстротекущему времени пирамиды.
Теперь лишь одна треть двинувшегося некогда на Египет войска осталась
при Камбизе...
Но больше всего тревожило владыку отсутствие вестей от Прексаспа,
которого послал он убить брата своего, Бардию, посмевшего помышлять о
троне, плести нити заговора в то время, когда Камбиз преодолевал тяготы
походов и смотрел в глаза опасностям, покоряя новые и новые народы ради
непреходящей славы Персиды и рода Ахеменидов.
Поэтому Бардия должен был умереть, и ни капли жалости и братской
любви не осталось в сердце Камбиза.
Глаза владыки метали молнии и пасмурное лицо наливалось кровью, когда
кто-нибудь из его приближенных вспоминал к случаю или невзначай Бардию -
не могли они знать, находясь вдали от родины, о подготавливаемой измене, о
которой уже успел донести царю его верный, но неведомый соглядатай. Вскоре
в многолюдном лагере пошли слухи о том, что войско, оставив гарнизоны в
городах и важных укрепленных пунктах, двинется с места и отправится домой,
в Персию; воины, затосковавшие по своим семьям и близким, по далекой
родине, торопились превратить боевую добычу в грузные слитки серебра и в
золотые монеты, уступая ее за бесценок пронырливым и вездесущим торговцам
и перекупщикам.
Одним из первых заметил разительную перемену в умонастроении царя
Крез. Не желая попасть под тяжелую царскую руку, скорую на расправу, он
старался бывать как можно реже в окруженном глубоким рвом лагере.
Состарившись при персидском дворе (целых двадцать два года находился Крез,
прослывший среди своих современников мудрым, неотлучно сначала при Кире, а
затем при преемнике его Камбизе), он безмерно устал от вечных тревог и
надежд на переменчивое военное счастье, от тягот и лишений, утомительных
переходов по необозримым просторам Азии, чьи народы не желали подчиняться
добровольно захватчикам, вновь и вновь поднимаясь на борьбу. Да и
преклонный возраст брал свое - тело и душа вельможи требовали тишины и
покоя. И когда, вынужденный признать свое поражение, сломленный
болезненными ударами своей злокозненной судьбы, Псамметих предложил Крезу
поселиться в одном из его дворцов, вельможа согласился, не раздумывая
долго. Кладовые дворца переполнены щедрыми дарами египетской земли,
подвалы - вином, а расторопные рабы способны читать малейшее желание в
глазах господина и спешат выполнить его.
Отец Псамметиха, осененный удачей Аматис, был некогда верным
союзником Креза, - прочные узы взаимовыгодной дружбы связывали их,
могущественного фараона и царя богатейшей Лидии. И нет в том вины ушедшего
в место таинственное [загробный мир (древнеегипет.)] фараона, что он не
поспел тогда, двадцать два года назад, на помощь своему союзнику, - сам
Крез не советовал ему торопиться. А когда Кир подступил к Сардам, столице
Лидии, со всем своим войском, торопиться было бы излишне: через неделю
после начала осады полчища Кира ворвались в пылающий город, полонили
отчаявшегося Креза...
И еще одно немаловажное обстоятельство заставило Креза принять
предложение сына Аматиса: здесь, в благоустроенном дворце, вдали от глаз
подверженного вспышкам необузданного гнева владыки, вельможа мог лишний
раз сослаться на нездоровье от невыносимой жары, чтобы не присутствовать
на очередном смотре поредевшего войска или совете царских военачальников.
Но сегодня, как только багряноликий бог египтян, миновал середину
небосвода, направился в огненной ладье в свои золотые чертоги и
порожденный его жгучими лучами зной стал спадать, ослабленный свежим
дыханием могучей реки, седобородый Крез заторопился в путь. Молодой жрец
из Вавилона, сын верховного служителя храма Мардука, явился ранним утром к
нему во дворец, не успев даже стряхнуть со своих одежд пыль дальних дорог,
и добился невозможного: упросил Креза встретиться с Камбизом, доложить
владыке большей части мира о посланнике вавилонских жрецов - да примет его
царь, если сочтет нужным.
Юноша привез с собою необычный дар владыке персов и мидян от
Верховного собрания вавилонских жрецов - меч Хаммурапи!
Ни разу за все время беседы с посланцем шестидесятивратного города не
задумывался Крез о тех опасностях, которым он подвергал собственную жизнь,
согласившись на встречу с царем. Но стоило ему оказаться вне стен дворца,
в паланкине из эбенового дерева, приподнятого на литые плечи чернокожих
рабов, как заснувшие было сомнения и тревоги раздвоенным языком змеи
коснулись его сердца, и оно, вспугнутое ими, забилось учащенно, готовое
выскочить из груди.
Опытный царедворец, Крез внимательно следил за всем, что творится в
лагере, и он не мог не знать, что занемогший Камбиз не принимал решительно
никого, и нарушать его покой было бы по крайней мере неблагоразумно.
Спохватившись, он готов был приказать рабам повернуть обратно, когда
выбежавший из покоев молодой жрец заставил его устыдиться собственного
малодушия. Взгляд посланца вавилонских жрецов, не то повелевающий, не то
умоляющий, развеял все его тревоги. Успокоенный, Крез тут же почувствовал
усталость, словно не спал уже несколько ночей. Его глаза непроизвольно
сомкнулись и он, свободно откинувшись на мягкие подушки, уснул. Рабы
отнесли сладко посапывающего Креза на дворцовую пристань, где погрузили
паланкин в длинную камышовую лодку с высоко поднятыми над водой носом и
кормой. Один из рабов оттолкнулся легким и гибким шестом от дна - и узкая
лодка поплыла вниз, влекомая течением, к лагерю персов.
Только у входа в лагерь разбудили рабы своего господина; не зная
языка персов, они не могли, да и не пытались объяснить часовым, кто и
зачем прибыл к царю...
Как только паланкин миновал часовых, Крез вновь опустил тяжелый
шерстяной полог. Его еще не потерявшее способность различать запахи
обоняние не выносило лагерной вони, почти неизбежной - даже на центральной
дороге, разделявшей воинский стан на две равные части, валялись в пыли
обглоданные кости, сгнившая, полусгнившая и начинающая гнить кожура южных
плодов, тускло блестевшая на солнце рыбья чешуя.
Возле царского шатра было несколько чище.
У входа неподвижными статуями возвышались два рослых мидийца в
доспехах из толстой кожи, выкрашенной в мягкий желтый цвет; бронзовые
наконечники копий, начищенные до зеркального блеска, сверкали над их
головами. Вышедший из шатра страж дверей [одна из высших должностей при
персидском дворе; обычно начальник царских телохранителей] помог Крезу
выбраться из паланкина, почтительно попридержал его за локоть, и ввел
царедворца в шатер.
Камбиз, за спиной которого стоял, скрестив руки на груди, его
телохранитель и сородич Дарий, возлежал на мягком мидийском ложе с
небольшим возвышением у изголовья. Царь беседовал с знатным персидским
вельможей Гобрием, одним из лучших своих полководцев, и греком Фанесом.
Последний, главенствуя некогда над отрядом греческих наемников Аматиса,
был приближен ко двору фараона, но, вызвав невольно его гнев, был вынужден
бежать в Персиду под защиту Кира, оставив жену и детей на милость судьбы.
Снаряжая свои полчища в дальний поход к берегам Нила, Камбиз вспомнил о
беглеце, призвал его к себе, повелел греку указывать кратчайшую дорогу к
границам Египта.
Трое из присутствующих в шатре - Камбиз, Гобрий и Дарий имели общего
предка - Ахемена, и были связаны нерасторжимыми родственными узами...
Приветствовав царя, Крез уселся на один из высоких кожаных миндеров,
незаменимых в походе: туго набитую верблюжьей шерстью подушку, изделие
жителей аравийских пустынь. И хоть сидеть на ней было не совсем удобно, он
старался не шевелиться.
- Рад видеть тебя в своем шатре, мудрый Крез! - Камбиз сопровождал
пристальным взглядом из-под сросшихся на переносице черных бровей каждое
движение Креза. В углах его рта появились складки, придавшие лицу
выражение враждебности и суровости. - Как видно, ты напрасно клеветал на
свое здоровье: если судить по твоему цветущему виду, ты еще переживешь
всех нас!
Крез подобрал под себя ноги, склонился в сторону ложа.
- Не суди, владыка, о моем здоровье по внешнему виду, - он обманчив!
С первых же дней нашего пребывания в этой стране я постоянно чувствую
недомогание. Стар я, владыка, так удивительно ли то, что телесная слабость
стала моей постоянной гостьей?!
- Но сегодня она не помешала тебе явиться в мой лагерь! - усмехнулся
царь. - Или ты спешил к нам с радостными вестями?
- Как не помешает и в следующий раз, лишь бы мое появление перед
тобой было приятно тебе, владыка! Я осилил свое недомогание и спешил в
твой лагерь с вестью, которая, уверен, тебя обрадует: служители храмов
Вавилона прислали в твой стан жреца, поручив ему передать тебе легендарный
меч Хаммурапи, царя халдеев! Посланник находится сейчас во дворце, в
котором я расположился благодаря доброте Псамметиха, и ждет с нетерпением
часа, когда ты соизволишь принять его. Он жаждет лицезреть владыку и
передать тебе лично, из рук в руки, дарящий победу клинок, врученный
Хаммурапи самим богом Шамашем!
Камбиз был рад услышанному и не скрывал этого.
- Дарий! - обратился он к своему неподвижному телохранителю, не
посчитав нужным повернуться в его сторону. - Распорядись, чтобы немедленно
послали за жрецом - он прибыл кстати... - не дожидаясь, когда Дарий
покинет шатер, Камбиз продолжал. - Мудрый Крез, ты появился вовремя - хочу
посоветоваться с тобой. Еще отец мой не раз прислушивался к твоим
советам... Скажи мне, как ты поступил бы сейчас, окажись на моем месте?!
- Болезни мои не позволяют мне наведываться в твой шатер так часто,
как я желал бы этого, и я даже не могу предположить, что именно волнует
тебя, владыка!
Камбиз нахмурился, и вновь его черные брови срослись на переносице.
- Армия моя тает, мудрый Крез, с каждым днем, в то время как силы
Амиртея растут. Да и эта погрязшая в церемониалах и пустых, никчемных
ритуалах страна еще не покорена моим акинаком. Так удивительно ли, если то
тут, то там я сталкиваюсь с неповиновением и пренебрежением к моим
приказам?! Ты не можешь не знать, что финикийцы отказались переправить на
своих морских судах моих воинов, чтобы они завоевали Карфаген и наложили
на его жителейц дань; затем царь эфиопов изгнал с позором моих послов, и я
не смог наказать его за это как должно. Давно уже не спешат ко мне в
лагерь номархи и вельможи этой страны с дарами, а теперь, когда часть моих
воинов, отправленных на покорение аммониев, исчезла бесследно в песках
пустыни, поток дани вообще иссякнет, как горные ручьи зимой. Предчувствую
я, мудрый Крез, что лицемерные египтяне готовят за моей спиной
восстание... Если они решатся на него, и при этом догадаются объединить
силы свои, то числом воинов, пеших и на колесницах, они намного превзойдут
мое поредевшее войско, от которого осталась треть.
Камбиз не мог говорить дальше из-за с трудом сдерживаемого гнева.
Несколько минут прошли в молчании, в течение которых Крез чувствовал себя
весьма неуютно, и в душе поносил себя за то, что согласился явиться пред
очи царя.
- Что же ты посоветуешь мне, мудрый Крез? - нарушил тягостное
молчание Камбиз. - Посылать ли мне быстрых гонцов в Персиду, чтобы оттуда
шли новые подкрепления, или же, оставив здесь сильные гарнизоны, вернуться
в свои пределы, пока мы еще способны выбирать, а не вершить то, что нам
диктует противник?
- Владыка, если ты действительно готов последовать моему совету, то
вот он: возвращайся на родину, сын Кира! - у Креза от волнения пересохло в
горле; он кашлянул, отвернувшись в сторону. - Но не подумай, что мой совет
продиктован желанием как можно быстрее покинуть пределы этой страны, чей
жаркий климат не подходит для моего надломленного тяжестью лет здоровья.
Забота о наследии Кира заставляет меня произнести эти слова! Владыка,
оглянись назад, в прошлое: сколько могучих царств исчезло навеки с
всевидящих глаз богов из-за недальновидности их правителей. Невозможно
завоевать все, покорить все государства и народы земли - смертному это не
по силам. Еще ни одному любимцу богов не удавалось подобное деяние. Не
лучше ли жить в вечном мире с другими венценосцами, кто принял инсигнии
власти из рук небожителей?! Так же, как царствовали некогда я в своей
Лидии, Амматис, доблестный отец Псамметиха, в этих краях, и Набонид,
последний деятельный царь Вавилона! Верни Псамметиху Верхнее царство,
помоги овладеть Нижним, заключи с ним равный военный союз на вечные
времена, и тогда не страшен любой противник, даже представший внезапно -
ни вам, ни вашим сыновьям!
Фанес, еще не проронивший ни слова, едва не вскочил со своего
миндера. Его седые всклокоченные волосы, которые он безуспешно пытался
привести в должный порядок прежде, чем предстать перед царем, нависали над
высоким, изборожденным морщинами лбом. Худое, оливкового цвета лицо грека
при последних словах Креза скривилось в презрительной гримасе, словно он
услышал что-то непотребное. Окинув вельможу злым взглядом из-под
огненно-рыжих бровей, Фанес обратился к царю с небрежной развязнностью
воина, готового в любое время дня и ночи ринуться во главе своих
соплеменников в кровавую битву, но не привычного к тонкостям придворного
этикета.
- Владыка, не слушай Креза, впавшего в детство! Способен ли он дать
дельный совет? Разве не он, погубивший собственное царство, погубил и отца
твоего, допущенного в сонм небожителей великого Кира, посоветовал ему
переправиться через многоводную реку и углубиться в чужие, неизведанные
земли, отрезав себе этим все пути к отступлению? Затмение нашло в тот
роковой час на разум отца твоего, иначе он не последовал бы совету, от
которого за парасанг пахло предательством. А сейчас Крез хочет, чтобы ты
вернул Псамметиху его царство, - вернул сейчас, когда фараон разбит тобой,
а после того, как ты сам поведешь своих воинов в дельту Нила, и они,
воодушевленные твоим присутствием, разобьют и разгонят жалкие отряды
Амиртея, весь Нил будет твоим - от места, где он выходит на поверхность из
мрачных глубин ада, до самого Верхнего моря. А ливийца Амиртея,
родившегося на свет в овечьем загоне, мы бросим к твоим ногам связанного,
беспомощного, чтобы ты попрал своей стопой его рабскую выю!
Крез даже не удостоил взглядом разгоряченного грека, закусившего
удила. В глубине души он сам удивлялся собственной безмятежности.
Физически ощущаемое спокойствие разлилось по всему его телу, словно он
находился не рядом с вспыльчивым и необузданным Камбизом, а с его отцом -
всегда уравновешанным и хладнокровным Киром. Вельможа даже перестал
испытывать неудобства от сидения на непривычном миндере.
- Позволь, владыка, ответить не знающему сомнений греку. Разве может
рассуждать разумно тот, кто пьет неразбавленное вино... - не успел Крез
произнести последние слова, как тут же пожалел об этом. Он совсем упустил
из виду, что и Камбиз в последнее время часто прибегает к этому напитку.
Но он вовремя исправил допущенную им оплошность - недаром среди других
придворных Крез прослыл мудрым. - Пьет безо всякой меры! Разве его ум
волновали когда-нибудь заботы о своей стране, и говорил ли он ночами с
бессмертными богами? Владыка, ты хорошо знаешь, что не мог я советовать
великому Киру вторгнуться в чужие пределы - мы уже достаточно далеко
находились от границ Персиды, и даже ветер не мог донести до изнуренных
воинов сладкий дым их родных очагов. И полноводных рек мы пересекли в том
походе не одну и не две! Кто из присутствующих не знает ошибки великого
Кира? Он оставил большую часть войска, а сам с немногочисленным отрядом,
по сути разведывательным, переправился через бурную реку и углубился во
враждебную территорию. Так удивительно ли, что бессмертные боги оставили
его, и славный Кир был разбит?!
Крез перевел дух и также спокойно, ровным голосом, продолжал:
- Владыка, последуй моему доброму, идущему из глубины не знающего
корысти сердца совету: возвращайся в Персиду! Разве судьба, уготованная
мне богами, разве выпавший мне жребий не говорит в пользу моего совета?
Ведь было время, когда ослепленный своим благополучием, я видел вокруг
себя только покорность и повиновение своих подданных и менее
могущественных соседей. И я решил, что все доступно моей воле и моим
желаниям: ни один враг не угрожал моей утопающей в садах Лидии, верные
союзники всегда были готовы прийти мне на помощь по первому моему зову,
уверенные, что и я поспешу к ним в трудный для них час! Талантам [талант -
единица веса в античном мире; колебалась от двадцати до тридцати
килограммов] золота и серебра в моих кладовых никто, даже я, не знал
числа, - недаром отважные мореходы разнесли по всем странам и сделали
обиходной поговорку "Богат, как Крез!" И возгордился я, владыка, взыграла
во мне непомерная гордыня, а ведь всевидящие боги не любят, когда она
поселяется в груди смертных, даже у избранных ими людей. И мне не пришлось
ждать долго кары, да и не ждал я ее, уверенный в неизменном благоволении
бессмертных богов... Не буду скрывать, владыка, и я метил на мидийский
престол, мечтал присоединить к своей огромную державу Астиага, чьи рубежи
омывали воды трех морей и Океана [в представлении древних греков Земля,
имевшая форму боевого щита, со всех сторон омывалась рекой Океан], который
вы, персы и мидяне, называете "Морем Вурукрта". Надеялся я в глубине
сердца, что мне, своему союзнику, завещает он Мидию. Были на то причины,
владыка, ты же знаешь: царица, любимая жена Астиага, мать матери Кира,
была моей родной сестрой! И еще одно обстоятельство, самое существенное из
всех, подогревало мои надежды, лелеемые долгие годы в моих чертогах в
ожидании ухода в мир иной престарелого, обиженного богами Астиага: не было
у мидийского царя сыновей-наследников...
Сейчас, когда прошло более двадцати лет после того, как моя Лидия
стала одной из сатрапий твоей державы, мне ясно, насколько наивны и
беспочвенны были мои притязания на мидийский престол. Это я понимаю
сейчас, двадцать лет спустя, а тогда... С годами мы становимся много
мудрее, владыка, и именно поэтому старость в почете у всех без исключения
народов земли... Как и следовало ожидать, почувствовав над собой холодное
дыхание смерти, Астиаг призвал в Экбатаны [столица Мидии] своего любимого
внука, еще совсем юного Кира, и завещал ему свое огромное царство. Все
мидийские вельможи склонились ниц перед новым владыкой, любимцем
Ахурамазды, признали его божественную власть над собою...
Через несколько дней Астиаг, простившись с близкими, ушел в страну,
откуда нет возврата, сопровождаемый причитаниями и неутешными рыданиями
родных, царедворцев и многочисленных плакальщиц. Но не успели проводить
Астиага в последний путь, еще не стихли раздирающие сердце вопли
плакальщиц и громкие рыдания близких, не успела окаменевшая от горя страна
сменить траурные одежды, как я объявил войну юному Киру, заручившись
добрыми предзнаменованиями оракулов Лидии и Эллады, поддержкой Амматиса,
Валтасара [Валтасар - царь Вавилона, побежденный Киром] и тех мидийских
вельмож, на чьих перстах были нанизаны мои перстни, чьи холеные руки
украшали мои драгоценные браслеты, чьи хитоны раскрашивали бесценным
пурпуром мои не поднимающие глаз... Самоуверенный, вступил я в битву с
ополчением Кира, надеясь, что перейдут на мою сторону мидийские вельможи,
облагодетельствованные моими дарами, однако дрогнули они в решающий час,
не сдержали своих обещаний... - Крез поторопился подавить в себе горестный
вздох. - Целый день, от зари утренней до зари вечерней, длилась
ожесточенная схватка, но ни я, ни Кир не смогли получить перевеса -
конница моя в те времена не имела себе равной во всей Азии. А время года
было крайне неблагоприятное для ведения военных действий - надвигалась
зима с ее пронзительными ветрами, холодом, убивающим все живое. Решил я
вернуться в Лидию, переждать до благодатной весны, уверенный, что так же
поступит и Кир. Но богобоязненный Кир не испугался зимы, нагрянул он
неожиданно к древним стенам Сард. А я к тому времени уже успел отпустить
отряды союзников, велев вернуться ранней весной, как только подсохнут
дороги...
На этот раз Крез не удержался и горестно вздохнул.
- И я был разбит, владыка, город мой, не выдержавший осады, взят,
разрушены его стены. Богатства мои стали легкой добычей отважных
персидских воинов, а сам я брошен к стопам царя! Вот так я, владыка,
избалованный удачей, не изменявшей мне до той поры, не только не
присоединил к своему чужое царство, но и лишился доставшегося мне от
отца...
Ленивым движением приподнялся Камбиз со своего ложа, опустил открытые
до колен ноги на мягкий ворсистый ковер.
- Да, мудрый Крез, во многом ты прав. Ослепленные постоянными
удачами, не знакомые с препятствиями при достижении цели, возомнившие себя
избранниками судьбы, смертные очень часто жаждут большего, чем им
определено непреклонным роком. Но ты неправ в другом: нет тех богов, о
которых ты упоминал сейчас, и которым ты приносил и продолжаешь приносить
втайне от меня обильные жертвы. Бог один - и имя ему Ахурамазда! Он
возлюбил Персиду и вознес ее превыше всех народов и царств. Рано или
поздно, но все народы земли склонятся перед величием единого бога, уверуют
в его могущество, перестав чтить несуществующих богов и разрушив до
основания их храмы, возведенные заблуждением и руками пленных... Или ты
думаешь иначе, мудрый Крез?
- Владыка, - не замедлил с ответом вельможа, - у меня было достаточно
времени, чтобы задуматься над этим, не гневись, если я поделюсь с тобой
своими сомнениями. Сейчас усилиями отца твоего, богобоязненного Кира, и
твоими беспримерными подвигами, владыка, Персида вознесена на недосягаемую
высоту - много народов и племен в твоей державе, и не хватит пальцев на
руках и ногах здесь присутствующих, чтобы пересчитать их, говорящих на
разных языках. Но, владыка, разве мало примеров подобного возвышения
одного народа над другими дают нам ушедшие без возврата столетия! В том
числе и тех народов, чьи правители шлют сегодня в твой дворец богатые
дары. Прочти надписи на храмах этой страны - где она, громкая слава
Рамзэса? Где оно, величие царей Кипра, кто из жителей острова еще помнит о
нем?! Прочти глиняные таблички городов Междуречья - где она, слава Саргона
Аккадского, чьи штандарты реяли над многими покоренными им странами?! В
столице державы, созданной легендарным Хаммурапи, стоит и следит за
порядком твой многочисленный гарнизон. Там, где красовались под голубым
небом древние и многолюдные города хеттов, митаннийцев, урартян,
ассирийцев, растут бурьян и чертополох, да шакалы рыскают по ночам среди
развалин. А ведь все эти народы поклонялись усердно своим богам и
приносили им исправно и своевременно в течение многих веков
умилостивительные жертвы! Так почему же бессмертные боги не препятствуют
унижению своих народов, тех народов, которых они сами некогда возвысили?!
К тому же, владыка, оракулы этих богов зачастую лгут смертным и толкают их
на роковые шаги!
- Ты, наверное, вспомнил сейчас об оракуле, полученном тобою от
прорицательницы храма в Дельфах, - усмехнулся Камбиз. - Но ты сам тогда не
понял послания пифии, оно не было благоприятным для тебя, наоборот,
предупреждало о неминуемом поражении!
- Не только я стал жертвой туманных прорицаний, владыка, и не только
себя имел я в виду, - проронил Крез. - Но я продолжу... Вот к какому
выводу, владыка, пришел я после долгих бессонных ночей, не обессудь, если
он не верен. Ведь смертному не дано проникнуть в замыслы бессмертных! -
вельможа вновь тяжело вздохнул и слегка откашлялся, прежде чем продолжить.
- Боги, подобно людям, нуждаются в отдыхе! Пусть даже один раз в столетие.
Рано или поздно, но они должны возлечь на свое ложе в опочивальне,
предаться сладкому сну. А в это время другие боги, словно они только и
ждали этого часа, способствуют возвышению тех народов, кто приносит им, и
только им, обильные жертвы! Среди греков, - кивнул Крез в сторону Фанеса,
который еле сдерживал зевоту от долгих рассуждений вельможи, - прославился
один аэд, слепой певец по имени Гомер, родом из Азии. Он создал
изумительную по красоте и звучности строф поэму о греческих героях,
приплывших на тысяче многовесельных кораблей к стенам Илиона, к городу
Приама, чтобы сразиться с его воинами и отомстить за жгучую обиду царя
Менелая, у которого Парис, сын Приама, похитил красавицу-жену, волоокую
Елену. Боги, которым приносили обильные жертвы как греки, так и илионцы,
разбились на два лагеря, и ни одна из враждующих сторон не могла достичь
перевеса в течение долгих десяти лет. То греки теснили илионцев, то воины
Приама теснили прибывших на широкогрудых кораблях эллинов в
многочисленных, чуть ли не ежедневных схватках... Но вот на что я обратил
внимание, владыка, когда мне пришлось услышать эту поэму из уст певца:
жена Зевса [Зевс - верховный бог древних греков] творит все, что ей
заблагорассудится, как только ее бессмертный супруг, испив сладчайшей
амброзии, удаляется на покой. - Уже в который раз Крез горестно вздохнул.
- А может быть, владыка, среди богов идет такая же борьба за верховную
власть, как и среди венценосцев земли, и то один бог, то другой берет верх
над остальными? И этим как раз и объясняется стремительное возвышение и не
менее стремительное падение в безвестность отдельных народов и держав?!
Вошедший в шатер страж дверей приблизился к Камбизу.
- Говори, - царь слегка подался в сторону придворного.
- Владыка, ты посылал за вавилонским жрецом. Он ждет у входа. И еще,
владыка, в лагерь прибыли только что трое священнослужителей из Мемфиса. У
них к тебе какая-то неотложная просьба.
- Эти трое подождут, а жреца из Вавилона немедленно введи сюда, -
распорядился царь.
Мелкими, но быстрыми, семенящими шажками попятился к выходу страж
дверей, приподнял тяжелый полог и позвал Агбала, в руках которого был
длинный предмет, обернутый в ярко-зеленую материю. Без признаков
какого-либо волнения приблизился он к Камбизу, встал перед ним на колени.
- Владыка народов, великий Камбиз, я прислан в твой стан Верховным
собранием жрецов многовратного Вавилона, чтобы вручить тебе легендарный
меч Хаммурапи. Он здесь, в этом свертке. Владеющий этим мечом и обнаживший
его в бою никогда не познает горечи поражения. Прими же наш дар, владыка
народов!
- Дарий! - молвил Камбиз, приняв из рук Агбала увесистый сверток и
бросив его небрежно на ложе. - Распорядись, чтобы сегодня же вечером
каждый воин, прибывший со мной на берег Пиравы [Пирава - персидское
название Нила], знал об этом даре жрецов Вавилона. Уверенность, что их
царь непобедим, придаст им новые, неисчерпаемые силы! А ты, юноша, можешь
быть моим гостем, я еще побеседую с тобой. И можешь быть спокоен, никто в
лагере не посмеет обидеть тебя, даже если ты будешь приносить жертвы
несуществующему богу. - Камбиз полуприкрыл свои шафрановые глаза, о чем-то
задумавшись, затем выкрикнул в сторону входа: - Впустите мемфисских
жрецов!
Агбал уселся на кожаный миндер напротив Камбиза, между Крезом и
Фанесом.
Оставив у входа желтые пантерьи шкуры и обувь из папирусного лыка,
вошли египтяне в прохладу царского шатра. Рассеянный свет, падающий
сверху, заиграл на их льняных нагрудниках, усыпанных драгоценностями.
Гладковыбритые удлиненные головы египтян блестели, словно выкрашенные
бронзовой краской - несколько раз в течение дня натирались жрецы с ног до
головы дорогим и душистым маслом. Тотчас же на присутствующих дохнуло
ароматом дорогих благовоний, словно в шатер вошли женщины. Жрецы, согласно
обычаю своей страны, не произнесли приветствия, лишь опустили правую руку
до колен, слегка прогнувшись при этом и тут же выпрямившись. Пытливым
взглядом окинул их Камбиз.
- Наверное, важные дела заставили вас покинуть своих звероподобных
богов и прибыть в мой душный лагерь. Чем порадуете владыку персов и мидян?
- обратился к ним царь.
Случайно кинув взгляд в сторону Агбала, Крез крайне удивился
неприкрытому интересу, с которым юноша наблюдал за Камбизом, подавшись
вперед всем своим худощавым телом и не моргая, словно старался навсегда
запечатлеть в своей памяти образ царя.
- Владыка народов! - один из жрецов выступил вперед. - Мы пришли в
твой стан с просьбой: разреши провести в стольном Мемфисе ежегодные
празднества в честь бога Аписа. Жители нашей страны привыкли к ним и с
жгучим нетерпением ждут, когда они начнутся! - Камбиз задумался, уставив
свой взор в рисунок ковра под ногами. Крез, все еще наблюдавший за
Агбалом, чье поведение удивило вельможу, заметил, как тот еще больше
подался вперед.
С неожиданной резвостью, едва не запутавшись в полах белоснежной
туники, Камбиз сорвался со своего ложа и подскочил к говорившему. Даже
Крез, не раз видевший охваченного гневом царя, поразился происшедшей в нем
перемене. Яркий румянец выступил на его щеках, и весь он дрожал, как
застигнутый эпилепсией.
- Вы, жалкие служители блудливых богов! - вскричал Камбиз. - Обрившие
свои головы, словно грязные рабы! Вы, поднявшие своими заклинаниями
злобный ветер пустыни и погубившие в ее горячих песках мое славное войско,
отправленное на покорение заносчивых аммониев, - вы посмели явиться в мой
лагерь со своей наглой просьбой?! Вы не желаете предаваться радости в
своих темных храмах, нет, вы желаете выплеснуть ее на пропахшие кошачьей
мочой улицы и площади Мемфиса? Сейчас, когда все верные мне персы оденутся
в траур, вы торопитесь облачиться в яркие праздничные одеяния и под звуки
тамбуринов и сладкозвучных флейт отправитесь торжественной процессией по
улицам Мемфиса, окруженные пьяной от восторга толпой, восхваляя своего
никчемного бога, радуясь несчастью, постигшему персов?! Но этому не
бывать, плешивые шакалы! Завтра же мои воины разрушат ваши храмы, эти
приюты скорпионов, змей и летучих мышей! Завтра же они разбросают ваши
кумиры! А вас, переполненных наглостью, мои воины предадут смерти сегодня
же, до захода солнца... Вы всю свою жизнь молились своим никчемным богам,
так молитесь и сейчас, чтобы они вызволили вас и вырвали из рук моих
палачей!
Камбиз махнул рукой, повелевая страже схватить египтян. Никто из
жрецов не пытался возразить Камбизу во время его гневной тирады и не
оказал сопротивления, когда рослые меченосцы набросились на них и стали
вязать им руки. Тяжело дыша, еще не остывший после неожиданной вспышки
гнева, вернулся Камбиз на свое ложе. Присутствующие в шатре прятали от
царя свои взоры, только лицо Фанеса выражало беспредельное довольство.
- О царь! - грек еще раз пригладил свои огненно-рыжие волосы. - Да
буду я твоей опорой и разящим мечом твоей длани! Позволь мне поведать тебе
о том, чего ты еще не знаешь!
Камбиз поднял свой тяжелый взгляд на нетерпеливого грека.
- Говори! - скорее выдохнул, чем произнес он.
- Владыка, когда ты со своими воинами терпел неслыханные лишения во
время похода на коварных эфиопов, пощаженный тобой и не знающий
благодарности, оставленный на троне Псамметих, этот переполненный ядом и
желчью лицемерный фараон, - да будет он мертв! болен! весь в кровоточащих
язвах! [Фанес перефразирует формулу: "Да будет он жив! невредим! здоров!",
которую употребляли египтяне после упоминания в третьем лице имени
фараона] - подбивал египтян на восстание! Спрятавшись за Белой стеной
[Белая стена - укрепленная часть Мемфиса], он готовил, уподобившись
ночному вору, удар тебе в спину. Сколько сосудов, на которых писцы
начертали твое имя, превратил он в черепки проклятья? [черепки проклятья -
осколки глиняных сосудов, на которых были начертаны имена врагов фараона;
сосуды после произнесения многочисленных проклятий разбивались] Сколько
раз называл он тебя сыном ненасытного щитоносца? [слово "кер", созвучное
имени Кир, значило на древнеегипетском "щитоносец"] Втайне от твоих людей,
владыка, отправлял он вниз, к дельте Пиравы, тяжелогруженные барки с
оружием к Амиртею, чтобы мечами и копьями из арсеналов Мемфиса вооружить
буйные банды обезумевшего ливийца. Клятвопреступник нарушил свое обещание,
данное перед ликом богов, и давно ждет удобного момента, чтобы, собрав
свои немалые силы в единый кулак, броситься на тебя, как рысь на спину
одинокого путника. Отступник достоин смерти, владыка, он недостоин пощады,
и голова его давно уже должна была покоиться на Книге Мертвых! [Книга
Мертвых - свиток, который клали под голову мумии перед тем, как закрыть
саркофаг] Но если ты не намерен оборвать нить его жизни, то сошли, по
крайней мере, в город Чару [пограничная крепость в Нижнем Египте, место
ссылки преступников], где он встретит не одного из своих бывших семеров
[семеры - "друзья двора", "единственные друзья", - приближенные фараона].
Лицо Камбиза казалось вылепленным из алебастра.
- Дарий, распорядись, чтобы нечестивца, презревшего собственные
клятвы, доставили в мой лагерь живым или мертвым! Вели заковать его и с
кляпом во рту [именно в таком виде изображены знатные узники на
Бехистунской скале] доставить сюда, чтобы он не мог своими ложными устами
еще раз молить меня о пощаде!
Крез, который сославшись на недомогание, не участвовал в походе на
эфиопов и провел все это время в Мемфисе, знал достоверно, насколько
далеки от истины ложные обвинения греческого наемника. Фанес пытался
руками Камбиза отомстить фараону за казнь своих сыновей. Тогда, в час
решительной битвы, когда две армии: египетская и персидская, выстроились
на голой равнине друг против друга, ожидая сигнала своих военачальников,
чтобы броситься в яростную схватку, греческие наемники Псамметиха вывели
перед строем связанных сыновей Фанеса и казнили их на глазах беспомощного
отца, указавшего, по мнению греков, персидским полчищам кратчайшую дорогу
в страну пирамид.
...Чудом избежав гнева Аматиса, Фанес не успел предупредить свою
семью и захватить ее с собою - все предшествующие походу годы провел он
среди персов в постоянной тревоге о ней. Увидев собственными глазами казнь
сыновей, не в силах воспрепятствовать ей, несчастный отец поклялся в тот
час всеми богами Олимпа отомстить фараону, допустившему эту казнь.
Прекрасно понимал все это Крез, но, напуганный небывалой вспышкой
царского гнева, решил про себя, что промолчать в эту минуту будет для него
наиболее благоразумным...
Между тем Камбиз вновь улегся на свое мягкое ложе.
- Я чувствую себя таким усталым, словно целый день преследовал на
необъезженном скакуне дикого вепря, - промолвил царь. - Видимо,
сказывается бессонная ночь, показавшаяся мне бесконечной. Если вам нечего
сказать своему владыке, можете покинуть шатер. Ты же, юноша, можешь
остаться, - обратился он к Агбалу. - Мне еще надо кое о чем спросить тебя.
Расскажешь мне, что делается сейчас в твоем родном городе и на берегах
Евфрата...


Лишь на пятые сутки после казни мемфисских жрецов вернулся в лагерь
Прексасп. Из тридцати сопровождавших его воинов-сарангиев [сарангии -
кочевое персидское племя] вернулись только восемь человек, израненных и
измученных - остальные остались лежать на горячих песках там, на
северо-восточной границе Египта, сбитые на полном скаку камышовыми
стрелами в три локтя длиной. Встреченные конным отрядом воинов Амиртея, не
вступая в неравный бой, сарангии прорвались, по приказу Прексаспа, сквозь
вражеские ряды и понеслись к Мемфису, преследуемые чуть ли не до лагерного
рва, оставляя шакалам и хищным птицам своих пронзенных стрелами товарищей
и измученных коней, роняющих пену в пески.
И когда, казалось, что им не уйти от погони, когда тяжелое дыхание
преследователей, украсивших кожаные шлемы страусовыми перьями, уже
долетало до их затылков, когда готов был пасть на землю обессиленный
долгой скачкой нисейский скакун самого Прексаспа, взору предстал
обнесенный частоколом и окруженный рвом лагерь персов. И тогда египтяне,
растянувшиеся в длинную цепочку, прекратили изнурительное преследование,
не пожелав из преследователей превратиться в преследуемых. Ведь во
вражеском лагере не могли не заметить погоню, и оттуда обязательно выслали
бы навстречу им сильный отряд, и тогда воины Амиртея не смогли бы уйти
далеко на своих тяжелодышащих скакунах.
Избавившись от преследователей, воины Прексаспа пустили скакунов
шагом, а некоторые даже спрыгнули на землю, чтобы размять затекшие ноги.
Только к вечеру, когда солнце садилось на западе за багряные вершины
барханов, достигли сарангии лагерных ворот. Оставив скакуна на попечение
своего телохранителя, Прексасп направился в царский шатер, но неумолимый
страж дверей не пропустил царедворца к владыке, заявив, что уставший за
день Камбиз улегся незадолго перед приходом вельможи, и посоветовал
Прексаспу прийти завтра поутру.
Прексасп не стал настаивать, и прошел в свой шатер. Ему не терпелось
увидеть младшего сына после долгой разлуки. Юный Теисп был царским
виночерпием, и поэтому был вынужден сопровождать Камбиза во время опасного
похода к берегам Пиравы.
Войдя в шатер, вельможа убедился, что мальчик крепко спит, и не стал
будить его. Обмывшись теплой, отстоявшейся от ила речной водой, вельможа
сменил свои пыльные одежды, с удовольствием испил полную чашу ароматного,
освежающего напитка и вышел наружу - первые звезды уже высыпали на низкий
небосвод. Несмотря на разлившуюся по всему телу усталость, сон бежал его
глаз, и Прексасп направил свои стопы к Дарию, царскому телохранителю, чей
шатер стоял рядом с его шатром.
Дарий еще не спал.
- Где ты пропадал все эти дни, Прексасп? - Горбоносый, невысокого
роста, черноглазый Дарий отличался сметливым умом и наблюдательностью,
необычной для его лет. Совсем недавно ему исполнилось двадцать три года,
но, несмотря на молодость, его проницательности могли позавидовать даже
убеленные сединой мужи. - Давно тебя не было видно в царском шатре...
Колеблющийся язычок светло-желтого пламени терракотового светильника,
исполненного в виде жадно хватающей воздух рыбы, освещал только одну
половину лица хозяина шатра, и от этого оно казалось неестественно
неподвижным и хитрым, словно принадлежало не воину, а жрецу, всегда
скрывающему свои чувства и мысли от посторонних. "Неужели Дарий проник в
тайну, знает о поручении владыки, с которым я отправился в Персиду?" -
подумал Прексасп. - "Нет, он не может знать о царском поручении - не в
интересах владыки распространяться об этом!"
- По поручению царя я разведывал подступы к лагерю Амиртея! - этот
ответ вельможа заранее подготовил для любопытных и в данную минуту всего
лишь выудил его из своей памяти.
- Ну и как, сможешь обрадовать владыку?
- Думаю, мне это удастся, Дарий. Но ты лучше расскажи, что нового
произошло здесь за время моего отсутствия?
Дарий внимательно взгляделся в лицо Прексаспа.
- Ты разве ничего не слышал там, где соизволил быть, о том, что
сотворил здесь наш владыка?
- Нет... - Прексасп не пытался скрыть свое недоумение. - И надеюсь,
что ты мне обо всем расскажешь!
- Расскажу, - произнес хозяин шатра, - так как скрывать это
бессмысленно - об этом говорит весь лагерь, и ты рано или поздно обо всем
узнаешь. Приготовься к худшему, Прексасп. Наш владыка болен неведомой
болезнью - Ахурамазда отнял у него разум!
На краткое мгновение ошеломленному вельможе