В колонках играет - музыка
http://akter.kulichki.com/publ/ranevskaya_f.htm

РЕКОМЕНДАЦИЯ

В 1915 году к директору одного из подмос­ковных театров явилась молодая девица весьма неординарной наружности с рекомендательным письмом. Письмо было подписано близким приятелем директора, московским антрепрене­ром Соколовским. «Дорогой Ванюша, — писал он, — посылаю тебе эту дамочку, чтобы только отвязаться от нее. Ты уж; сам как-нибудь дели­катно, намеком, в скобках, объясни ей, что де­лать ей на сцене нечего, что никаких перспек­тив у нее нет. Мне самому, право же, сделать это неудобно по ряду причин, так что ты, дру­жок, как-нибудь отговори ее от актерской карье­ры — так будет лучше и для нее, и для театра. Это совершенная бездарь, все роли она играет абсолютно одинаково, фамилия ее Раневская...» К счастью, директор театра не послушался совета Соколовского.

ВТОРОЕ ДЫХАНИЕ

В переполненном автобусе, развозившем артистов, после спектакля, раздался неприличный звук. Раневская наклонилась к уху соседа и шепотом, но так чтобы все слышали, выдала:
- Чувствуете, голубчик? У кого-то открылось второе дыхание!

ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ {купить VHS}

Однажды Раневскую спросили, была ли она когда-нибудь влюблена, и актриса рассказала забавную и грустную историю. Лет в девятнад­цать, поступив в труппу какого-то провинциаль­ного театра, она влюбилась в первого героя-любовника. Конечно же, он был настоящим красавцем, как и положено актеру, играющему такие роли. «Я же была настоящей уродиной, даже в молодые годы,— призналась Фаина Ге­оргиевна. — Ходила за ним как тень, пялилась, словом, влюбилась как кошка... Он как бы и не замечал ничего, но вот как-то раз неожиданно подходит ко мне и говорит:

— Дорогая, вы ведь неподалеку комнатку снимаете? Верно?

— Верно...

— Ждите меня сегодня вечером, • часиков около семи, я к вам загляну...

Я, конечно, немедленно отпросилась домой, накупила вина и еды, принарядилась, напудри­лась, сижу и жду... Час жду, другой... Наконец, часов около десяти, является пьяный, рас­трепанный, в обнимку с какой-то крашеной стервой.

— Дорогая, — говорит, — погуляйте где-ни­будь часок...

Вот это была моя первая и последняя любовь».





СЛОЖНАЯ СИТУАЦИЯ

Оставшись в послереволюционной России, Раневская очень бедствовала и в какой-то труд­ный момент обратилась за помощью к одному из приятелей своего отца.

Тот ей сказал: «Сударыня, поймите меня правильно: дать дочери Фельдмана мало я не могу. А много — у меня уже нет...»

МНИМЫЙ СЛЕПОЙ

Раневская и Марецкая идут по Тверской. Раневская говорит:
- Тот слепой, которому ты подала монету, не притворяется, он действительно не видит.
- Почему ты так решила?
- Он же сказал тебе: "Спасибо, красотка!"

ЗИМОНЕНАВИСТНИЦА

Раневская не любила зиму. Она говорила:

— Я ненавижу зиму, как Гитлера!

СКОЛЬКО ВАМ ЛЕТ?..

В театре им. Моссовета с огромным успе­хом шел спектакль «Дальше — тишина». Главную роль играла уже пожилая Раневская. Как-то по­сле спектакля к ней подошел зритель и спросил:

— Простите за нескромный вопрос, а сколь­ко вам лет?

— В субботу будет 115, — тут же ответила актриса.

Поклонник обмер от восторга и сказал:

— В такие годы и так играть!

КРАТКАЯ РЕЦЕНЗИЯ

Раневская познакомилась и подружилась с теткой режиссера Львовича, которая жила в Ри­ге, но довольно часто приезжала в Москву. Тетку эту тоже звали Фаина, что невероятно умиляло Раневскую, которая считала свое имя достаточно редким. «Мы с вами две Феньки, — любила при встрече повторять Раневская. — Это два чрез­вычайно редких и экзотических имени».

Однажды сразу после выхода фильма «Осто­рожно, бабушка!» Фаина Раневская позвонила в Ригу своей тезке и спросила, видела ли та фильм?

— Еще не видела, но сегодня же пойду и по­смотрю!

— Так-так, — сказала Раневская. — Я, собст­венно, зачем звоню... Звоню, чтобы предупре­дить — ни в коем случае не ходите, не тратьте деньги на билет, фильм — редкое г..!

ЦЕНЗУРНАЯ БРАНЬ

Идущую по улице Раневскую толкнул какой-то человек, да еще и обругал грязными словами. Фаина Георгиевна сказала ему:
- В силу ряда причин я не могу сейчас ответить вам словами, какие употребляете вы. Но искренне надеюсь, что когда вы вернетесь домой, ваша мать выскочит из подворотни и как следует вас искусает.

ПО МЯГКОСТИ ХАРАКТЕРА

Как-то Раневская позвонила Михаилу Новожихину, ректору Театрального училища им. М. С. Щепкина:

— Михаил Михайлович, дорогой мой, у ме­ня к вам великая просьба. К вам в училище по­ступает один абитуриент, страшно талантливый. Фамилия его Малахов. Вы уж проследите лично, он настоящий самородок, не проглядите, пожа­луйста...

Разумеется, Новожихин отнесся к такой высокой рекомендации со всем вниманием и лично присутствовал на экзамене. Малахов не произвел на него никакого впечатления, и даже, напротив, показался абсолютно бездарным. После долгих колебаний он решил-таки позвонить Раневской и как-нибудь вежливо и тактично отказать ей в просьбе. Едва только начал он свои объяснения, как Фаина Георгиевна закричала в трубку:

— Ну как? Г..? Гоните его в шею, Михаил Михайлович! Я так и чувствовала, честное слово... Но вот ведь характер какой, меня про­сят посодействовать и дать рекомендацию, а я отказать никому не могу.

ЧАЙКА

Как-то на южном море Раневская указала рукой на летящую чайку и сказала:

— МХАТ полетел.

ВОТ ТАК!

Еще одно высказывание актрисы:

— Сняться в плохом фильме — все равно что плюнуть в вечность!

ГЕРОЙ ТРУДА ОПАЗДЫВАЕТ

Раневская долгие годы работала в театре им. Моссовета. Однако отношения с главным режиссером у нее не сложились, и Завадскому частенько доставалось от ее острого языка.

Как-то Завадский, который только что к сво­ему юбилею получил звание Героя Социалисти­ческого Труда, опаздывал на репетицию. Ждали долго. Наконец, не выдержав, Раневская спро­сила с раздражением:

— Ну, где же наша Гертруда?

ПИАНИНО

Раневская со всеми своими домашними и огромным багажом приезжает на вокзал.
- Жалко, что мы не захватили пианино, говорит Фаина Георгиевна.
- Неостроумно, замечает кто-то из сопровождавших.
- Действительно неостроумно, - вздыхает Раневская - Дело в том, что на пианино я оставила все билеты.

ПУТЬ К УСПЕХУ

Как-то Раневскую спросили, почему у Марецкой все звания и награды, а у нее намного меньше?



На что Раневская ответила:

— Дорогие мои! Чтобы получить все это, мне нужно сыграть как минимум Чапаева!

ЛИХАЧ

Фаина Георгиевна вернулась домой бледная как смерть, и рассказала, что ехала от театра на такси.
- Я сразу поняла, что он лихач. Как он лавировал между машинами, увиливал от грузовиков, проскальзывал прямо перед носом прохожих! Но по настоящему я испугалась уже потом. Когда мы приехали, он достал лупу, чтобы посмотреть на счетчик!

НЕДОУМЕНИЕ

— Неужели я уже такая старая, — сокру­шалась как-то Раневская. — Ведь я еще помню порядочных людей!

КРАТКАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА

— Шатров — это Крупская сегодня, — так определила Раневская творчество известного драматурга, автора многочисленных пьес о Ленине.

МАШИНУ ДЛЯ МАЛЬЧИКА!

Находясь уже в возрасте преклонном, Ра­невская тем не менее умела заставить людей подчиняться и выполнять ее требования. Од­нажды перед Московской олимпиадой Ранев­ская набрала номер директора театра и офици­альным тоном сообщила, что ей срочно нужна машина. Директор попробовал отказать, сослав­шись на то, что машина занята, но Раневская сурово перебила:

— Вы что же, не понимаете? Я должна объ­ехать Москву и показать мальчику олимпий­ские объекты. Он хочет убедиться, что все в порядке...

Директор вынужден был отправить машину Раневской, хоть и не знал, какой такой еще мальчик желает проверить готовность объектов. А Мальчик — была кличка любимой собачки Фаины Георгиевны.

ДЛЯ БЕДНЫХ

Однажды Раневская отправилась в магазин за папиросами, но попала туда в тот момент, когда магазин закрывался на обед. Уборщица, увидев стоящую у дверей Раневскую, бросила метелку и швабру и побежала отпирать дверь.

— А я вас, конечно же, узнала! — обрадованно говорила уборщица, впуская Раневскую. — Как же можно не впустить вас в магазин, мы ведь вас все очень любим. Поглядишь этак на вас, на ваши роли, и собственные неприятности забываются. Конечно, для богатых людей мож­но найти и более шикарных артисток, а вот для бедного класса вы как раз то, что надо!

Такая оценка ее творчества очень понрави­лась Раневской, и она часто вспоминала эту уборщицу и ее бесхитростные комплименты.

АПОФЕОЗ

Во время гастрольной поездки в Одессу Ра­невская пользовалась огромной популярностью и любовью зрителей. Местные газеты вырази­лись таким образом: «Одесса делает Раневской апофеоз!»

Однажды актриса прогуливалась по городу, а за ней долго следовала толстая гражданка, то обгоняя, то заходя сбоку, то отставая, пока на­конец не решилась заговорить.



— Я не понимаю, не могу понять, вы — это она?

—. Да, да, да, — басом ответила Раневская. — Я — это она!

АНШЛАГ

Говорят, что этот спектакль не имеет успеха у зрителей?
- Ну это еще мягко сказано, - заметила Раневская. - Я вчера позвонила в кассу, и спросила, когда начало представления.
- И что?
- Мне ответили: "А когда вам будет удобно?"

ВЫ НЕ СНИМАЛИСЬ В КИНО?

На улице в Одессе к Раневской обратилась прохожая:

— Простите, мне кажется, я вас где-то виде­ла... Вы в кино не снимались?

— Нет, — отрезала Раневская, которой надо­ели уже эти бесконечные приставания. — Я всего лишь зубной врач.

— Простите, — оживилась ее случайная со­беседница. — Вы зубной врач? А как ваше имя?

— Черт подери! — разозлилась Раневская, те­перь уже обидевшись на то, что ее не узнали. — Да мое имя знает вся страна!

УЛИЧНОЕ ЗНАКОМСТВО

За Раневской по одесской улице бежит поклонник, настигает и радостно кричит, протягивая руку:

— Здравствуйте! Позвольте представиться, я — Зяма Иосифович Бройтман...

— А я — нет! — отвечает Раневская и про­должает прогулку.

НАЕЛАСЬ

Однажды Юрий Завадский, худрук Театра им. Моссовета, где работала Фаина Георгиевна Раневская (и с которым у нее были далеко не безоблачные отношения), крикнул в запале актрисе: «Фаина Георгиевна, вы своей игрой сожрали весь мой режиссерский замысел!» «То-то у меня ощущение, что я наелась дерьма!» — парировала «великая старуха».

ФЕНОМЕН

Как-то Фаина Раневская записала для радио длинное и подробное интервью о своей жизни, о работе в театре, о ролях в кино. Интервью это одобрили, и оно должно было пойти в эфир, но накануне передачи к ней приехала корреспон­дентка и попросила переписать одно место, где Раневская якобы неправильно произносит сло­во «феномен».

— Я справилась в. словаре, современного рус­ского языка, — сказала корреспондентка. — Так вот, по-современному произносить это сло­во нужно с ударением на «о» — феномен! А вы произнесли «феномен».

Раневская поначалу заспорила, но потом со­гласилась и отправилась на студию переписы­вать этот кусок интервью. Однако, по всей ви­димости, по дороге одумалась, так что когда се­ла к микрофону, то резко и твердо сказала:

— Феномен, феномен и еще раз феномен! А кто произносит феномен, пусть поцелует меня в задницу!

СКРОМНОСТЬ
Однажды Раневская после спектакля сидела в своей гримерке совершенно голая и курила сигару. В этот момент дверь распахнулась и на пороге застыл один из изумленных работников театра. Актриса не смутилась и произнесла своим знаменитым баском: «Дорогой мой, вас не шокирует, что я курю?»

ЗАКОН АРХИМЕДА

Раневская, как и очень многие женщины, абсолютно не разбиралась в физике, и однажды вдруг заинтересовалась, почему железные ко­рабли не тонут.

— Как же это так? — допытывалась она у од­ной своей знакомой, инженера по профессии. — Железо ведь тяжелее воды, отчего же тогда ко­рабли из железа не тонут?

— Тут все очень просто, — ответила та. — Вы ведь учили физику в школе?

— Не помню.

— Ну, хорошо, был в древности такой ученый по имени Архимед. Он открыл закон, по кото­рому на тело, погруженное в воду, действует выталкивающая сила, равная весу вытесненной воды...

— Не понимаю, — развела руками Фаина Георгиевна.

— Ну вот, к примеру, вы садитесь в наполнен­ную до краев ванну, что происходит? Вода вытес­няется и льется на пол... Отчего она льется?

— Оттого, что у меня большая ж...! — дога­далась Раневская, начиная постигать закон Ар­химеда.

КАК СКАЗАЛИ…



Медсестра, лечившая Раневскую рассказала, как однажды Фаина Георгиевна принесла на анализ мочу в термосе. Сестра удивилась, почему именно в термосе, надо было в баночке. Hа что великая актриса возмущенно пробасила: Ох, ни хрена себе! А кто вчера сказал: неси прямо с утра, теплую?!

ВЫХОД ИЗ ПОЛОЖЕНИЯ

Как-то Раневской позвонила словоохотли­вая приятельница и долго-долго мучила ее бол­товней. Когда у Фаины Георгиевны лопнуло терпение, она извиняющимся тоном сказала:

— Простите, дорогая, я говорю с вами из ав­томата, здесь ждут...

НЕМНОГО ФИЗИОЛОГИИ

Киногруппа, в составе которой находилась Фаина Раневская, с утра выехала за город на натурные съемки. Предстояла большая работа, нужно было. много успеть за день. У Раневской же, как на зло, случилось расстройство желуд­ка. По приезде на площадку она сразу направи­лась к выстроенному на краю поля дощатому сооружению. Аппаратура давно установлена, группа готова к съемкам, а артистки нет и нет. Режиссер нервничает, глядит на часы, оператор сучит ногами. Актриса не появляется. Орут, ду­мая, что с ней что-то случилось. Она отзывается, кричит, что с ней все в порядке. Наконец после долгого ожидания дверь открывается и Ранев­ская, подходя к группе, говорит:

— Братцы вы мои! Знали бы вы, сколько в человеке дерьма!

ДЕВИЧЬЯ ЧЕСТЬ

Однажды в театре Фаина Георгиевна ехала в лифте с артистом Геннадием Бортниковым, а лифт застрял... Ждать пришлось долго — толь­ко минут через сорок их освободили. Молодому Бортникову Раневская сказала, выходя:

— Ну вот, Геночка, теперь вы обязаны на мне жениться! Иначе вы меня скомпрометируете!

КАЛАМБУРЧИК

Однажды Раневская поскользнулась на ули­це и упала. Навстречу ей шел какой-то незнако­мый мужчина.

— Поднимите меня! — попросила Ранев­ская. — Народные артистки на дороге не ва­ляются...

НЕЖЕЛАННЫЙ ПОКЛОННИК

Председатель Комитета по телевидению и радиовещанию С. Г. Лапин, известный своими запретительскими привычками, был большим почитателем Раневской. Актриса, не любившая идеологических начальников, довольно холодно выслушивала его восторженные отзывы о своем творчестве.



Однажды Лапин зашел в гримуборную Ра­невской после спектакля и принялся восхи­щаться игрой актрисы. Целуя на прощание ей руку, он спросил:

— В чем я могу вас еще увидеть, Фаина Ге­оргиевна?

— В гробу, — ответила Раневская.

ИМПОТЕНТКА

На вопрос одного из актеров, справлявших­ся по телефону у Раневской о ее здоровье, она отвечает:

— Дорогой мой, такой кошмар! Голова бо­лит,, зубы ни к черту, сердце жмет, кашляю ужасно, печень, почки, желудок — все ноет! Суставы ломит, еле хожу... Слава Богу, что я не мужчина, а то была бы еще импотенция!

МОИ ПОХОРОННЫЕ ПРИНАДЛЕЖНОСТИ

Раневская наконец получила новую кварти­ру. Друзья перевезли ее нехитрое имущество, помогли расставить все по местам, а когда со­брались уходить, Фаина Георгиевна вдруг за­волновалась:

— Боже мой, а где мои похоронные принад­лежности?! Куда вы девали мои похоронные принадлежности? Не уходите, я же сама ни за что не найду, я же старая, могут понадобиться в любую минуту!

Стали искать эти «похоронные принадлеж­ности», не совсем понимая, что Раневская име­ет в виду. И вдруг Фаина Георгиевна радостно закричала:



— Да вот же они, слава Богу, нашла! И торжественно продемонстрировала всем коробочку со своими орденами и медалями.

КОЕ-ЧТО О МУЖЧИНАХ

Молодая актриса как-то спросила у Ранев­ской:

— Фаина Георгиевна, как вы думаете, поче­му у мужчин красивая женщина пользуется большим успехом, чем умная?

— Деточка, это же так просто! Слепых муж­чин на свете не слишком много, а глупых — хоть пруд пруди...

ВАВОЧКА И ФУФОЧКА

Фаина Раневская и Варвара Сошальская были заняты в спектакле «Правда хорошо, а счастье лучше». Раневской уже было за восемь­десят, а Сошальгкой к восьмидесяти.

Однажды на репетиции Сошальская плохо себя чувствовала: в ночь перед репетицией не спала, подскочило давление... В общем, все ужасно. Раневская пошла в буфет, чтобы ку­пить ей шоколадку или что-нибудь сладкое, да­бы поднять подруге настроение. В буфете про­давались здоровенные парниковые огурцы, в ту пору впервые среди зимы появившиеся в Москве.

Фаина Георгиевна немедленно купила огу­рец невообразимых размеров, положила в кар­ман передника — она играла служанку — и от­правилась на сцену. В тот момент, когда нужно было подать что-то барыне Сошальской, — Ра­невская вытащила из кармана огурец:

— Вавочка, посмотри, какой огурчик я тебе принесла...

— Спасибо тебе, Фуфочка! — обрадовалась Сошальская.

Уходя со сцены, Раневская очень хитро под­мигнула и уточнила:

— Вавочка, я дарю тебе этот огурчик. Хо­чешь — ешь его, хочешь — живи с ним...

Пришлось режиссеру объявить перерыв, по­скольку после этой фразы присутствующие просто полегли от хохота и репетировать уже никто не мог...

КТО КАК ЖИВЕТ

— Моя собака живет лучше меня! — по­шутила однажды Раневская. — Я наняла для нее домработницу. Так вот и получается, что она живет, как Сара Бернар, а я — как сенбернар...

САМОЕ УЖАСНОЕ

Старшее поколение всегда ругает молодежь:

она, мол, совершенно испортилась, стала легко­мысленной, не уважает старших, без царя в голове, только о забавах и думает...

Услышав такой стариковский разговор, Ра­невская сказала со вздохом:

— Самое ужасное в молодежи то, что мы сами уже не принадлежим к ней и не можем делать все эти глупости...



К ВОПРОСУ О МОНУМЕНТАЛЬНОЙ ПРОПАГАНДЕ

В 60-е годы в Москве установили памятник Карлу Марксу.

— Фаина Георгиевна, вы видели памятник Марксу? — спросил кто-то у Раневской.

— Вы имеете в виду этот холодильник с бо­родой, что поставили напротив Большого теат­ра? — уточнила Раневская.

ЧТО-ТО Я НЕ ПОНЯЛА...

— Меня никто не целовал, кроме жени­ха! — с гордостью сказала Раневской одна мо­лодая актриса.

— Милочка, я не поняла, — отозвалась Фаи­на Георгиевна, — это вы хвастаете или жалуе­тесь?

ЧТО ВАЖНЕЕ?

Раневская, всю жизнь прожившая одна, го­варивала:

— Семья — это очень серьезно, семья чело­веку заменяет всё. Поэтому, прежде чем завес­ти семью, необходимо как следует подумать, что для вас важнее: всё или семья.

КУДА ДЕВАЛИСЬ ДОМРАБОТНИЦЫ?

Раневская как-то сказала с грустью:

— Ну надо же! Я дожила до такого ужасного времени, когда исчезли домработницы. И знае­те почему? Все домработницы ушли в актрисы.[quote]Оцените этот текст:Не читал10987654321СодержаниеFine HTMLPrinted versiontxt(Word,КПК)Lib.ru htmlФаина Раневская. Случаи.Шутки.Афоризмы


Составитель Игорь Захаров
УДК 8-36 ББК 85.33 Р 22
ISBN 5-8159-0125-3
© И.В.Захаров, составитель и издатель, 1998, 1999--2002
ЗАХАРОВ, Москва 2002

ОТ ИЗДАТЕЛЯ
Фаина Георгиевна Раневская прожила долго -- 88 лет (родилась в 1896, а
умерла в 1984 году). Актриса, способная заменить собой всю труппу; философ с
цигаркой, скандальная особа, язвительная дама с толстым голосом, страшно
одинокая и ранимая душа... Гремучая смесь!
Она никогда не стесняла себя в выражениях. Многие полагали, будто
Раневская придумывала шутки, афоризмы, которые потом разлетались по Москве и
двигались дальше. На самом деле Фаине Георгиевне незачем было что-то
сочинять. Ее остроумие сродни рефлексу -- оно непроизвольное.
Этот сборник включил в себя афоризмы, шутки, анекдоты, житейские
истории, автор или главная героиня которых -- Ф.Г.Раневская. Немало историй
уже было опубликовано -- прежде всего в вышедшей в "Захарове" одновременно с
этим сборником большой книге А.В.Щеглова "Раневская. Фрагменты жизни". Еще
больше впервые появляется только здесь. При этом,
кроме очевидных случаев, вопрос об авторстве решен не окончательно.
Почему? Потому что удачные беспризорные шутки часто приписывали Раневской.
Причем гораздо чаще, чем, например, ее друзьям -- известным шутникам
Ростиславу Плятту или Рине Зеленой.
Для дотошных -- анекдот. Двое спорят о том, кто произнес фразу, ставшую
крылатой -- Пушкин или Лермонтов. Устав препираться, спорщики решили: "Тебе
это сказал Пушкин, а мне -- Лермонтов".
Составитель и издатель благодарят Фаину Георгиевну Раневскую и ее
"эрззац-внука" Алексея Валентиновича Щеглова, Анну Ахматову, Веру Марецкую и
Рину Зеленую, Виктора и Михаила Ардовых, Юрия Борева и Иосифа Раскина, Илью
Вайсфельда, Василия Катаняна, Зиновия Паперного, Бенедикта Сарнова, Бориса
Филиппова и Валентина Школьникова, а также М.Путинковского и Е.Ямпольскую,
М.Райкину и Д.Щеглова,
Т.Г.Ничипорович, Г.П.Лобарева и Н.М.Панфилову.
Еще мне незаслуженно приписывают заимствования из таких авторов как
Марк Твен, Бернард Шоу, Тристан Бернар, Константин Мелихан и даже Эзоп и
Аристотель. Мне это, конечно, лестно, и я их поэтому тоже благодарю,
особенно Аристотеля и Эзопа.

СОДЕРЖАНИЕ
Глава I Жизнь, или Опыт со смертельным исходом 6
Глава II Коллеги, или Творческая коммуналка 20
Глава III Искусство, или Месса в бардаке 30
Глава IV Поклонники, или Праздноболтающиеся груди 45
Глава V Подначка, или Я их тоже терпеть не могу 50
Глава VI Мули, или Веселье в аду 65
Глава VII Наблюдатель, или Сколько в человеке говна? 79
Глава VIII Любовь, или Завидовать нечему 88
Глава IX Политпросвет, или Полздоровья за революцию 96
Глава X Быт, или На войне -- как на войне 102
Глава XI Хвори, или Кошмар со всеми удобствами 112
Глава XII Евреи, или Искусство сравнивать нации 119
Глава XIII Пародии, или Наш ответ на "Сопли в сахаре" 137



ГЛАВА I
ЖИЗНЬ, ИЛИ ОПЫТ СО СМЕРТЕЛЬНЫМ ИСХОДОМ

"Душа - не жопа, высраться не может"
Шаляпин в передаче Раневской

Раневская выносила жестокие определения другим.
Определения, смахивающие на решение судебных инстанций.
Но не щадила и себя.


Настоящая фамилия Раневской -- Фельдман. Она была из весьма
состоятельной семьи. Когда Фаину Георгиевну попросили написать
автобиографию, она начала так: "Я -- дочь небогатого нефтепромышленника..."
Дальше дело не пошло.

В архиве Раневской осталась такая запись:
"Пристают, просят писать, писать о себе. Отказываю. Писать о себе плохо
-- не хочется. Хорошо -- неприлично. Значит, надо молчать. К тому же я опять
стала делать ошибки, а это постыдно. Это как клоп на манишке. Я знаю самое
главное, я знаю, что надо отдавать, а не хватать. Так доживаю с этой
отдачей. Воспоминания -- это богатство старости".

В юности, после революции, Раневская очень бедствовала и в трудный
момент обратилась за помощью к одному из приятелей своего отца.
Тот ей сказал:
-- Дать дочери Фельдмана мало -- я не могу. А много--у меня уже нет...

-- Первый сезон в Крыму, я играю в пьесе Сумбатова Прелестницу,
соблазняющую юного красавца. Действие происходит в горах Кавказа. Я стою на
горе и говорю противно-нежным голосом: "Шаги мой легче пуха, я умею
скользить, как змея..." После этих слов мне удалось свалить декорацию,
изображавшую гору, и больно ушибить партнера. В публике смех, партнер,
стеная, угрожает оторвать мне голову. Придя домой, я дала себе слово уйти со
сцены.

-- Белую лисицу, ставшую грязной, я самостоятельно выкрасила чернилами.
Высушив, решила украсить ею туалет, набросив лису на шею. Платье на мне было
розовое, с претензией на элегантность. Когда я начала кокетливо беседовать с
партнером в комедии "Глухонемой (партнером моим был актер Ечменев), он,
увидев черную шею, чуть не потерял сознание. Лисица на мне непрестанно
линяла. Публика веселилась при виде моей черной шеи, а с премьершей театра,
сидевшей в ложе, бывшим моим педагогом, случилось нечто вроде истерики...
(это была П.Л.Вульф). И это был второй повод для меня уйти со сцены.

-- Знаете, -- вспоминала через полвека Раневская, -- когда я увидела
этого лысого на броневике, то поняла: нас ждут большие неприятности.

О своей жизни Фаина Георгиевна говорила:
-- Если бы я, уступая просьбам, стала писать о себе, это была бы
жалобная книга -- "Судьба -- шлюха".

-- В театре меня любили талантливые, бездарные ненавидели, шавки кусали
и рвали на части.

Как я завидую безмозглым!

-- Кто бы знал мое одиночество? Будь он проклят, этот самый талант,
сделавший меня несчастной...

- Страшно грустна моя жизнь. А вы хотите, чтобы я воткнула в жопу куст
сирени и делала перед вами стриптиз.

-- Я -- выкидыш Станиславского.

-- Я провинциальная актриса. Где я только ни служила! Только в городе
Вездесранске не служила!..

В свое время именно Эйзенштейн дал застенчивой, заикающейся дебютантке,
только появившейся на "Мосфильме", совет, который оказал значительное
влияние на ее жизнь.
-- Фаина, -- сказал Эйзенштейн, -- ты погибнешь, если не научишься
требовать к себе внимания, заставлять людей подчиняться твоей воле. Ты
погибнешь, и актриса из тебя не получится!
Вскоре Раневская продемонстрировала наставнику, что кое-чему научилась.
Узнав, что ее не утвердили на роль в "Иване Грозном", она пришла в
негодование и на чей-то вопрос о съемках этого фильма крикнула:
-Лучше я буду продовать кожу с жопы, чем сниматься у Эйзенштейна!
Автору "Броненосца" незамедлительно донесли, и он отбил из
Алма-Аты восторженную телеграмму: "Как идет продажа?"

Я социальная психопатка. Комсомолка с веслом.
Вы мена можете пощупать в метро. Это я там стою, полусклонясь, в
упальной шапочке и медных трусиках, в которые все октябрята стремятся
залезть. Я работаю в метро скульптурой. Меня отполировало такое количество
лап, что даже великая проститутка Нана могла бы мне позавидовать.

-- Я, в силу отпущенного мне дарования, пропищала как комар.

-- Я жила со многими театрами, но так и не получила удовольствия.

Раневская вспоминала:
-- Ахматова мне говорила: "Вы великая актриса". И тут же добавляла: "Ну
да, я великая артистка, и поэтому я ничего не играю, меня надо сдать в
музей. Я не великая артистка, а великая жопа".

Долгие годы Раневская жила в Москве в Старопименовском переулке. Ее
комната в большой коммунальной квартире упиралась окном в стену соседнего
дома и даже в светлое время суток освещалась электричеством. Приходящим к
ней впервые Фаина Георгиевна говорила:
-- Живу, как Диоген. Видите, днем с огнем!
Марии Мироновой она заявила:
-- Это не комната. Это сущий колодец. Я чувствую себя ведром, которое
туда опустили.
-- Но ведь так нельзя жить, Фаина.
-- А кто вам сказал, что это жизнь?
Миронова решительно направилась к окну. Подергала за ручку,
остановилась. Окно упиралось в глухую стену.
- Господи! У вас даже окно не открывается...
- По барышне говядина, по дерьму черепок...
Эта жуткая комната с застекленным эркером была свидетельницей
исторических диалогов и абсурдных сцен. Однажды ночью сюда позвонил
Эйзенштейн. И без того неестественно высокий голос режиссера звучал с
болезненной пронзительностью:
-- Фаина! Послушай внимательно. Я только что из Кремля. Ты знаешь, что
сказал о тебе Сталин?!
Это был один из тех знаменитых ночных просмотров, после которого
"вождь народов" произнес короткий спич:
-- Вот товарищ Жаров хороший актер, понаклеит усики, бакенбарды или
нацепит бороду, и все равно сразу видно, что это Жаров. А вот Раневская
ничего не наклеивает и все равно всегда разная...

-- Как вы живете? -- спросила как-то Ия Саввина Раневскую.
-- Дома по мне ползают тараканы, как зрители по Генке Бортникову,
-- ответила Фаина Георгиевна.

-- Фаина Георгиевна, как ваши дела?
-- Вы знаете, милочка, что такое говно? Так оно по сравнению с моей
жизнью -- повидло.

-- Как жизнь, Фаина Георгиевна?
-- Я вам еще в прошлом году говорила, что говно. Но тогда это был
марципанчик.

-- Жизнь -- это затяжной прыжок из п...зды в могилу.

-- Жизнь -- это небольшая прогулка перед вечным сном.

-- Жизнь проходит и не кланяется, как сердитая соседка.

-- Бог мой, как прошмыгнула жизнь, я даже никогда не слышала, как поют
соловьи.

-- Когда я умру, похороните меня и на памятнике напишите: "Умерла от
отвращения".

-- Почему вы не пишете мемуаров?
-- Жизнь отнимает у меня столько времени, что писать о ней совсем
некогда.

Раневская на вопрос, как она себя сегодня чувствует, ответила:
-- Отвратительные паспортные данные. Посмотрела в паспорт, увидела, в
каком году я родилась, и только ахнула...

-- Паспорт человека -- это его несчастье, ибо человеку всегда должно
быть восемнадцать, а паспорт лишь напоминает, что ты можешь жить, как
восемнадцатилетняя.

Раневская говорила:
-- Старость -- это просто свинство. Я считаю, что это невежество Бога,
когда он позволяет доживать до старости. Господи, уже все ушли, а я все
живу. Бирман -- и та умерла, а уж от нее я этого никак не ожидала. Страшно,
когда тебе внутри восемнадцать, когда восхищаешься прекрасной музыкой,
стихами, живописью, а тебе уже пора, ты ничего не успела, а только начинаешь
жить!

"Третий час ночи... Знаю, не засну, буду думать, где достать деньги,
чтобы отдохнуть во время отпуска мне, и не одной, а с П.Л. (Павлой
Леонтьевной Вульф).
Перерыла все бумаги, обшарила все карманы и не нашла ничего похожего на
денежные знаки..." 48-й год, 30 мая.
(Из записной книжки народной артистки.)

Раневская с негодованием заявляет: -- Ох уж эти несносные журналисты!
Половина лжи, которую они
распространяют обо мне, не соответствует действительности.

-- Старая харя не стала моей трагедией -- в 22 года я уже гримировалась
старухой, и привыкла, и полюбила . старух моих в ролях. А недавно написала
моей сверстнице: "Старухи, я любила вас, будьте бдительны!"
Книппер-Чехова, дивная старуха, однажды сказала мне: "Я начала душиться
только в старости".
Старухи бывают ехидны, а к концу жизни бывают и стервы, и сплетницы, и
негодяйки... Старухи, по моим наблюдениям, часто не обладают искусством быть
старыми. А к старости надо добреть с утра до вечера!

-- Одиноко. Смертная тоска. Мне 81 год...
Сижу в Москве, лето, не могу бросить псину. Сняли мне домик за городом
и с сортиром. А в мои годы один может быть любовник -- домашний клозет.

-- Стареть скучно, но это единственный способ жить долго.

-- Старость, -- говорила Раневская, -- это время, когда свечи на
именинном пироге обходятся дороже самого пирога, а половина мочи идет на
анализы.

-- Старость, это когда беспокоят не плохие сны, а плохая
действительность.

Раневская сказала Зиновию Паперному:
-- Молодой человек! Я ведь еще помню порядочных людей... Боже, какая я
старая!

-- Воспоминания -- это богатства старости.

-- Успех -- единственный непростительный грех по отношению к своему
близкому.

-- Спутник славы -- одиночество.

-- Одиночество как состояние не поддается лечению.

-- Когда у попрыгуньи болят ноги, она прыгает сидя.

-- Оптимизм -- это недостаток информации.

Подводя итоги, Раневская говорила: -- Я родилась недовыявленной и ухожу
из жизни недопоказанной. Я недо...

-- У меня хватило ума прожить жизнь глупо.

-- Жизнь моя... Прожила около, все не удавалось. Как рыжий у ковра.

-- Всю свою жизнь я проплавала в унитазе стилем баттерфляй.

-- Ничего кроме отчаянья от невозможности что-либо изменить в моей
судьбе.


Глава II
Коллеги, или Творческая коммуналка

"Мне попадаются не лица, а личное оскорбление!"
Раневская

Раневская жила в большой коммуналке -- в мире искусства --
так, как лишь и можно там выжить: ворча, огрызаясь, руками
и ногами вцепившись в дверь собственной
комнатушки.


"Для меня всегда было загадкой -- как великие актеры могли играть с
артистами, от которых нечем заразиться, даже насморком. Как бы растолковать
бездари: никто к вам не придет, потому что от вас нечего
взять. Понятна моя мысль неглубокая?"
(Раневская, из зап. книжки)

Раневская говорила:
-- Птицы ругаются, как актрисы из-за ролей. Я видела как воробушек явно
говорил колкости другому, крохотному и немощному, и в результате ткнул его
клювом в голову. Все, как у людей.

-- Я не признаю слова "играть". Играть можно в карты, на скачках, в
шашки. На сцене жить нужно.

-- Это не театр, а дачный сортир. В нынешний театр я хожу так, как в
молодости шла на аборт, а в старости рвать зубы. Ведь знаете, как будто бы
Станиславский не рождался. Они удивляются, зачем я каждый раз играю
по-новому.

О новой актрисе, принятой в театр "Моссовета":
-- И что только ни делает с человеком природа!

-- У нее не лицо, а копыто, -- говорила об одной актрисе Раневская.

-- Смесь степного колокольчика с гремучей змеей, -- говорила она о
другой.

Главный художник "Моссовета" Александр Васильев характеризовался
Раневской так: "Человек с уксусным голосом".

О коллегах-артистах:
-- У этой актрисы жопа висит и болтается, как сумка у гусара.

-- У него голос -- будто в цинковое ведро ссыт.

Об одном режиссере:
-- Он умрет от расширения фантазии.

-- Пипи в трамвае -- все, что он сделал в искусстве.

Раневская о проходящей даме: "Такая задница называется "жопа-игрунья".

А о другой: "С такой жопой надо сидеть дома!"

Обсуждая только что умершую подругу-актрису: -- Хотелось бы мне иметь
ее ноги -- у нее были прелестные ноги! Жалко -- теперь пропадут...

Однажды Раневская участвовала в заседании приземной комиссии в
театральном институте.
Час, два, три...
Последней абитуриентке, в качестве дополнительного вопроса, достается
задание:
-- Девушка, изобразите нам что-нибудь очень эротическое, с крутым
обломом в конце...
Через секунду приемная комиссия слышит нежный стон:
-- А... аа... ааа... Аа-а-а-пчхи!!!

Раневская и Марецкая идут по Тверской. Раневская говорит:
-- Тот слепой, которому ты подала монетку, не притвора, он
действительно не видит.
-- Почему ты так решила?
-- Он же сказал тебе: "Спасибо, красотка!"

Встречаются Раневская и Марлен Дитрих.
-- Скажите, -- спрашивает Раневская, -- вот почему вы все такие
худенькие да стройненькие, а мы -- большие и толстые?
-- Просто диета у нас особенная: утром -- кекс, вечером -- секс.
-- Ну, а если не помогает?
-- Тогда мучное исключить.

-- Критикессы -- амазонки в климаксе.

-- Когда нужно пойти на собрание труппы, такое чувство, что сейчас
предстоит дегустация меда с касторкой.

-- Деляги, авантюристы и всякие мелкие жулики пера! Торгуют душой, как
пуговицами.

Режиссера Варпаховского предупреждали: будьте бдительны. Будьте
настороже. Раневская скажет вам, что родилась в недрах МХАТа.
-- Очень хорошо, я и сам так считаю.
-- Да, но после этого добавит, что вас бы не взяли во МХАТ даже
гардеробщиком.
-- С какой стати?
-- Этого не знает никто. Она все может сказать.
-- Я тоже кое-что могу.
-- Не делайте ей замечаний.
-- Как, вообще?!
-- Говорите, что мечтаете о точном психологическом рисунке.
-- И все?
-- Все. Впрочем, этого тоже не говорите.
-- Но так же нельзя работать!
-- Будьте бдительны.
Варпаховский начал издалека. Причем в буквальном смысле: на некотором
расстоянии от театра. Репещии происходили наедине с Раневской, на одной из
скамеек Сретенского бульвара. Ей это показалось забавным: заодно и воздухом
можно дышать.
-- Фаина Георгиевна, произносите текст таким образом, чтобы на вас не
оборачивались.
-- Это ваше режиссерское кредо?
-- Да, пока оно таково.
-- Не изменяйте ему как можно дольше. Очень мило с вашей стороны иметь
такое приятное кредо. Сегодня дивная погода. Весной у меня обычно болит
жопа, ой, простите, я хотела сказать спинной хрэбэт, но теперь я чувствую
себя как институтка после экзамена... Посмотрите, собака! Псина моя бедная!
Ее, наверно, бросили! Иди ко мне, иди... погладьте ее немедленно. Иначе я не
смогу репетировать. Это мое актерское кредо. Пусть она думает, что ее любят.
Знаете, почему у меня не сложилась личная жизнь и карьера? Потому что меня
никто не любил. Если тебя не любят, нельзя ни репетировать, ни жить.
Погладьте еще, пожалуйста...
Когда перебрались в театр и отвлекаться стало не на что, Раневская
взяла свое. Она репетировала только с теми актерами, с которыми хотела. Ее
собирался бить один из артистов, которому она сделала грубое замечание
насчет несвоевременного выхода, -- реплику Раневская действительно подала
очень тихо.
-- А вы говорите громче, тогда я услышу, -- сказал бедняга, и без того
уязвленный эпизодической ролью санитара, которую вынужден был исполнять.
-- Что?! Кто это?! Я впервые вижу вас в театре. Это рабочий сцены? Я не
работаю с любителями! Скажите, чтобы меня немедленно заменили.
Ее, конечно, никто не собирался менять.
Это она отменяла мизансцены, переставляла отдельные фразы, куски текста
и даже мебель на сцене и за кулисами. Внезапно ее раздражил огромный диван,
на котором в перерыве отдыхали актеры, и она приказала его уничтожить.
Узнавший об этом Михаил Погоржельский пришел в ярость и выговорил Раневской
многое из того, что думал по этому и другим поводам. Обескураженная открытым
и справедливым напором, Раневская промолчала и через несколько минут
перестала вдруг слышать реплики, подаваемые Погоржельским по ходу репетиции.
Постоянными придирками она довела до слез Ию Саввину. Потом звонила с
извинениями, которые потрясали величественной откровенностью: "Я так
одинока, все друзья мои умерли, вся моя жизнь -- работа... Я вдруг
позавидовала вам. Позавидовала той легкости, с какой вы работаете, и на
мгновение возненавидела вас. А я работаю трудно, меня преследует страх перед
сценой, будущей публикой, даже перед партнерами. Я не капризничаю, девочка,
я боюсь. Это не от гордыни. Не провала, не неуспеха я боюсь, а -- к вам
объяснить? -- это ведь моя жизнь, и как страшно неправильно распорядиться
ею".
Терпели все. Терпели все. Потому что видели, что могло получиться из
этого хаоса, сора, скандала и склок.
Как и ожидалось, то и дело возникала мхатовская тематика.
-- Вы очень торопитесь, -- говорила она Варпаховскому, -- у вас,
наверно, много работы на стороне, как теперь принято выражаться. Вы
халтурщик, а я мхатовка, могу репетировать с утра до ночи. Я вас
возненавижу, бедный!
С ужасом ждали появления декораций. И не напрасно.
-- Где первый ряд?
-- Вот он, Фаина Георгиевна.
-- Этого не будет!
-- Но почему?
-- Я убегу, я боюсь публики. Я вам аплодирую, но я не буду играть. Если
бы у меня было лицо, как у Тарасовой... У меня ужасный нос... Макет
великолепный, фантазия богатая, рояль надо купить коричневый... -- говоря
это, Фаина Георгиевна отодвигала стулья метра на два в глубину сцены.
-- Скажите Фаине Георгиевне, -- обращался Вapпаховский к помощнику
режиссера Нелли Молчадской, -- скажите ей, пусть выходит вот так, как есть,
с зачесанными волосами, с хвостом. Он все еще имел наивность думать, что
кто-то способен влиять на Раневскую.
Памятуя советы осторожных, он тщательно подбирал слова после прогона:
-- Все, что вы делаете, изумительно, Фаина Георгиевна. Буквально одно
замечание. Во втором акте есть место, -- я попросил бы, если вы, разумеется,
согласитесь...
Следовала нижайшая просьба.
Вечером звонок Раневской:
-- Нелочка, дайте мне слово, что будете говорить со мной искренне.
-- Даю слово, Фаина Георгиевна.
-- Скажите мне, я не самая паршивая актриса?
-- Господи, Фаина Георгиевна, о чем вы говорите! Вы удивительная! Вы
прекрасно репетируете.
-- Да? Тогда ответьте мне: как я могу работать с режиссером, который
сказал, что я говно?!

Кино -- заведение босяцкое.

О своих работах в кино: "Деньги съедены, а позор остался".

-- Сняться в плохом фильме -- все равно что плюнуть в вечность.

-- Получаю письма: "Помогите стать актером". Отвечаю: "Бог поможет!"

-- Когда мне не дают роли, чувствую себя пианисткой, которой отрубили
руки.



Глава III
ИСКУССТВО, ИЛИ МЕССА В БАРДАКЕ

-- Жемчуг, который я буду носить в первом акте, должен быть
настоящим, -- требует капризная молодая актриса.
-- Все будет настоящим, -- успокаивает ее
Раневская. -- Все: и жемчуг в первом действии,
и яд -- в последнем.

Раневская всю жизнь мечтала о настоящей роли. Говорила, что научилась
играть только в старости. Все годы копила умение видеть и отражать, понимать
и чувствовать, но чем тверже овладевала грустной наукой существования, тем
очевиднее становилась невозможность полной самореализации на сцене.
Оказалось, нет для нее ни Роли, ни Режиссера. Роль не придумали. Режиссер не
родился.



Увидев исполнение актрисой X. роли узбекской девушки в спектакле Кахара
в филиале "Моссовета" на Пушкинской улице, Раневская воскликнула: "Не могу,
когда шлюха корчит из себя невинность".

Раневская хотела попасть в труппу Художественного театра.
Качалов устроил встречу с Немировичем-Данченченко. Волнуясь, она вошла
в кабинет. Владимир Иванонович начал беседу -- он еще не видел Раневскую на
сцене, но о ней хорошо говорят. Надо подумать -- не войти ли ей в труппу
театра. Раневская вскочила, стала кланяться, благодарить и, волнуясь, забыла
имя и отчество мэтра: "Я так тронута, дорогой Василий Степанович!" --
холодея произнесла она. "Он как-то странно посмотрел на меня, --
рассказывает Раневская, -- и я выбежала из кабинета, не простившись".
Рассказала в слезах все Качалову. Он растерялся -- но опять пошел к
Немировичу с просьбой принять Раневскую вторично. "Нет, Василий Иванович, --
сказал Немирович, -- и не просите; она, извините, ненормальная. Я ее боюсь".

Однажды, посмотрев на Галину Сергееву, исполнительницу роли "Пышки", и
оценив ее глубокое декольте, Раневская своим дивным басом сказала, к
восторгу Михаила Ромма, режиссера фильма: "Эх, не имей сто рублей, а имей
двух грудей".

Осенью 1942 года Эйзенштейн просил утвердить Раневскую на роль
Ефросиньи в фильме "Иван Грозный". Министр кинематографии Большаков
решительно воспротивился и в письме секретарю ЦК ВКП(б) Щербакову написал:
"Семитские черты Раневской очень ярко выступают, особенно на крупных
планах".

В разговоре Василий Катанян сказал Раневской, что смотрел "Гамлета"
у Охлопкова.
-- А как Бабанова в Офелии? -- спросила Фаина Георгиевна.
-- Очень интересна. Красива, пластична, голосок прежний...
-- Ну, вы, видно, добрый человек. Мне говорили, что это болонка в
климаксе, -- съязвила Раневская.

Охлопков репетировал спектакль с Раневской. Она на сцене, а он в зале,
за режиссерским столиком. Охлопков: "Фанечка, будьте добры, станьте чуть
левее, на два шага. Так, а теперь чуть вперед на шажок". И вдруг
требовательно закричал: "Выше, выше, пожалуйста!" Раневская поднялась на
носки, вытянула шею, как могла. "Нет, нет, -- закричал Охлопков, -- мало!
Еще выше надо!" "Куда выше, -- возмутилась Раневская, -- я же не птичка,
взлететь не могу!"
"Что вы , Фанечка, - удивился Охлопков, - это я не вас: за нашей спиной
монтировщики флажки вешают!"

-- Приходите, я покажу вам фотографии неизвестых народных артистов
СССР, -- зазывада к себе Раневская.

-- Фаина Георгиевна! Галя Волчек поставила "Вишневый сад".
-- Боже мой, какой ужас! Она продаст его в первом действии.

-- У Юрского течка на профессию режиссера. Хотя актер он замечательный.

"...Ну и лица мне попадаются, не лица, а личное
скорбление! В театр вхожу как в мусоропровод: фальшь,
жестокость, лицемерие. Ни одного честного слова, ни
одного честного глаза! Карьеризм, Подлость, алчные старухи!

...Тошно от театра. Дачный сортир. Обидно кончать свою жизнь в сортире.

"...Перестала думать о публике и сразу потеряла стыд. А может быть, в
буквальном смысле "потеряла стыд" -- ничего о себе не знаю.
...С упоением била бы морды всем халтурщикам, а терплю. Терплю
невежество, терплю вранье, терплю убогое существование полунищенки, терплю и
буду терпеть до конца дней.
Терплю даже Завадского".
(Из записной книжки.)

Раневская постоянно опаздывала на репетиции. Завадскому это надоело, и
он попросил актеров о том, чтобы, если Раневская еще раз опоздает, просто ее
не замечать.
Вбегает, запыхавшись, на репетицию Фаина Георгиевна:
-- Здравствуйте!
Все молчат.
-- Здравствуйте!
Никто не обращает внимания. Она в третий раз:
-- Здравствуйте!
Опять та же реакция.
-- Ах, нет никого?! Тогда пойду поссу.

-- Доктор, в последнее время я очень озабочена своими умственными
способностями, -- жалуется Раневская психиатру.
-- А в чем дело? Каковы симптомы?
-- Очень тревожные: все, что говорит Завадский, кажется мне разумным...

-- Нонна, а что, артист Н. умер? -- Умер.
-- То-то я смотрю, он в гробу лежит...

-- Ох, вы знаете, у Завадского такое горе!
-- Какое горе?
-- Он умер.

Раневская забыла фамилию актрисы, с которой должна была играть на
сцене:
-- Ну эта, как ее... Такая плечистая в заду...

-- Почему, Фаина Георгиевна, вы не ставите и свою подпись под этой
пьесой? Вы же ее почти заново за автора переписали!
-- А меня это устраивает. Я играю роль яиц: участвую, но не вхожу.

Узнав, что ее знакомые идут сегодня в театр посмотреть ее на сцене,
Раневская пыталась их отговорить:
-- Не стоит ходить: и пьеса скучная, и постановка слабая... Но раз уж
все равно идете, я вам советую уходить после второго акта.
-- Почему после второго?
-- После первого очень уж большая давка в гардеробе.

Говорят, что этот спектакль не имеет успеха у зрителей?
-- Ну, это еще мягко сказано, -- заметила Раневская. -- Я вчера
позвонила в кассу, и спросила, когда начало представления.
-- И что?
-- Мне ответили: "А когда вам будет удобно?"

-- Я была вчера в театре, -- рассказывала Раневская. -- Актеры играли
так плохо, особенно Дездемона, что когда Отелло душил ее, то публика очень
долго аплодировала.

-- Очень сожалею, Фаина Георгиевна, что вы не были на премьере моей
новой пьесы, -- похвастался Раневской Виктор Розов. -- Люди у касс устроили
форменное побоище!
-- И как? Удалось им получить деньги обратно?

-- Ну-с, Фаина Георгиевна, и чем же вам не понравился финал моей
последней пьесы?
-- Он находится слишком далеко от начала.

Как-то она сказала:
-- Четвертый раз смотрю этот фильм и должна вам сказать, что сегодня
актеры играли как никогда.

Вернувшись в гостиницу в первый день после приезда на гастроли в один
провинциальный город, Раневская со смехом рассказывала, как услышала перед
театром такую реплику аборигена: "Спектакль сегодня вечером, а они до сих
пор не могут решить, что будут играть!"
И он показал на афишу, на которой было написано "Безумный день, или
Женитьба Фигаро".

Раневская повторяла:
"Мне осталось жить всего сорок пять минут. Когда же мне все-таки дадут
интересную роль?"
Ей послали пьесу Жана Ануя "Ужин в Санлисе", где была маленькая роль
старой актрисы. Вскоре Раневская позвонила Марине Нееловой:
"Представьте себе, что голодному человеку предложили монпансье. Вы меня
поняли? Привет!"

В Театре имени Моссовета, где Раневская работала последние годы, у нее
не прекращались споры с главным режиссером Юрием Завадским. И тут она давала
волю своему острому языку.
Когда у Раневской спрашивали, почему она не ходит на беседы Завадского
о профессии актера, Фаина Георгиевна отвечала:
-- Я не люблю мессу в бардаке.

Во время репетиции Завадский за что-то обиделся на актеров, не
сдержался, накричал и выбежал из репетиционного зала, хлопнув дверью, с
криком: "Пойду повешусь!" Все были подавлены. В тишине раздался спокойный
голос Раневской: "Юрий Александрович сейчас вернется. В это время он ходит в
туалет".

В "Шторме" Билль-Белоцерковского Раневская с удовольствием играла
"спекулянтку". Это был сочиненный ею текст -- автор разрешил. После сцены
Раневской -- овация, и публика сразу уходила. "Шторм" имел долгую жизнь в
разных вариантах, а Завадский ее "спекулянтку" из спектакля убрал. Раневская
спросила у него: "Почему?"
Завадский ответил: "Вы слишком хорошо играете свою роль спекулянтки, и
от этого она запоминается чуть ли не как главная фигура спектакля..."
Раневская предложила: "Если нужно для дела, я буду играть свою роль
хуже".

Однажды Завадский закричал Раневской из зала: "Фаина, вы своими
выходками сожрали весь мой замысел!" "То-то у меня чувство, как будто
наелась говна", -- достаточно громко пробурчала Фаина. "Вон из театра!" --
крикнул мэтр. Раневская, подойдя к авансцене, ответила ему: "Вон из
искусства!!"

Отзывчивость не была сильной стороной натуры Завадского. А долго
притворяться он не хотел. Когда на гастролях у Раневской случился однажды
сердечный приступ, Завадский лично повез ее в больницу. Ждал, пока снимут
спазм, сделают уколы.
На обратном пути спросил: "Что они сказали, Фаина?" -- "Что-что --
грудная жаба".
Завадский огорчился, воскликнул: "Какой ужас -- грудная жаба!"
И через минуту, залюбовавшись пейзажем за окном машины, стал напевать:
"Грудная жаба, грудная жаба".

Раневская говорила:
-- Завадский простудится только на моих похоронах.

-- Завадскому дают награды не по заслугам, а по потребностям. У него
нет только звания "Мать -- героиня".

-- Завадскому снится, что он похоронен на Красной площади.

-- Завадский родился не в рубашке, а в енотовой шубе.


Раневская называла Завадского маразматиком-затейником, уцененным
Мейерхольдом, перпетуум кобеле.

Как-то она и прочие актеры ждали прихода на репетицию Завадского,
который только что к своему юбилею получил звание Героя Социалистического
Труда.
После томительного ожидания режиссера Раневская громко произнесла:
-- Ну, где же наша Гертруда?

Раневская вообще была любительницей сокращений. Однажды начало
генеральной репетиции перенесли сначала на час, потом еще на 15 минут. Ждали
представителя райкома -- даму очень средних лет, Заслуженного работника
культуры. Раневская, все это время не уходившая со сцены в сильнейшщем
раздражении спросила в микрофон:
-- Кто-нибудь видел нашу ЗасРаКу?!

Творческие поиски Завадского аттестовались Раневской не иначе как
"капризы беременной кенгуру".
Делая скорбную мину, Раневская замечала:
-- В семье не без режиссера.

Раневская говорила начинающему композитору, сочинившему колыбельную:
-- Уважаемый, даже колыбельную нужно писать так, чтобы люди не засыпали
от скуки...

Как-то раз Раневскую остановил в Доме актера один поэт, занимающий
руководящий пост в Союзе писателей.
-- Здравствуйте, Фаина Георгиевна! Как ваши дела?
-- Очень хорошо, что вы спросили. Хоть кому-то интересно, как я живу!
Давайте отойдем в сторонку, и я вам с удовольствием обо всем расскажу.
-- Нет-нет, извините, но я очень спешу. Мне, знаете ли, надо еще на
заседание...
-- Но вам же интересно, как я живу! Что же вы сразу убегаете, вы
послушайте. Тем более, что я вас не задержу надолго, минут сорок, не больше.
Руководящий поэт начал спасаться бегством.
-- Зачем же тогда спрашивать, как я живу?! -- крикнула ему вслед
Раневская.

За исполнение произведений на эстраде и в театре писатели и композиторы
получают авторские отчисления с кассового сбора.
Раневская как-то сказала по этому поводу:
-- А драматурги неплохо устроились -- получают отчисления от каждого
спектакля своих пьес! Больше ведь никто ничего подобного не получает.
Возьмите, например, архитектора Рерберга. По его проекту построено в Москве
здание Центрального телеграфа на Тверской. Даже доска висит с надписью, что
здание это воздвигнуто по проекту Ивана Ивановича Рерберга. Однако же ему не
платят отчисления за телеграммы, которые подаются в его доме!

-- Берите пример с меня, -- сказала как-то Раневской одна солистка
Большого театра. -- Я недавно застраховала свой голос на очень крупную
сумму.
-- Ну, и что же вы купили на эти деньги?

Раневская кочевала по театрам. Театральный критик Наталья Крымова
спросила:
-- Зачем все это, Фаина Георгиевна?
-- Искала... -- ответила Раневская.
-- Что искали?
-- Святое искусство.
-- Нашли?
-- Да.
-- Где?
-- В Третьяковской галерее...



ГЛАВА IV
ПОКЛОННИКИ, ИЛИ ПРАЗДНОБОЛТАЮЩИЕСЯ ГРУДИ

Ольга Аросева рассказывала, что, уже будучи в
преклонном возрасте, Фаина Георгиевна шла по
улице, поскользнулась и упала. Лежит на тротуаре
и кричит своим неподражаемым голосом:
-- Люди! Поднимите меня! Ведь народные
артисты на улице не валяются!


Однажды Раневская сказала, разбирая ворох писем от поклонников: "Разве
они любят меня?" Зрители, аплодировавшие великой артистке, кричали "Браво!"
высокой тетке с зычным голосом. Конечно, Фаина Георгиевна и не рассчитывала
всерьез на любовь к себе. Но любовь тысяч и тысяч незнакомых, далеких, чужих
-- последняя соломинка одинокого человека.


Во время гастролей театра имени Моссовета в Одессе кассирша говорила:
-- Когда Раневская идет по городу, вся Одесса делает ей апофеоз.

Поклонница просит домашний телефон Раневской. Она:
-- Дорогая, откуда я его знаю? Я же сама себе никогда не звоню

Валентин Маркович Школьников, директор-распорядитель Театра имени
Моссовета, вспоминал:
"На гастролях в Одессе какая-то дама долго бежала за нами, потом
спросила:
-- Ой, вы -- это она?
Раневская спокойно ответила своим басовитым голосом:
-- Да, я -- это она".

В Одессе, во время гастролей, одна пассажирка в автобусе протиснулась к
Раневской, завладела ее рукой и торжественно заявила:
-- Разрешите мысленно пожать вашу руку!

Как-то в скверике у дома к Раневской обратилась какая-то женщина:
-- Извините, ваше лицо мне очень знакомо. Вы не артистка?
Раневская резко парировала:
-- Ничего подобного, я зубной техник.
Женщина, однако, не успокоилась, разговор продолжался, зашла речь о
возрасте, собеседница спросила Фаину Георгиевну;
-- А сколько вам лет?
Раневская гордо и возмущенно ответила:
-- Об этом знает вся страна!

Как-то Раневская, сняв телефонную трубку, услышала сильно надоевший ей
голос кого-то из поклонников и заявила:
-- Извините, не могу продолжать разговор. Я говорю из автомата, а здесь
большая очередь.

После спектакля "Дальше -- тишина" к Фаине Георгиевне подошел
поклонник.
-- Товарищ Раневская, простите, сколько вам лет?
-- В субботу будет сто пятнадцать.
Он остолбенел:
-- В такие годы и так играть!

В купе вагона назойливая попутчица пытается разговорить Раневскую,
-- Позвольте же вам представиться. Я -- Смирнова.
-- А я -- нет.

Брежнев, вручая в Кремле Раневской орден Ленина, выпалил:
-- Муля! Не нервируй меня!
-- Леонид Ильич, -- обиженно сказала Раневская, -- так ко мне
обращаются или мальчишки, или хулиганы.
Генсек смутился, покраснел и пролепетал, оправдываясь:
-- Простите, но я вас очень люблю.

-- Никто, кроме мертвых вождей, не хочет терпеть праздноболтающихся
моих грудей, -- жаловалась Раневская.

В Кремле устроили прием и пригласили на него много знатных и известных
людей. Попала туда и Раневская. Предполагалось, что великая актриса будет
смешить гостей, но ей самой этого не хотелось. Хозяин был разочарован:
-- Мне кажется, товарищ Раневская, что даже самому большому в мире
глупцу не удалось бы вас рассмешить.
-- А вы попробуйте, -- предложила Фаина Георгиевна.

После спектакля Раневская часто смотрела на цветы, корзину с письмами,
открытками и записками, полными восхищения -- подношения поклонников ее игры
-- и печально замечала:
-- Как много любви, а в аптеку сходить некому.



ГЛАВА V
ПОДНАЧКА, ИЛИ Я ИХ ТОЖЕ ТЕРПЕТЬ НЕ МОГУ

-- Я не пью, я больше не курю и я никогда не
изменяла мужу -- потому еще, что у меня его
никогда не было, -- заявила Раневская, упреждая
возможные вопросы журналиста.
-- Так что же, -- не отстает журналист, --
значит у вас совсем нет никаких недостатков?
-- В общем, нет, -- скромно, но с достоинством
ответила Раневская.
И после небольшой паузы добавила:
-- Правда, у меня большая жопа и я иногда
немножко привираю...


Раневская бывала порой замкнутой, порой -- шумно-веселой,
порой -- благостно-добродушной. И всегда -- непредсказуемой.
Если она хотела кому-то что-то сказать,
то не отказывала себе в этом.



-- Шкаф Любови Петровны Орловой так забит нарядами, -- говорила
Раневская, -- что моль, живущая в нем, никак не может научиться летать!

Одной даме Раневская сказала, что та попрежнему молода и прекрасно
выглядит.
-- Я не могу ответить вам таким же комплиментом, -- дерзко ответила та.
-- А вы бы, как и я, соврали! -- посоветовала Фаина Георгиевна.

В доме отдыха на прогулке приятельница проникновенно заявляет:
-- Я обожаю природу.
Раневская останавливается, внимательно осматривает ее и говорит:
-- И это после того, что она с тобой сделала?

Раневская подходит к актрисе N., мнившей себя неотразимой красавицей, и
спрашивает:
-- Вам никогда не говорили, что вы похожи на Брижит Бардо?
-- Нет, никогда, -- отвечает N., ожидая комплимента.
Раневская окидывает ее взглядом и с удовольствием заключает:
-- И правильно, что не говорили.

Хозяйка дома показывает Раневской свою фотографию детских лет.
На ней снята маленькая девочка на коленях пожилой женщины.
-- Вот такой я была тридцать лет назад.
-- А кто эта маленькая девочка? -- с невинным видом спрашивает Фаина
Георгиевна.

Даже любя человека, Раневская не могла удержаться от колкостей.
Досталось и Любови Орловой. Фаина Георгиевна рассказывала, вернее,
разыгрывала миниатюры, на глазах превращаясь в элегантную красавицу --
Любочку.
Любочка рассматривает свои новые кофейно-бежевые перчатки:
-- Совершенно не тот оттенок! Опять придется лететь в Париж.

Еще "из Орловой".
-- Ну что, в самом деле, Чаплин, Чаплин... Какой раз хочу посмотреть,
во что одета его жена, а она опять в своем беременном платье! Поездка прошла
совершенно впустую.

Раневская обедала как-то у одной дамы, столь экономной, что Фаина
Георгиевна встала из-за стола совершенно голодной. Хозяйка любезно сказала
ей:
-- Прошу вас еще как-нибудь прийти ко мне отобедать.
-- С удовольствием, -- ответила Раневская, -- хоть сейчас!

-- Вы слышали, как не повезло писателю N.? -- спросили у Раневской.
-- Нет, а что с ним случилось?
-- Он упал и сломал правую ногу.
-- Действительно, не повезло. Чем же он теперь будет писать? --
посочувствовала Фаина Георгиевна.

Журналист спрашивает у Раневской:
-- Как вы считаете, в чем разница между умным человеком и дураком?
-- Дело в том, молодой человек, что умный знает, в чем эта разница, но
никогда об этом не спрашивает.

-- Кем была ваша мать до замужества? -- спросил у Раневской настырный
интервьюер.
-- У меня не было матери до ее замужества, -- пресекла Фаина Георгиевна
дальнейшие вопросы.

У Раневской спросили, любит ли она Рихарда Штрауса, и услышали
в ответ:
-- Как Рихарда я люблю Вагнера, а как Штрауса -- Иоганна.

На одесском рынке мужчина продает попугая и индюка. Раневская:
-- Сколько стоит ваш попугай?
-- Тысячу рублей, ведь он говорящий, может сказать "ты дурак".
-- А индюк?
-- Десять тысяч,
-- Почему так дорого?
-- Самый умный. Он не говорит "ты дурак", но он так думает.

Рина Зеленая рассказывала:
-- В санатории Раневская сидела за столом с каким-то занудой, который
все время хаял еду. И суп холодный, и котлеты не соленые, и компот не
сладкий. (Может, и вправду.) За завтраком он брезгливо говорил: "Ну что это
за яйца? Смех один. Вот в детстве у моей мамочки, я помню, были яйца!"
-- А вы не путаете ее с папочкой? -- осведомилась Раневская.

На заграничных гастролях коллега заходит вместе с Фаиной Георгиевной в
кукольный магазин "Барби и Кен".
-- Моя дочка обожает Барби. Я хотел бы купить ей какой-нибудь набор...
-- У нас широчайший выбор, -- говорит продавщица, -- "Барби в деревне",
"Барби на Гавайях", "Барби на горных лыжах", "Барби разведенная"...
-- А какие цены?
-- Все по 100 долларов, только "Барби разведенная" -- двести.
-- Почему так?
-- Ну как же, -- вмешивается Раневская. -- У нее ко всему еще дом Кена,
машина Кена, бассейн Кена...

Идущую по улице Раневскую толкнул какой-то человек, да еще и обругал
грязными словами.
Фаина Георгиевна сказала ему:
-- В силу ряда причин я не могу сейчас ответить вам словами, какие
употребляете вы. Но я искренне надеюсь, что когда вы вернетесь домой, ваша
мать выскочит из подворотни и как следует вас искусает.

Приятельница сообщает Раневской:
-- Я вчера была в гостях у N. И пела для них два часа...
Фаина Георгиевна прерывает ее возгласом:
-- Так им и надо! Я их тоже терпеть не могу!

Раневскую о чем-то попросили и добавили:
-- Вы ведь добрый человек, вы не откажете.
-- Во мне два человека, -- ответила Фаина Георгиевна. -- Добрый не
может отказать, а второй может. Сегодня как раз дежурит второй.

В переполненном автобусе, развозившем артистов после спектакля,
раздался неприличный звук. Раневская наклонилась к уху соседа и шепотом, но
так, чтобы все слышали, выдала:
-- Чувствуете, голубчик? У кого-то открылось второе дыхание!

В театре.
-- Извините, Фаина Георгиевна, но вы сели на мой веер!
-- Что? То-то мне показалось, что снизу дует.

Артист "Моссовета" Николай Афонин жил рядом с Раневской. У него был
"горбатый" "Запорожец", и иногда Афонин подвозил Фаину Георгиевну из театра
домой. Как-то в его "Запорожец" втиснулись сзади три человека, а впереди,
рядом с Афониным, села Раневская. Подъезжая к своему дому, она спросила:
-- К-Колечка, сколько стоит ваш автомобиль? Афонин сказал:
-- Две тысячи двести рублей, Фаина Георгиевна.
-- Какое блядство со стороны правительства, -- мрачно заключила
Раневская, выбираясь из горбатого аппарата.

Раневская с подругой оказались в деревне.
-- Смотри, какая красивая лошадь!
-- Это не лошадь, а свинья!
-- Да? А почему у нее рога?

Фаина Георгиевна Раневская однажды заметила Вано Ильичу Мурадели:
-- А ведь вы, Вано, не композитор!
Мурадели обиделся:
-- Это почему же я не композитор?
-- Да потому, что у вас фамилия такая. Вместо "ми" у вас "му", вместо
"ре" -- "ра", вместо "до" -- "де", а вместо "ля" -- "ли". Вы же, Вано, в
ноты не попадаете.

Как-то начальник ТВ Лапин спросил:
-- Когда же вы, Фаина Георгиевна, засниметесь для телевидения?
"После такого вопроса должны были бы последовать арест и расстрел", --
говорила Раневская.

В другой раз Лапин спросил ее:
-- В чем я увижу вас в следующий раз?
-- В гробу, -- предположила Раневская.

Литературовед Зильберштейн, долгие годы реда