А все-таки это был золотой век. Нищее, голодное, смешное, длительное, длящееся. Наше время. "Десерт-холл" на улице Белинского, наследник бесславно закрытого "Сайгона", с этими кошмарными тремя глотками кофе в пластиковой кружке - сквозь зубы через прилавок: "маленький простой без сахара", - низкими столиками, которых всегда не хватало, широкими подоконниками, на которых можно сидеть, но курить все равно нельзя, поэтому - за порог, на улицу, под крики буфетчицы: "Куда пошли, молодые люди, куда пошли?! Чтобы я вас видела! А то тут!.." Теперь там ресторан. А там, где теперь "Арлекин" с очень неплохим обслуживанием и бизнес-ланчами, - там был так называемый "красный уголок", где маленький простой тоже был отвратительным, и обсчитывали нещадно, но еще были какие-то булочки или орешки там - одно блюдечко на троих, чтобы хватило еще на кофе после занятий, ибо не выпить кофе после - это до дому не доехать, - и еще можно было курить, после семи вечера, а к девяти почему-то курили уже траву... А "ЛЮМ" с его безумными ценами, сколотыми краями кружек и сигаретами поштучно. А бессмертный "Бахус", кем только не воспетый из советских писателей-ленинградцев. И на Малой Садовой, обшарпанной и грязной Малой Садовой, где еще никаких елочек, плиточек и фонтанов, эта забегаловка - три ступеньки вверх, - со стоячими столами и вежливым контингентом, который почему-то то и дело улыбчиво доплачивал то, чего не хватало бедным студентам, и ничего за это не просил, - как она называлась, ты помнишь? Я - уже нет. Впрочем, так еще можно подумать, только в этих местах замерло наше время. Да были другие, были. Курилка Театральной библиотеки. О, эта курилка, где столько просижено, столько выкурено, столько втихую выпито, столько сказано и даже спето, куда по дружбе с библиографами можно было вынести любую книгу! Когда уже давно не продохнуть, а вся орава сидит на продавленных диванах, на креслах и на полу и воинственно несет вдохновенную чушь о жизни и об искусстве, радостно смешивая оба явления. В кресле в нише всегда сидела рыжая такая белочка, как ее звали? - писала про Кшесинскую, называла последнего императора "Ники" и томно стряхивала пепел мимо пепельницы. А курили, как мы курили, и что мы курили... Сигареты "25", их, кажется, первым принес Миша, и их единственным достоинством было то, что в пачке 25 сигарет, а не 20, как в прочих пачках, - но это же достоинство было определяющим, потому что всегда не хватало. А какие мы крутили романы, смешные и маловнятные, потому что на них почти не оставалось времени, поскольку даже если театральная библиотека закрывалась в семь, то публичка-то работала до девяти! А премьеры, а вернисажи, а концерты - где нас не было? Мы мозолили друг другу глаза с утра до глубокой ночи, в институте, в библиотеке, в кафе, в театре, опять в кафе, на улице, и встретившись на трамвайной остановке на окраине в первом часу ночи, не удивлялись, а продолжали начатый утром разговор. А первые шаги наших творческих друзей, а их первые провалы, коллективно запиваемые по всему городу, а их рефлексийные слезы, утираемые рукавом, а их первые удачи, еще громче запиваемые по всему городу. А громкие события сезонов, которые надо видеть, на которых надо быть, непонятно зачем, но надо, а гастроли Някрошюса с сорванными с петель дверями театра, а гастроли Ростроповича, на которые попадали под видом оркестрантов. А рокеры, рокеры нашей молодости, когда еще не заказывали на их концерты вип-лож, да и слова такого - вип - не было, а ходили еще по знакомству, по дружбе, по любви, по бывшей любви, и не ради искусства жили, и не ради бомонда, и не ради богемы, а просто так получалось, и все было не впереди и не позади, а здесь и сейчас, как больше никогда не будет. И может быть, страшно подумать, но может быть, что это был самый счастливый век нашей жизни.
