***

Я жду тебя, но я не тороплю.
Изголодайся там, где голодаешь,
измайся там, где маешься сейчас,
будь счастлив там, где ты.
Когда-нибудь
три посоха железных - в пыль и прах.
Грудь исцарапанная северного моря
отпустит бриг, как выдох, белый пар…
Ты явишься заснеженным… Постой!
Остановись
на болевом пороге
едва соединившихся миров.


Случайный встречный

Он возле нас остановился,
корнями в нашу землю врос,
а разговор, как птица, вился
то бестолково, то всерьёз.

О чём в ветвях его свистело
и пело птичьим языком?
Но что-то в лицах просветлело,
запрятанное глубоко,

и захотелось пробежаться
по косогору и в овраг…
Упасть на землю, разрыдаться
и радоваться… Просто так.






***

Острее тоска такая,
когда и причины нет,
будто бы, окликая,
плачется кто вослед…

И в этот момент… лоскутный
мир мой трещит по швам,
и холод из ниоткуда,
и странно, что я жива.

А вдруг разорвётся ветошь,
а там серебрится пустошь?
Исчезли стороны света,
и это ещё не ужас.

И где же твои тамтамы?
Отгрохало. Отбренчало.
И ты один, ты один там.
И это ещё начало.


***

Лето, лето, головокружение,
радость пьяная – неужели я
дотянула до лета...
Как бурлак.
Дотянула по берегу чёрной Леты.
Плечи резал ремень ветра
и вот
от пота обмяк.
Я упала в песок,
чихая от солнечной пыли,
и увидела там, высоко, над рекой забвенья,
надо мной...
Белые птицы плыли,
а река
увеличивала
отраженья.


***
Дети рассыпали смех –
будто
перевернули лоток с апельсинами.


***

День разбиваю,
осколки - ранят.
Зачем тебе полдень стеклянный, зачем
окно, почернённое гиблой геранью,
дома чужого тотем … зачем?
А? Кто? Я?! Нет.
Я - ветра сквозного след.

Утренней сырости
вместе не вынести.
Выпусти, выпусти,
дай же мне вырасти!
Дай же мне вырасти до урагана.
…будто бы стройное тело органа,
я обнажаю дно океана.
Кто ждет? Я - нет.
Я - песни твоей след.

…вздох Европы слышит Америка.
Кто я без берега,
что я без берега,
без оберега тебя, милого?
Вилами по воде, вилами.
В горле Атлантики острая кость:
Ост - вест. Вест - ост.



Русалка

Здесь тоже ночь,
но хвойная до жути,
до глубины,
где каждый ствол шершав.
Кому бы только
в том глухом безлюдье
её обнять,
ладони ободрав.

Здесь тоже камень,
но не тот, бетонный,
прямоугольный,
как бы ты ни льнул.
А над водой
луною закруглённый,
а под водой –
взволнованный валун.

И вдоль него
на небо взгляд глубокий
рассеянно и медленно
течёт
из озера,
где не хватает лодки,
застывшей в середине,
как зрачок.



***

Пока клубится бурый лес осенний
и листопадом взгляд заволокло,
пока мы не отбрасываем тени
сквозь дымчатого воздуха стекло,

пока неясны наши очертанья
и не подведена ещё черта
рекою, поглощающей названья,
различия, приметы, имена…

пока мы не бросаем слов неправых,
условимся на этом берегу
о времени, о месте и о главном –
о том, о чем сказать я не могу.



***

Я верила – моя земля кругла.
Моя стрела калёного напева
пронизывала каменный, железный
и золотой недолгий зыбкий век.
Она легла по курсу Магеллана,
задела звонко шпиль Адмиралтейства
и всё-таки не встретила тебя.
Но в полусне
ты вскрикиваешь дико
и радостно… угадывая низкий,
знакомый свист…
Как будто бы тобой
придуман строгий выгиб арбалета,
и крестовины крепь, и тетива,
и три кита
под плоскостью земною.






***

Два рыжих сеттера
как полыхнули из-под ног...
Он прыгнул с яблони,
нарвал, нахапал сколько смог.

Два рыжих сеттера,
как из ружья, за ним вослед,
и лай заливистый,
и наливной тугой ранет

пацан надкусывал,
бежал, рубашка пузырём,
пацан насвистывал,
и оба сеттера при нём.

Перемахнул забор,
а смех раскатисто блестел,
на солнце яблоком,
и лай запутался в хвосте.

Два рыжих сеттера,
кусаясь, падали в траву.
И целый двор за ним
бежал, как дворник поутру.

Старушки ухали,
беря от лавочек разбег,
как будто рухнул дом,
который долго строил Джек:

синица, кошка и
девчонки в гольфиках тугих,
матроны томные...
Беги, беги, пацан, от них!

Два рыжих сеттера
и наливного солнца дрожь...
Не плачьте, яблочки,
но сразу всех не украдёшь.



***

Но будет день, распахнутый глубоко
не в будущий, а в первобытный свет,
где нет ещё ни речи, ни пророка,
ни словаря придуманного нет...

Там стонет пращур, залитый слезами,
настраивая "флейту позвонков"
пред образами? Нет! Пред образами
воздушных, непроявленных стихов.





***

Достучусь ли до тебя, друг?
Это я по клавишам – тук-тук-тук.
Это мой нервный
почерк неровный
стал теперь примерный
Times New Roman.
Только это видимость, так да не так.
Буковки-пробелы, пентиум-дурак.
Слышишь, я царапаюсь под стеклом,
а меня течением
поволокло…
под стеклом, подо льдом,
не о том я, не о том.
Слышишь? Поздно, пустяки, блажь.
Буковки-пробелы, чёрно-белый карандаш.