***

Убереги, Господи, от сумы и тюрьмы,
укороти список моих утрат,
вынь меня из похмельной тьмы…

А первая рюмка идет на «ура»,
а вторая, прицепом, «уж будь добра»,
а третья… третья берет взаймы
у завтрашнего утра

Светлую головушку,
лёгкую ладонь,
лодочку-походочку,
глаза-огонь,
а ещё с мороженым хрустящий рожок
забирает за должок.

Да было бы перед кем прогибаться в долгу!
Укороти, Господи, список моих потерь.
Но четвёртая рюмка шепнёт: «Ещё не теперь,
повремени, вернуть помогу

Светлую головушку,
лёгкую ладонь,
лодочку-походочку,
глаза-огонь,
а ещё с мороженым хрустящий рожок
забирай на посошок».

Опять наобещала, опять не отдала,
и на пятой пятерня прилипает, как смола,
на шестой всяк сверчок забывает свой шесток,
и ещё, ещё, ещё, ещё один глоток.

И… где же ты, головушка?
Где же ты, ладонь?
Лодочка-походочка,
глаза-огонь…
С тихим хохотом и свистом смутная слеза:
где у этой тройки быстрой
золотые тормоза?!

А последняя рюмка
из такой выползает тьмы,
что шевелятся волосы на голове у Неверующего Фомы,
разлепляются губы, силясь произнести
давно забытое имя:
Господи, пронеси!
Господи, пронеси мимо.

А последняя рюмка
по-своему щедра.
К бедному человечку
по-своему добра.
А последняя рюмка
не спросит ни гроша.
Всё, о чём она горит, –
душа, душа, душа…




Храму во имя Живоначальной Троицы в Троице-Лыково, стоящему на берегу Москва-реки…

***
Волны времени, как прежде,
Бела Лебедя качают
от отчаянья – к надежде
Троицы Живоначальной.

В глубь Серебряного Бора,
в ширь Московского простора,
в наши души льётся звон,
даже если разорён
храм… В пустые колокольни
небо… Небо видеть больно…
Льётся, льётся тихий звон…

Господи! Прости гордыню!
Звёзды кроткими свечами
окружают Храм во имя
Троицы Живоначальной.

Господи! Даруй смиренье!
Даже если храм разрушен,
из него растут деревья,
будто праведников души.

Сгинем мы… Уйдут другие…
Но на свет из тьмы печальной
нас возносит литургия
Троице Живоначальной.


***
Подумать только: жёлтые, как в детстве…
бордовые, багряные, как в детстве…
и охристые… вот слова какие
с деревьями я вынесла из детства.

А ничего с тех пор не изменилось!
Всё, что летело, пело, жглось, кружилось
и смешивалось на земле пахучей,
став гнетом прошлогоднего листа, –
бордовым да багряным назовется,
забудешь, – всё равно к тебе вернется,
попросится обратно,
на уста.



***
Сургуч на свитке времён
прочен только на вид.
Мчится поезд, а в нём
один-то вагон стоит.

Как это может быть?
Катятся все, а он
древний дым ворожбы,
высохший лексикон.

Рядом поёт ресторан,
скрипит, гнусавит плацкарт.
Несётся зелёный ряд,
трясётся зелёный ряд,
а в нём-то один вагон,
в котором не говорят.

Я через него бегом.
А медленно, как во сне…
Я только одним глазком
в сумерки за окном…

Там пристальный свет луны –
обе её стороны.
Ни деревца, ни ветерка…
И слышно издалека
тающий на лету
поезда перестук…
Вот-вот он исчезнет совсем,
и не исчезает никак.




***
В тишине, в тишине, в тишине
никого, никого… ничего.
Только книги и то – ну и что?
И окно…

Где-то синие грозы цветут,
где-то белые люди идут,
и внутри этой всей красоты
где-то ты.

Переклинило что-то не там
в механизме классических драм,
в силуэтах бродячих собак
что не так?

Это ты, это ты, это ты…
Так некстати родные черты.
Это я с опозданьем в строку
за тобою бегу.



***
Мы ещё в себе лелеем
отблески лучей,
парк в окурках, вечер, зелень,
глянцевых грачей.
Фыркающих и лохматых
чьих-то там собак,
это небо, что обратно
не идет никак…
Шлегеля листаем, Гёте,
смотрим по прямой…
Будто бы за поворотом
нет ни тошноты, ни рвоты,
никакого поворота,
только по прямой.
Будто каменное завтра
нас ещё не ждёт.
Там, где парк стоит сезамом,
нашими глядит глазами,
нашими горит слезами,
будущее подождёт.
Ан ведь нет! Грохочет ночью
кованый сапог –
«Открывай! На выход, срочно!
Бестолочь, без проволочек!»
Только в скважине замочной
сухонький смешок.
Собирайся!
Свитер… бутсы…
полотенце… бред!
Боже! Дай же мне проснуться!
Нет тебя и нет.
Где ты, где ты? Только глянец
чёрных кирзачей, –
маршевый ритмичный танец
мартовский грачей.

Плач

1

О, эти чёрные дни, эти чёрные дыры…
Услышь меня, мама!
Оно
приходит за мной, а глаза его – чёрные дыры,
могильные ямы.

Мамочка, мама, возьми меня за руку,
жалобный, жалкий, скукоженный, я ж твой детеныш.
Я ж твой пушистик, кружечек, квадратик, пристыженный за беспорядок
и синюю вазу.

Вот я от страха глупею, икаю, в колени твои утыкаюсь,
укрой меня, мама!

Чую мурашковым голым затылком, –
Оно надвигается, свиту свою собирает, да что ж им в земле не лежится
ни пухом ни прахом!

Оно подступает, а слева, как шавку,
струнит на верёвке заблудшую совесть мою, где ж ты шлялась вчера…
а спроси её, мама!

Оно наползает, чернея глазами,
и я замираю, а чем откупиться?
Ни чином, ни саном, ни красным дипломом, – в такие бирюльки
Оно не играет.

Как холодно, мама!
Запахло клеёнкой больничной, по краю закрученной, твёрдой.
Как холодно, мама, как пусто…
Но, может, не поздно?

Помоги мне уплыть, ускользнуть, улететь по молочной реке,
калачиком в челноке.


2

Белая река.
Выше берегов – белые луга.

Губы трубочкой, ладони
теплой лодочкой… позволь мне
мимо острова Буяна,
мимо цепкого бурьяна,
а не страшно,
пусть репьями обметает рукава…

Только пронеси
мимо пустоты,
безымянной бездны мимо белая река,
бережно, как мама на руках.

А студёная вода
смоет всю тоску-черноту,
парная вода
уймёт в костях ломоту,
а в железной затвердеет вертикальный солнца скол…

А талая вода –
обновлённая душа…
Выше берегов,
да на белые луга…
Выше берегов
унеси меня, река,
такой, какою мама нарекла.


***
Мелочь, пустяк, безделушка, нефритовый срез, -
тесный браслетик, ловушка для женского пульса.
Под каблуками апрель завертелся быстрей…
ах, только бы не опоздать
и не поскользнуться!

Разве так было? Когда? Ностальгический ток
жилы обжег, да на голых запястьях угас он.
Где-то теперь мой потерянный край, уголок?
Как в завершении писем твоих уголок,
в самом конце почеркушкой пера –
Жизнь прекрасна!

Это в предчувствии остром ты крикнул – живи!
Будто бы знал, как чужая весна безответна…
Необязательный, светлый постскриптум любви,
даже на письмах сожженных – постскриптум любви,
даже за письма сожженные,
даже за это.



***
Верить хочу.
Бояться.
Просить.
Просить о прощении,
бояться, что не успею,
и когда, наконец,
сквозь раскаянье век свой просею,
сердце открою,
а сердце, – увы!
Всего лишь невнятный снежок,
косноязычье травы,
чайка,
что, может, красиво,
но так бессловесно,
тесно!
Ветер,
что, может, свободен,
но тут же забудет о встречном тепле.
Камень,
ничем не обязанный ветру,
ничем не привязанный к ветру.
И верить – зачем?
Бояться… чего-то просить…

Боль не смертельна.
Ноша легка.
И любовь невозможна.