По утрам лежу в постели,
Не могу ни сесть, ни встать.
Шевелюсь я еле-еле -
Слишком спучая кровать.
Утром в глазиках так липко,
Словно склеили за ночь.
Только мамина улыбка
Встать сумеет мне помочь.

В цирк не ходил так давно, и не помню уж сколько.
Вроде, с тех пор как взлохматила нас перестройка
Больше не видел парада-алле на манеже...
Кажется стали сиденья и уже и меньше,
Дети крикливей, а клоун гораздо серьезней.
Может вернулся сюда я напрасно и поздно?
Сердце уставшее, словно в дремоте застыло.
Лишь раздражаюсь на запах мочи и опилок.
Медные трубы фальшивят крикливо и громко.
Радость во взгляде сидящего рядом ребенка.

В чертовом бесконечном плясе,
Влежку профессионалы и рекруты.
Если небо сорвалось наземь,
То бежать уже некуда.
Да и в землю уже не зарыться -
Расплывается чище ртути.
Молится, кто умеет молится.
У кого еще рот и руки:
Господи, помилуй нас грешных,
Не оставь без надежды.

Лев откусывает укротителю
Голову, к восторгу зрителей,
Ожидавших этот момент
Много-много томительных лет,
Успевших вырасти из детишек,
Но спешащих под эту крышу
С надеждой тайною, что вот-вот.
Что-то все-таки произойдет.
Не зря же за билеты уплочено..
Носится конферансье озабоченно
(Или правильней: шпрехшталмейстер)
Лев спокойно сидит на месте.
Он уже стар и ему все по фиг.
Не любитель напрасной крови,
Понимает, что страшно глупо.
Но хотелось свершить поступок,
Чтобы вышвырнуть всех из лени,
Чтоб увидели, что на арене
Царь зверей.

Точи клыки свои, когти точи,
Скоро уже, скоро,
Будем рвать и будем мочить,
Будем тошнить ором.
Скоро скопом, стаей, толпой,
Взвив до небес стяги.
Как врывались мы в воющий бой,
Сложат потом саги.
В нашем брюхе голод урчит,
Застит туман взоры.
Точи клыки свои, когти точи,
Скоро уже, скоро.

Лишь на мгновенье весы в равновесии -
Рушится чаша, качнувшись не попусту.
Вправо ли, влево ли, молча ли, с песнями,
Жадным потоком, сметающим в пропасть все.
В этом движении выгребешь против ли
Глупых ошибок, мозолистой совести?
Черная курица стынет на противне.
Вряд ли найдется печальнее повести.

Когда-то я глядел на это небо
Усыпанное миллионом блесток
И словно бы проваливаясь взглядом.
И становилось душно мне и страшно
От черной безграничности пространства,
Где я лечу случайною пылинкой.

Тогда я шел и тупо напивался,
Пел караоке, заводил романы.
Я делал все, чтобы забыть то чувство
Ничтожности своей перед Вселенной.
Но в глубине души оно все тлело
И не давало мне никак покоя.

Так продолжалось очень-очень долго.
Страх расползался по мельчайшим клеткам,
И я уже подумывал, что легче
Сожрать таблетки и заснуть навеки.
Но тут произошло одно событье
И все оно во мне перевернуло:

Меня схватили, бросили в казармы.
И там, во тьме отчаянья и страха,
Сержант Горшков мне разъяснил в сортире
Реальную картину мирозданья
И истинную сущность иерархий.

И стало все понятно мне и просто.
Я словно бы прозрел за жизнь впервые.
Без страха я смотрю теперь на звезды.
Не кажется отныне роковым мне
Вселенское яйцо.

На дворе птичьем
Как обычно:
Бродят все кучно,
Жарко и скучно.
Кто балдеет топлес,
Кто жует сопли,
Кто дырявит носом
Кучку навоза.
Тупо охота
Клюнуть кого-то.
Даже не за дело,
Просто - заело.

А потом повстречал женщину.
Словно до нее и не жил еще.
Словно сумрак пошел трещинами,
Раскололся, а там - синища!
Там такие просторы, Господи!
Встрепенулась душа птахою
И взметнулась в небес омуты,
Скорлупинки с себя стряхивая.

На поджаренной улице
Первая курица жмурится,
Поглядывая на солнце
Косоглазым японцем,
Придумавшим айкидо.
В воздухе пахнет едой,
Зноем и храпом пса.
Надо валить в леса,
В горы, где тишь да гладь.
Но не дано летать
Курице и она,
Глупых надежд полна,
Ищет в пыли дорожной
Мяту, жень-шень, подорожник.

Господи, наяву
Лечь бы лицом в траву,
Жмуря глаза. И вот
Слышно, как вдаль ползет
В этой густой траве,
Батюшка-муравей.
Жмурю глаза. И вдруг
Сердца слышнее стук,
Все ж таки есть оно.
Вяло кусает зной.
Тихо скрипит трава,
Словно во тьме кровать.
И приоткрыв глаза,
Падаю в небеса.

А между тем судьба,
Шепчет тихонько: Ба!
По фиг, в конце концов,
Курица или яйцо.
Быстренько - на поклон,
И прямиком в бульон.
Ближе и ближе край,
Может лишь только рай,
Даст тебе пару крыл?
Плавится улиц пыль.
Курица жмурит глаза.
Душно. Грядет гроза.
Тянется канитель.
В будке ворчит кобель.

Ужо несколько дней читаем с ребенком Азбуку Сапгира.
Не вынесла душа поэта.
Наш ответ Генриху:

А
Аист, аист, жлоб гурманский,
Аист пьет коньяк армянский,
А придет родня из стаи,
Наливает "Белый аист".

Б
Борман выпьет бормотуху
И давай чесать за ухом,
А потом копать под носом
Штирлица-партайгеноссе.

В
Как от водка захмелею,
Так ору истошно я:
Ах, спасибо, Менделеев,
Ты за все хорошее.

Г
Гинесс - пить одним гурманам,
За границей-океаном.
Нам же бедным все одно,
Пить не Гинесс, а гавно.

Д
Дрожь в руках она не вдруг,
Это тремор пальцев рук,
Значит, что недавно вы
С другом спирт дерябнули.
...................
...................
Ц
А вчера хлебали наш
Мы - цэ два аш пять о аш
Нет сегодня ничего.
Хлещем просто - аш два о.
...................
...................
Э
Не летал я в эмпиреи,
В Эрмитаж я не ходил
Э - этил, давай скорее
Наливай да разводи.

Я
Я - Ну, это просто я,
Пьющее беcхвостое

Вышел Вова на лужок,
Кушал Вова пирожок.
Подошла к нему корова:
- Поделись со мною Вова!
А у Вовы рот набит.
Вот что Вова говорит:
- Пыажок эбэ не дам,
Сэм эво я лушэ сам.

Рассердилась вдруг корова,
А рога, как два ножа.
Еле-еле бедный Вова
От коровы убежал.
Будь не жадным, Вова. Надо
Пирожки другим давать.
А не то тебя все стадо
Будет во поле бодать.

Живем одной ногой в фантастическом будущем.
Читаю в автобусе вчера:
"В связи с бла-бла-бла перевозка пассажиров будет осуществляться на параллейных маршрутах"

За окном темным-темно,
Спать пора уже давно.
Лягу на пол я на спину
В небо удочку закину.
Из открытого окошка
Звезд на небе множко-множко.

И тихонечко дышу я из спаленки:
Ловись звездочка большая и маленькая.

Сели мы на быстрый поезд,
И поехали мы в лес.
А в лесу - трава по пояс
И деревья до небес.
Хорошо в лесу и сухо,
Много места для игры.
Но кусают сильно мухи,
Что зовутся - комары.

Шептали нам: это пройдет,
Учили, мол все образуется.
За годом карабкался год,
Стекала за улицей улица.
Бежали туда, где людней,
Где бьют по натянутой коже,
Но было лишь только больней:
За что же? За что же?! За что же?!!

Заглянувший в твои глаза
Мог бы многое рассказать
Про глухую сырую тьму,
Где нет выхода никому.
Но, в глубины взглянув твои,
Без движения он стоит.
И, слизнув с него взгляд пустой,
Уползаешь в свое гнездо.

http://www.gazeta.ru/news/lastnews/2008/08/28/n_1263765.shtml
"ШОС поддержала действия России в Южной Осетии
Страны-участницы Шанхайской организации сотрудничества (ШОС) выразили глубокую озабоченность ситуацией вокруг Южной Осетии и поддержали активную роль России в содействии миру в регионе."

2008

http://irteniev.msk.ru.mastertest.ru/verse.php3?id=00000084

Отвратительно, страшно, мохнато,
Воплощая всемирное зло,
На восток расширялося НАТО
И до нас невзначай доползло.

Над страною нависло зловеще,
Заслонивши нам солнечный свет,
И зажало в железные клещи,
От которых спасения нет.

Мы тут сеяли мирно и жали,
Добиваясь рекордов в труде,
На соседей мы зла не держали,
Мы добром их держали в узде.

Достигали совместных успехов
И кормили их щедрой рукой,
Всяких разных поляков да чехов,
Что сдались нам незнамо на кой.

А теперь эти самые братья,
Не вернув миллиардных долгов,
Жадной сворой рванулись в объятья
Наших общих недавних врагов.

А раз так, мы должны, я считаю
Как один всей великой страной,
Обратив свои взоры к Китаю,
Повернуться к Европе спиной.

И, слегка наклонившись при этом,
Брючный пояс ослабить чуток…
Что и явится лучшим ответом
Расширеньям любым на восток.

И.Иртеньев (с)

1997

Выпавший из контекста
Себе не находит места,
Не попадает в формат.
Приговор: виноват,
В том что отстал от жизни,
И обогнал эпоху.
Учись сочинять сызнова.
Всем понятно. И плохо.

Уводили тропки криво и
Лишь надеждою дарили
Довести меня до Киева,
А потом еще до Рима.

Ноги кривду эту чуяли,
Но вперед послушно топали.
Полосато версты щурились,
Обливали пухом тополи.

И на сердце кукарекали
Петухи глухие сыздавны.
И с варягами ли, с греками
Уводили тропки из дому.