Стоя в мчащемся сквозь утренние сумерки Икарусе, рядом с молчаливым шофером, ощущая, как снежная дорога нереально накатывается и исчезает под тобой, вдруг перестаешь замечать утренне-автобусную мясорубку. То есть, спина по-прежнему стоически принимает на себя тычки и раздраженные взгляды, но на самом деле - ты один, ты летишь вперед, и если бы только захотел, мог бы улететь далеко-далеко. И, может, ты бы и захотел, но вот уже твоя остановка, и ты с тяжким вздохом вываливаешься из автобуса и думаешь, что самое тяжкое в толпе - это не давка вечно спешащих тел, а невозможность взглянуть вдаль. И вдруг вспоминаешь, что такая возможность есть всегда, и что над нами есть глубокое небо, на которое надо только поднять глаза... Потом ты подскальзываешься и падаешь. И видишь небо, и людской поток, быстро огибающий тебя. Ты встаешь, отряхиваешься и вновь спешишь на работу, уже внимательно глядя под ноги и совершенно забыв про свои полусонные глупости. До завтрешнего утра.

1.Мария Магдалина (ученица Христа)
2.Пилат (римский префект)
3.Миферкант (член Синедриона, казначей)
4.Начальника стражи
5.Стражник

Сцена 1 (у пещеры)
Мария Магдалина:
Вот солнца пламень,
И неба море,
Отвален камень,
Готово горе
Солить на землю,
Не зная сдачи,
Я небу внемлю,
Я небу плачу.

Сцена 2 (у Пилата)
Пилат: Проклятый город. Где еще найдешь

Хожденье по поверхности воды
Всенепременно вызывает трепет
Среди толпы, хоть и обычный фокус.
А вот сумей не в мыслях, а от сердца
Простить врага и возлюбить, как брата,
Не требуя признания в народе
(Что верный признак истинного чуда).
Не бойся и целуй меня, Иуда.
Я все простил, а потому - свободен.

Солнце, словно по заказу,
Даже слезно с непривычки,
А душа-то с лёту, сразу
Зашипела серной спичкой.
Прямо в небо пламя льется,
Задохнулся, как от бега.
Пять минут весны и солнца
посреди зимы и снега.

В нашем часовом поясе
Тьмою замело лютою,
Только лишь дорог полосы
Белым меж столбов путают.
А на кухне чай дуется,
Лампочки пятно рваное.
И в окошко тьма щурится,
Что-то шепчет мне странное.
Что любви и ей хочется,
Хоть глоток, хоть вдох маленький,
Что зима вот-вот кончится,
Расцветет цветок аленький
И растопит льды синие,
Разорвет снегов рубище.
И погибнет тьма зимняя,
Как пристало всем чудищам.

ИС-КУШЕ-НИЕ
ИС-ПЫТА-НИЕ
Разница всего в четыре буквы.
А по жизни - так и вообще трудно отличить.

То ли с царскою, то ли с боярскою скукою,
На улыбку кривую медово намазанной,
Все твердят, что Земля лет пятьсот уже круглая,
Потому что так в книжках премудрых указано.
Потому что так все утверждают ученые,
Как один и одним оглушающим голосом.
Фото было в журнале еще бело-черное,
То, что снято почти из открытого космоса.
Говорят, будто яблони скоро на Марсе, мол,
Расцветут до чего же, поверьте, красивые.
И уют бытовой скоро вырастет в максимум,
И тогда повсеместно все будут счастливые.
Говорят, говорят, нам все верится, верится,
Всё наивно сглотнем из серебрянной ложечки.
А еще говорят, что Земля наша вертится.
Оттого-то, наверно, и тошно немножечко.

К середине зим истончилась кожа,
И вода в тебе промерзает глубже.
А еще немного - застынут тоже
Полыньи-глаза в бесконечной стуже.
К середине зим согреваться нечем.
Солнце - плоский круг на небесных пяльцах.
А еше немного - и снова вечер.
Снова ночь. Друг друга не греют пальцы.
К середине зим у сугробов в пасти,
Замерзая сердцем в потемках белых,
Понимаешь вдруг что такое счастье -
Это чуть тепла для души и тела.

Только ж было еще вчера,
Глядь - сегодняшний день уложен.
Затвердела почти кора
С оборотной изнанки кожи.
Все изысканнее и горше
Жрет сомнений букашкара.

По углам голосят ветра
И готовы вцепиться в глотку,
Но пока еще не пора.
День сегодня такой короткий,
Как последняя стопка водки,
Отмолившая до утра.

Только ж было еще светло,
Глядь, а солнышка ни лучинки.
Чемоданы пакует Лот.
Тишь да грязь на центральном рынке.
Поднялись над землей песчинки,
Чтобы градом в наш огород.

Плачь Гоморра и плачь Содом,
Что спасти вас никто не может.
Ночь подвешена топором,
Чтоб обрушиться жизнью позже.
И не вывернуться из кожи,
Затвердевшей с таким трудом.

Утро - то что вечера мудренней,
Если вечер не был особо винен.
Это то, что если б еще ранней,
Перешло бы в ночь, словно степь в пустыню.
Утро - в темной комнате скрип полов,
Деликатно пробующих потише.
Утро - затухающий степ шагов.
Тишина. Слыхать, как ребенок дышит.
Утро - самый первый трамвай звенит,
И земля, проснувшись, ведет макушкой,
Сдвинув солнце с края небес в зенит,
Как от крохи с чем-то горячим кружку.
Утро - в транспорте головешки сна.
И кондуктор в ухо орущий сутры.
Утро. Скоро кажется и весна.
Утро.

Душу тешат нам заботы овечьи.
А комфортнее ведь ежели в стаде,
Ежли частью иль частичкою речи
В восклицательных высокой ограде.
Букв очередь по снегу теснится
И до точки доползает курсивом.
Уж мы завтра сразу с новой страницы,
Только граммотно и очень красиво.
Чтоб до самой до неведомой сути,
Чтобы больше ничего не бояться,
Чтоб, раздвинув восклицательных прутья,
Многоточием следов растеряться.

О, первый миг откровенья - "где ты?" -
Умом, а сердце - подбитой уткой
Сквозь ночь с мерцающим эхом света
Через неравные промежутки.
Через непонимание смыслов
(Что вечно серы, не только ночью).
Сквозь на часах какие-то числа
(Или случайно горящие точки?)
Сквозь этот миг узнаванья - "кто ты?"
Когда тебя еще нет в помине,
А только лишь - истеченье потом
И обещающее - "Отныне".
От этой точки, плода скрещенья
пространства, времени. В них обоих
Вдруг зарождается ощущенье
Того, что стать бы могло тобою.
А темень крОшится словно пламя
На тыщи звезд, хоть за каждой следом.
Но, словно сель, накрывает память,
И остается твой путь неведом.

Когда случайно ты опустишь пальцы
В полночный пруд моей осенней кожи,
Кругами разбегутся вдруг мурашки,
И дрогнет взгляд мой лунною дорожкой,
А сердце вверх всплеснет горящей рыбой,
Замрет на век и снова в омут ухнет.
Темнее станет, оттого и звездней,
Ты мне прошепчешь ласковое нечто.
А я волной качнусь тебе навстречу,
и ты свое увидишь отраженье.

Ну, раз так хочешь, то без вопросов я.
Давай без всяких там околичностей
Поговорим с тобою, как взрослые.
И не переходя на личности.
Разрешим все единым махом,
Мир, согласие и культура.
Да, согласен, что я не сахар,
Но какая ты всё-же дура!

Наконец, суббота.
Спи до посиненья.
Побоку работа.
Завтра - воскресенье.
Так и спал бы мирно,
Но с восхода сразу
Чья-то, блядь-машина
Воет, как зараза.
В комнате соседки,
Что-то там грохочет.
За окошком детки,
Гадостно хохочут.
Сыпят сверху стуки -
Чинят в туалете.
Вот какие суки
Есть еще на свете!

Тарелка выскользнула луною
Из рук уставших. Осколки - брызгами.
Вздохнула: "к счастью". А сердце ноет.
И мысли - слипшимися огрызками.
А за окном дождик землю штопает.
А за окном целый день ненастье.
А тут еще и тарелка, чтоб её.
И надо верить, что это к счастью.

Нет, умру я, но не весь!
(Потому что полис есть).

Целовались в подъезде долгом,
Пахнущем позавчерашней краской.
Ты называла меня котенком,
Мечтала что буду с тобою ласков,
Нежен, как зверь. Как в одном романе.
Как в фильме с участием Ричарда Гира.
Валялся презерватив в кармане.
Но не было ключей от квартиры,
Чтобы сделать наше общение
Более тесным и более сильным,
Когда в результате Земли вращения
Станет сумеречней и интимней.
Оставались одни поцелуи
В подъезде с ароматом бензина.
С возмущеньем взирали бабули,
Шаркающие по магазинам.
Мимо вверх-вниз проносились детки,
Подглядывая за нами искоса,
Как мы краснели на лестничной клетке,
Не от стыда, а от жара искуса.
И ты шептала: "не надо, люди."
Отворачиваясь жадным взглядом.
Я, как слепой, изучал твои груди,
Пока жильцы проползали рядом.
Откуда-то музыка чуть негромко
По-французски мурлыкала нечто.
Ты называла меня котенком,
Мечтала что буду с тобою вечно.
Мечтала еще о ребёнке общем,
Чтобы всегда и повсюду вместе.
Я был естественнее и проще.
Я просто целовался в подъезде.

Серой мышью за порогом беда
Затаилась поджидая меня,
Потому ли, что кругом холода
И на сотню верст не сыщешь огня?

Потому ли, что швыряют ветра
В стекла ветками да снегом в глаза
И всё кажется - дожить до утра
В одиночестве декабрьском нельзя?

От молчания охрип телефон,
Схватишь трубку, а в ответ лишь гудки.
И из рук все скучно валится вон
От вгрызающейся в душу тоски.

Ведь вчера лишь зеленело листвой,
И по коже целовало теплом.
А сейчас забился в тень голос твой,
Тускло замер под холодным стеклом.

А сейчас крадется мышью беда
За порогом, дожидаясь меня.
И на части сердце рвут холода.
Без тебя, мой свет - ни света, ни дня.

Без тебя уже ничто не спасет,
Ни улыбки, ни слезы за душой.
Возвращайся поскорей, чтобы всё
Стало снова на земле хорошо.

Воздухом свежим пьяный,
Сытый водою пресной,
Братец таскает камни,
Братец горланит песни.

Спросишь его - ответит:
"Храм воздвигаю новый".
Вряд ли еще на свете
Сыщешь осла такого.

Как же без всяких планов?
Без инструментов разных?
Слишком все это странно.
Глупость все это - ясно.

Мир ведь устроен сложно.
Заповеди, эдикты.
В рай босиком? - возможно.
К Римскому папе? - фиг там.

Так что, иди-ка с Богом
Добропорядка мимо.
Что нам твоя дорога?
И безразлично имя...

Братец уходит скоро,
Выпросив корку хлеба.
Дел у него по горло -
Братец сдвигает горы,
Братец взлетает в небо.