А при столкновении с неизвестным
Первое мгновение, если честно,
Так ошеломлен и почти напуган,
И ищу укромный я пятый угол.
Но потом, принюхавшись чуть получше
И найдя на дне души чуть заблудшей
Пару схожих случаев и событий,
Я уже не мучаюсь в зряшной битве,
А иду на "вы" с обнаженной саблей,
Хоть порой, увы, все на те же грабли.

Теплый вечер допив из стакана,
На этап переходишь иной,
Где ни зги. Только дно океана.
Ледяное полночное дно.
И, когда нестерпимее пыток
Тьмы душевной навалится вес,
Изо рта словно вынырнет выдох,
Устремляясь к вершинам небес,
Чтоб однажды над темной водою
Распуститься в ночной вышине
Пузырьком, хризантемой, звездою.
И чуть-чуть посветлеет на дне.

Выжав легкие, горло, рот,
Выдох - почти что крик.
Но наткнувшись на взгляда лед,
Стиснув в зубах язык.
Гонишь с силою внутрь волну
За волною. И лишь
Чуешь - сердце идет ко дну,
Словно какой голыш,
Погружаясь во тьму, в песок -
Не отыскать следы.
Лишь сверкнет над обрывом щек
Капля морской воды.

Мама - самая лучшая в мире дама.
Папа - самый лучший в мире мужчина.
Мама - потому что она ведь мама.
Папа - потому что большой и сильный.
Встреча папы и мамы - уже причина
Для того чтобы появился третий.
Самый, самый, самый на белом свете.

По весне, согревшись под солнцем дерзким
Залетали пчелами смс-ки.
"Как тИбя зовут?", "Ты пайдешь на пати?".
Пальцы в кнопки тыкаются не глядя.
Через сто веков, или чуть пораньше,
Археолог опытный и уставший,
Откопав измызганную мобилу
Будет вслух читать излиянья милой.
И проникнув в смысл о любви посланья,
Но сдержав в могучей груди рыданья,
Он скорей супруге и подруганке
Отобьет признательную морзянки.

Года эдак 97-98 (пршлого тысячелетия)
Которую можно послушать, скачав со стихофона отсюдова (Wowa1 заразил, аддназначно)
http://www.stihophone.ru/users.php?user=Rustamka

Раз - коснутся взгляды издалека.
Два - улыбки скрестятся на лету.
Три - целует руку в ответ рука,
Намекая жадно на наготу.
А потом затертый давно сюжет:
Дом, подъезд, ключи не найдешь никак.
Раз - и вот за шторами гаснет свет.
Два - со светом? Даже пикантней так.
Три - палишь глазами почти в упор.
Не смертельно - все же не пистолет.
Спи спокойно - я безобидный вор,
До твоей души мне и дела нет.
А наутро снова продолжим счет:
Раз и два - и кофе в постель готов.
Три - в дверях я брошу через плечо: ...
Впрочем, лучше, если уйти без слов.

Но уже весна неизбежно рядом,
И капель ласкающим пиццикатто
Пробуждает звонко от спячки зимней
Тело как-то склонное быть интимней
В сексуальном плане, в душевной страсти.
Максимально хочется в жизни счастья,
Пусть и не на блюдце, любому рады.
Друг о друга трутся, как кошки, взгляды,
Обещая всё, и в пространстве зыбком
Превращаясь в солнечную улыбку.

Переживший зиму, теряет голос,
На щеках висит клочковато поросль,
Сами щеки впалые у бедняги,
Взгляд такой усталый, как у собаки.
Он почти не верит в тепло и солнце,
Он почти что зверем на ближних рвется,
Оттого что холод проник настолько
Внутрь глубокО, словно в стог иголка.
Переживший зиму, теряет мысли,
И ни с чем в связи он себя не числит,
Доживая до потепленья мая,
Грязною водой в переулках тая,
Всё начать пытаясь теперь по-новой,
Посетить врача, например, зубного.
По утрам зарядку и бег, вестимо,
Переживший лядскую эту зиму.

Марта ...цатого снег еще в обороне.
- Где весна-то? - с неба плюют вороны.
- Где тепло-то? Солнце, по-крайней мере?
Вид из окон, честно сказать, не греет.
Где-то сбоку снег опыляют трубы.
Слава богу, ночь хоть пошла на убыль.
Где-то между легкими и скелетом
Жжёт надежда доковылять до лета,
Дернуть пива в зазеленевшем сквере
И пугливо пересчитать потери.
Но покаместь - это всего лишь планы.
Мучит зависть к пьющим у океана
В пляжном ложе на берегу лагуны.
Впрочем тоже мерзко когда тайфуны.
Так что хватит слезы солить на глобус.
Снег в осаде, словно в сетях октопус,
В сотнях ссадин, в послехмельном угаре,
Марта ...цатого, в Северном полушарье.

Юбилей однако (Следующий 1024?)

И приходила к нему Шехерезада - да награжден будет ее острый ум! - тысячу и одну ночь и зачитывала посты из ЖЖ

Видно, было что-то в ее глазах,
Отчего, хотелось за нею вслед,
Отчего хотелось ей рассказать
То, что никому бы за тыщу лет.
Видно было что-то такое в ней,
Что никак не сможется позабыть.
С каждым днем живительней и весней.
И уже не в силах ни спать, ни пить,
Только лишь по улицам взад-вперед
Грязь месить, рукою с витрин стирать,
Всматриваться в лица - вдруг повезет
Повстречать. И больше не потерять.

А когда звонок в полуночной тьме,
В потолок, и в стены, и в уши бьет,
То спешишь подумать: "Опять не мне.
Кто-то, видно, номер набрал не тот."
Но спешишь ответить "алло, алло!"
Ну, а вдруг (случается ж в жизни вдруг?)
Просочится каплей ко мне тепло.
Но в ответ гудков раздраженный звук.
И опять уйти в коридоры сна,
Чтоб увидеть в тысячный раз подряд,
Как в огромном полисе, у окна
Набираешь номер мой наугад.

А весна прохладнее, чем подъезд,
Бродит возле цельсовского нуля,
Пробуждая в нас к перемене мест
Не охоту - что-то такое, для
Чего и стелется в тыщу ли
Путь на юг, на север ли - все равно.
По такому случаю пол-земли
Мог бы я пройти несомненно, но
Налицо пока еще холода,
А потом распутица и т.д.
И пока, конечно же, никуда,
Вот когда наладится - по воде
Я ищи-свищи, адресата нет.
Здесь давно другой, а не я живу,
Ранен под ребро переменой мест
Жаждущих весеннего рандеву.

И такая вдруг скукота и лень,
В полутьме пролеживаешь кровать
Если шторы отдернуть - наступит день,
Но сначала надо же как-то встать.
Сделать шаг, другой, подойти к окну,
И рукой усталой раздвинуть ткань,
Обещали нам тут на днях весну,
Но погода там за окошком дрянь.
Снова тупо в грязную мятость лечь,
Неспеша последнюю докурить,
В сон впадая и забывая речь,
Все равно ведь не с кем поговорить.

Сидя, стоя и даже лежа,
Уговаривая любопытство,
Изучали чужую кожу,
Познавали свое бесстыдство.
Как на ощупь и как при лампе?
Как под звуки органной фуги
И под ритмы латинской самбы?
Вечный вальс кобеля и суки.
На ковре, на краю дивана,
Вольной песней кота и кошки.
А любовь - "напилася пьяна"
И стучится во все окошки,
Закружилась в цыганской пляске.
Ты за ней угонись попробуй.
И кончали в чужие ласки,
Повторить поскорее чтобы.

Ун срокей бы жеу внеса,
Ун срокей бы жеу оплет,
Мен зами ежу кта тенса,
Мен в земи ежу кта номет.
Дубет цлонсе и дубет вест,
Дубет ревте куще скалать,
Ан каблоне в рустах осесд,
Дубет докву и випо ржать.

Видно, было что-то в ее глазах,
Отчего весь встречный мужской народ,
Сделав шаг оглядывался назад,
И смотрел, как чешет она вперед,
Как впиваются каблуки в асфальт,
Как у юбки хлопают паруса.
Беспородной псиной за нею взгляд,
Чуть скулил, заглядывая в глаза.
Потеряв в толпе, в суматохе дней,
Ошалев от водки и сигарет,
Вспоминать, что ж было такого в ней,
Отчего, хотелось за нею вслед?

Но быть не может, что чудес воздушных
В помине нет. Все ловкость рук всего лишь.
Тогда бы слишком было в мире душно,
Тогда бы, в тот момент, когда уходишь,
Мне не было бы так печально нежно,
И было б все равно куда стремиться.
Но быть не может, что моя надежда,
Всего лишь перепуганная птица,
С подрезанными крыльями. Иначе,
Мне некуда идти из ниоткуда.
Но быть не может. Видишь, как я плачу.
А, значит, все еще возможно чудо.

Значит, все же, милый рыцарь,
Что-то есть на этом свете,
От чего светлеют лица,
И глаза так ярко светят.
Вспоминай об этом чаще,
Заблудившись в долгом квесте,
И отыскивая чашу,
Меж неназванных созведий.
А она полней, чем прежде,
И любви в ней бродят соки.
Я держу ее, с надеждой
В горизонт гляжу глубокий.
Робко вглядываюсь в лица
И молю у аналоя:
Возвращайся, милый рыцарь,
Чтоб до дна испить со мною.