То есть в возрасте от года до трёх - человек живёт в каменном веке. Он с наслаждением осваивает палку копалку, совершает примитивные и нелепейшие операции натурального обмена и вечно пытается залезть под стол, вне всякого сомнения полагая это сооружение дальним наследником пещеры.

В пять - семь лет человек вступает в античность.Он становится падок до эпических повествований, металлических колюще-режущих предметов, дальних походов на поиски какой-нибудь мифической глупости и незлобливого деспотизма.

С семи и по тринадцать продолжается мрачное средневековье, плавно переходящее в эпоху возрождения. В этот период отроки сбиваются в стайки и лупят непохожих, многие вешают кошек или жгут собак, непохожие же, запершись в чуланах читают всякую мутную муру и грезят о философском камне. В этом возрасте становятся актуальны идеологии, за неуважение к которым можно получить тумаков. Помните, шаблонизированые диалоги, наподобие:"Ты за кого, за луну или за солнце?" если вы отвечали, что за солнце, незамедлительно получали в лоб, так как в этой парадигме солнце означало "ушастого японца", а луна (вот уж непонятно с какой радости) олицетворяла советскую страну. Ежели вы прокололись, и были уличены в почитание бусидо, то у вас оставался вариант. Необходимо было ответить:"А японца я убью и за Родину пойду", и надавать оплеух экзаменатору. Собственно на этом примере очень чётко прослеживается та роль, которую в средние века играли догматическая философия и литургия. Забавно, что к тринадцати годам те кто не бегал по улицам с факелами и дубинами, а предпочитал, невзирая на насмешки, чего-нибудь играть или рисовать, вылезают из подполья, и лидеры злобных стаек вдруг понимают, что этих вот просто так не отлупишь. Однако ненавидят они такого-рода "ботаников" от этого много больше.

С тринадцать и до семнадцати человек живёт в эпохе просвящения. В этом возрасте те кто вчера вешал на столбах котов вдруг начинают писать стихи. Страсть к музыке охватывает всё поголовье. Человек вдруг начинает задумываться о природе сексуального. Коммерческие отношения мощно тесният стайную верность. Литургия стремительно теряет свою ценность. На сцену вылазят всяческие Вольтеры и Казановы, и остальные по коровьи пялятся на них завистливо и похотливо мыча.

С семнадцати по девятнадцать в жизни каждого наступает период империализма, двадцатый век, и повальная индустриализация. Культурные ценности стремительно девальвируются в потоке яркого ширпотреба. Всё нужнее и привлекательней становятся деньги. Фундаментальная наука уступает место прикладным исследованиям. Наконец грохочут великие войны гормональных бунтов, и тянется-тянется холодная война отторжения родительского социума...