- Я на посылках у врачевателей, - отозвался Бергил.

- Некогда мне с тобой.

- Да и беги себе! - сказал Пин. - Только скажи им там, что раненый хоббит - ну, периан, вроде меня - кой-как доплелся с поля брани, а дальше идти не может. Митрандиру, если он там, скажи, он обрадуется.

И Бергил убежал.

"Здесь и подожду", - подумал Пин.

Он опустил Мерри на мостовую в солнечном месте и уселся возле него, положив его голову себе на колени.

Потом ощупал его с ног до головы и взял его руки в свои.

Правая рука была ледяная.

Очень скоро явился не кто-нибудь, а сам Гэндальф.

Он склонился над Мерри, погладил его по лбу, потом бережно поднял.

- Его надо было встречать с почестями, - сказал он. - Да, я в вас не обманулся, и, если бы Элронд меня не послушал, не пустил бы вас обоих в поход, куда печальней был бы нынешний день. - Он вздохнул. - Однако же вот и еще один раненый у меня на руках, а битва кто знает, чем кончится.

В Палатах Врачеванья за Фарамиром, Эовин и Мериадоком ухаживали как нельзя лучше.

Ибо хотя многие древние науки и искусства были утрачены, гондорские лекари по-прежнему не знали себе равных: они умело заживляли всевозможные раны и целили все болезни, какими люди хворали в здешних краях, от Минас-Тирита до моря.

Только от старости не лечили: от нее средства найдено не было, да и жить стали гондорцы немногим дольше прочих.

Редкие из них, не одряхлев, доживали до ста лет - разве что чистокровные потомки самых старинных родов.

А нынче искуснейшие врачеватели стали в тупик перед новым тяжким недугом, который назван был Черной Немочью, ибо его причиняли назгулы.

Пораженные этим недугом засыпали все крепче и крепче и во сне цепенели и умирали.

Этот недуг, как видно, и поразил доставленных в Палаты невысоклика и ристанийскую царевну: их сразу признали безнадежными.

Правда, они, когда день прояснился, заговорили сквозь сон, и сиделки ловили каждое их слово - вдруг скажут что-нибудь нужное.

Однако по мере того, как солнце клонилось к западу, они все глубже впадали в забытье, и серая тень наползала на их лица.

А Фарамира трясла лихорадка, не отпуская ни на миг.

Гэндальф ходил от постели к постели; сиделки ему обо всем докладывали.

Так миновал день: великая битва под стенами города разгоралась и затихала, слухи были путаные и тревожные, а маг все ухаживал за ранеными, не решаясь оставить их; наконец небо окрасил алый закат, и отсвет его озарил серые лица.

Казалось, они чуть-чуть порозовели, но это был лишь призрак надежды.

Старейшая из оставшихся женщин, знахарка Иорета, взглянула на прекрасное лицо умирающего Фарамира и заплакала, ибо все любили его.

И сказала сквозь слезы: - Да неужели же он умрет!