Потом люди, и тоже их видимо-невидимо, при свете факелов различались их лица.

Вроде бы люди как люди, высокие, темноволосые - мрачные, но не злобные.

Жуть-то была не в них; страшно стало, когда пошли другие - росту людского, а хари гоблинские, изжелта-серые, косоглазые.

И знаете, мне припомнился тот южанин в Пригорье; тот, правда, был все же скорее человек, чем орк.

- Да, я его тоже припоминаю, - сказал Арагорн. - Мы навидались таких полуорков в Хельмовом ущелье. Теперь-то ясно, что тот южанин был шпионом Сарумана, но стакнулся ли он с Черными Всадниками или соблюл верность здешнему хозяину - кто его знает. Да и то сказать: разве их, лиходеев, разберешь, когда они служат верой и правдой, а когда плутуют и мошенничают?

- Короче говоря, набралось Сарумановой рати самое малое тысяч десять, - сказал Мерри.

- Час или около того выходили они из ворот.

Одни отправились к Бродам, другие - прямо на восток.

Там был мост, примерно за лигу отсюда, где река глубоко уходит в каменное русло.

Да вон он, что там от него осталось: если встанешь, отсюда видно.

Они сипло орали песни, гоготали и галдели.

Ну, подумал я, ристанийцам-то, пожалуй, худо придется.

Но Древень и ухом не повел.

Он сказал: "Нынче мне до них дела нет.

Я займусь Изенгардом, скалами и стенами".

В кромешной тьме много не увидишь, но мне почудилось, будто гворны помалу двинулись на юг, как только затворились ворота.

Должно быть, им-то было дело до орков.

А поутру они продвинулись далеко в долину: там лежало темное пятно.

Как только удалилось Саруманово воинство, настал наш черед.

Понял?

Так и передай".

И снова злорадно захохотал, как клещами жилы вытягивал, страшнее всякой смерти...

нет, нет!

Об этом нельзя говорить.

Больше я ничего не помню.

- Посмотри мне в глаза! - сказал Гэндальф.