Он сам не помнил, как прошел веселый и суматошный день. Просто было так хорошо, что вечером, обнимая дремлющую Эрмион, он увидел, как стрелки часов движутся к полуночи и вздохнул так, что она проснулась.
- Ты что, Сев?
- Жаль, что этот день закончился, - честно сознался он. – Будь у меня маятник времени, я бы отвернул его на 24 часа назад и завязал в кольцо.
Она улыбнулась.
- Тебе бы надоело. – он отрицательно качнул головой, а она продолжила: - Жаль, что я так слаба в магии стихов. Помнишь, я говорила тебе о звездном лабиринте?
- Да, я нашел. Он может соединять времена…
- Он может все. Исполнить любое желание… Знаешь, - она приподнялась на локте, посерьезнела, - у меня крутится что-то здесь, - рассеяно провела по лбу, - словно еще чуть-чуть и я найду нужные слова…
- И построишь лабиринт? – усмехнулся он.
- Не смейся. Я люблю тебя. Подожди… - Она задумчиво проговорила: - Si je suis une rivière c'est pour y porter ta barque…
Показалось, или часы и вправду помедлили перед тем, как начать хрипло отбивать полночь? Он слушал мерные удары, а в голове крутилась простая, но странно манящая строка. Si je suis une rivière… Он наклонился поцеловать Эрмион и близко-близко увидел ее глаза. Что-то грохнуло за спиной, огнем полыхнуло в левой руке, Эрмион вскрикнула, он обернулся, успев краем глаза ухватить циферблат – стрелки подползали к часу ночи, она все-таки сделала виток, он с ужасом понял, что Метка горит уже давно, безжалостно давно, а грохнула дверь, открываясь перед Темным лордом, который пришел спросить со своего неверного слуги по всей строгости.
Не один. За его спиной маячили два Упивающихся смертью в черных мантиях и масках, и еще одна фигура, касавшаяся черным капюшоном дверного проема. Высокого дверного проема.
Темный лорд разрешил им одеться. Двое в масках (у них самих слегка подрагивали руки от присутствия дементора) взяли его за локти с двух сторон, вывели перед Волдемортом, который уже успел расположиться в кресле. Эрмион, дрожа, стояла неподалеку. «Аппарируй!» – приказал он беззвучно.
- Напрасный труд, Северус, она тебя не бросит, - в холодном голосе звучали печальные нотки. – Как жаль, ты так разочаровал меня. Ты клялся в вечной преданности своему лорду, и что? После инцидента с Люциусом я дал тебе шанс. А ты не явился на мой зов.
Северус стряхнул похолодевшую охрану (ледяная волна от высокой фигуры в черном забивала дыхание, он так и не смог определить, кто был под масками), припал к мантии Темного лорда.
- Простите, милорд. Я молю дать мне шанс искупить…
Волдеморт махнул белыми пальцами.
- Это моя ошибка. Я дал тебе не ту женщину. В ней был так силен голос чистой крови… Но с природой не поспоришь. Грязнокровка. Грязная маггла.
Он сделал разрешающий жест, и дементор поплыл к Эрмион. Она даже не кричала – упала на колени, прикрыла голову руками. Отвратительная рука выскользнула из складок черного плаща, откинула капюшон и без труда приподняла женщину.
Темный лорд предупредительно вытянул палочку над плечами Снейпа, и он не мог подняться. Слышал свой крик словно со стороны, умолял и клялся, и не мог отвести завороженных глаз от головы дементора, на которой не было даже лица, а только несытый рот, который прижался к запрокинутому белому лицу Эрмион. Тихий звук – отвратительное причмокивание – от которого зашевелились волосы. И тишина.
Дементор вновь отплыл в глубину комнаты. Эрмион осталась стоять возле стены, опустив руки, слегка склонив голову набок. Снейп ощутил, что давление на плечи прекратилось, одним прыжком оказался возле женщины, повернул ее лицо к себе.
У нее были пустые глаза. Зрачки сузились, когда на лицо упала его тень, но ни одна черточка в нем не дрогнула. Оно было спокойным, но не умиротворенным, а просто неподвижным.
- Герми, - тихо позвал он.
- Ее там больше нет, - отозвался Волдеморт. – Учти, Северус, я дал тебе второй шанс. Это просто непозволительная роскошь.
- Благодарю, милорд, - проговорил он белыми губами.
Наверное, его спас шок. Двигался и говорил по инерции, когда незваные гости исчезли в непроглядной темноте февральской, а вернее уже мартовской ночи. Потянул за руку неподвижную Эрмион, она сделала несколько механических шагов. Усадил в кресло ее безвольное тело, сел напротив и до рассвета всматривался в равнодушное лицо.
Когда небо посерело, дрова в камине прогорели и в комнату начала заползать зябкость, он уже знал, что будет делать. Отнес Эрмион в спальню, приказал Дарки топить в замке как следует и помчал к Темному лорду, готовый, если нужно, сровнять Лондон с землей, чтобы доказать свою преданность. В голове был воздвигнут твердокаменный блок, питаемый такой ненавистью, которую Северус в себе даже не подозревал.
Ненависть сродни любви хотя бы тем, что во имя нее человек готов на все.

     «Узник и одиночество – эти понятия принято отождествлять. Но это великое заблуждение. Узник не одинок, тюрьма – это большой коллектив, и даже самая строгая изоляция не может никого изолировать, если человек не изолирует себя сам.
     В тюрьме братство угнетенных становится жертвой особенного гнета, но этот гнет сплачивает и закаляет людей, обостряет их восприимчивость. Для них стены не преграда: ведь и стены живут и говорят условными стуками. Тюремное братство объединяет камеры всего этажа, связанного общими страданиями, общей стражей, общими коридорами общими получасовыми прогулками, во время которых бывает достаточно одного слова или жеста, чтобы передать важное сообщение и спасти чью-то жизнь… Это братство не многих слов, но дел. Простое рукопожатие или тайком переданная папироса раздвигают прутья клетки, выводят человека из одиночества, которым его хотели сломить. У камер есть руки: ты чувствуешь, как они тебя поддерживают, когда ты, изувеченный, возвращаешься с допроса. Из этих рук ты получаешь пищу, когда враги стараются уморить тебя голодом. У камер есть глаза: они смотрят на тебя, когда ты идешь на казнь, и ты знаешь, что должен шагать выпрямившись, ибо твои братья видят тебя и ты не смеешь неверным шагом заронить сомнение в их сердце. Это братство, истекающее кровью, но неодолимое. Если бы не его помощь, не снести бы тебе и одной десятой бремени. Ни тебе, ни кому другому…» (1943 г.).

«Голоса певчих то широко разливаются, то замирают, и в такт пению – покачивание кадил, в такт пению – мерная людская поступь.

Verbum caro, panem verum,
Verbo carnem efficit;
Sitque sanguis Christi merum...

Кровь, всюду кровь! Ковер – точно красная река, розы на камнях – точно пятна разбрызганной крови!.. Боже милосердный! Неужто небо твое и твоя земля залиты кровью? Но что тебе до этого – тебя, чьи губы обагрены ею!

Tantum ergo Sacramentum,
Veneremur cernui.

Он взглянул на причастие за хрустальной стенкой ковчега. Что это стекает с облатки между золотыми лучами и медленно каплет на его белое облачение? Вот так же капало с приподнятой руки… он видел сам.
Трава на крепостном дворе была помятая и красная… вся красная… так много было крови. Она стекала с лица, капала из простреленной правой руки, хлестала горячим потоком из раны в боку. Даже прядь волос была смочена кровью… да, волосы лежали на лбу мокрые и спутанные… Это предсмертный пот выступил от невыносимой боли.
Торжественное пение разливалось волной:
.
Торжественное пение разливалось волной:
Genitori, genitoque,
Laus et jubilation,
Salus, honor, virtus quoque,
Sit et benedictio!

Нет сил это вынести! Боже! Ты взираешь с небес на земные мучения и улыбаешься окровавленными губами. Неужели тебе этого мало? Зачем еще издевательские славословия и хвалы! Тело Христово, преданное во спасение людей, кровь Христова, пролитая для искупления их грехов! И этого мало?
«Громче зовите! Может быть, он спит!»
Ты спишь, возлюбленный сын мой, и больше не проснешься. Неужели могила так ревниво охраняет свою добычу? Неужели черная яма под деревом не отпустит тебя хоть ненадолго, радость сердца моего?..»

Где есть Христос - там будет и Иуда,
А где Иуда - там всегда кресты.
Жизнь не изменит никакое чудо,
За исключеньем чуда доброты.
Пока жестокость не забудут люди,
Земля не станет колыбелью роз.
Из века в век так было и так будет,
Добро и зло, Иуда и Христос!

… Неожиданно из развалин крепости донесся заливистый лай собачонки и испуганные крики девочек. Джаму, Васант и Гопал, не раздумывая, бросились к замку. Взбежав наверх по старым, полуразвалившимся ступеням, они уже осторожнее двинулись туда, откуда слышались крики и плач.
Добравшись, наконец, до цели, они увидели удивительное зрелище. Судха и Джамна – мисс Ботаника, держась друг за дружку, стояли на высокой стене, а Хусна, которая из-за малого роста не смогла взобраться вслед за подружками, прижалась у подножия стены, от страха закрыв глаза ручонками. Все трое горько плакали – и от страха и от бессилия что-либо сделать. А за кустом, в десятке метров от них, собачонка Сону сражалась с матерым волком. Обходя куст то с одной, то с другой стороны, хищник явно намеревался добраться до Хусны, но всякий раз на его пути с грозным рычанием возникал верный пес. Когда же обозленный волк кинулся на собачонку, она ловко увернулась и, спасаясь от клыков волка, стала бегать вокруг куста, не прекращая звонко лаять.
Когда появились мальчики, схватка была в самом разгаре. Хотя волк был сильнее и уже нанес собачке несколько серьезных ран, песик продолжал храбро драться. Помощь подоспела вовремя: в волка полетели камни и обломки кирпича, сопровождаемые воинственными криками. Один камень угодил волку в спину, другой – в шею. Метнув в спасителей злобный взгляд, волк бросил раненную собачку и, в три прыжка миновав ступени, скрылся в зарослях.
На шум сбежались остальные колонисты: Касим, Сону, Вишну и другие. Общими усилиями они сняли со стены все еще дрожавших от страха девочек. Касим подхватил на руки свою перепуганную сестру. И только тогда Сону заметил под кустом своего верного друга. Весь в крови, с располосованным животом, песик жалобно скулил, точно просил прощения за свою промашку. Завидев хозяина, песик радостно поднял голову и несколько раз, точно прощаясь, вильнул хвостом. Потом раздался жалобный стон, и все стихло. Подхватив на руки тело любимца, Сону осторожно вышел из замка, спустился со ступенек и только тут дал волю слезам…

   В жизни каждого человека порой случаются моменты, когда он больше всего нуждается в поддержке, понимании, сильном плече...а впрочем что лукавить...в любви, в этом непонятном, но ценном, приносящем и счастье, и горести, чувстве... а если этот человек еще не встретил того, кому он готов, не боясь, вручить свое сердце, все свои чувства, эмоции, то в такие моменты он становится особо уязвимым во всем, и наступает череда мимолетных влюбленностей, часто безответных, но человек не может жить без того, чтобы кого-то не любить... потом такого рода горячка проходит, и человек опять остается один, в четырех стенах и только какие обязанности перед близкими людьми не дают ему сойти с ума, и он продолжает жить, уже не особо веря, что когда-нибудь встретит свою вторую половинку, но всё же надеясь, что это обязательно случится, и тогда солнце станет ярче, воздух ароматней, птицы запоют звонче, и всё вокруг будет благоухать, поддавшись порыву рождения новой, взаимной, счастливой и вечной любви двух, одиноких в прошлом, людей...

.. нашла вот в своем кладезе знаний, под названием компьютер, свои пробы пера в литературном переводе поэзии с французского языка... размещаю это здесь, так сказать на суд читателя... ))

 Quel jour sommes nous?
Par J. Prévert

Quel jour sommes nous?
Nous sommes tous les jours, mon amour.
Nous sommes toute la vie, mon amie.
Nous nous aimons et nous vivons,
Nous vivons et nous nous aimons.
Et nous ne savons pas ce que c' est que le jour.
Et nous ne savons pas ce que c' est que la vie.
Et nous ne savons pas ce que c' est que l' amour.

Какой сегодня день у нас?
Ж. Превер

Какой сегодня день у нас?
У нас, моя любовь, все дни,
Мы любим и живем сейчас,
Мой друг, у нас – вся жизнь.
Живя, не ведаем мы дня,
Не ведаем любви,
Не знаем, что такое жизнь…
Люби, мой друг, живи.

---

Déjeuner du matin.
Par J. Prévert

Il a mis le café dans la tasse,
Il a mis le lait dans la tasse de café,
Il a mis le sucre dans le café au lait.
Avec la petite cuiller il a tourné.
Il a bu le café qu lait
Et il a reposé la tasse
Sans me parler.
Il a allumé une cigarette,
Il a fait des ronds avec la fumée.
Il a mis les cendres dans le cendrier,
Sans me parler,
Sans me regarder.
Il s' est levé.
Il a mis son chapeau sur sa tête,
Il a mis son manteau de pluie,
Parce qu' il pleuvait.
Et il est parti sous la pluie.
Sans une parole,
Sans me regarder.
Et moi j' ai pris ma tête dans ma mains
Et j' ai pleuré.

Завтрак.
Ж. Превер

Он налил в чашку кофе, потом – молоко,
Положил ещё сахар и потом помешал.
Выпив кофе, поставил он чашку на стол
И ни разу, ни слова он мне не сказал.

Он курил и пускал томно дыма кольцо,
Пепел стряхивал нервно он в чашку свою,
Он молчал, он молчал, словно время ушло,
И ни разу он так на меня не взглянул.

Встал он, взял свою шляпу и свой дождевик,
Потому что шёл дождь, мелкий, пакостный дождь.
Он ушёл, не сказав на прощанье: « Прости».
Без единого слова ушёл он под дождь.

Ну а я, я не знала, что делать теперь,
Я его потеряла, увы, навсегда.
Я хотела догнать его, крикнуть: « Поверь!..»
Остаётся теперь лишь мне слезы ронять.

---

Ma mère.
Par J. Aicard

Ma mère que j' aime beaucoup
m’ a donné tout.
J’aimerai cette bonne mère
ma vie entière.
Elle m’a soigné tout petit,
on me l’a dit.
Elle a balancé ma couchette
blanche et proprette,
M’a appris à marcher pas à pas
tâtant mes bras,
A dire un mot, puis à tout dire,
même à sourire.
Je veux rendre heureuse ma mère
ma vie entère,
Travailler et l’aimer bien fort
jusqu’à la mort.

Мама.
Ж. Экард

Маму мою я люблю,
Что жизнь отдала мне свою,
И буду любить родную
Долгую жизнь мою.

Долго лечила меня
Мама совсем маленькую,
Тихо ночами качала
Любя колыбель мою.

Учила ходить шаг за шагом,
Как первое слово сказать,
Старалась я правильно делать,
Но время не повернуть вспять.

Пусть она счастлива будет
Долгую жизнь мою.
Любить её буду сильнее,
До смерти любовь донесу.

---

Le petit déjeuner.
Par C. Nast

Le matin, quand on a faim,
Rien n’est meilleur que le pain.
On est assis tous en rond,
On se dit “Bon appétit!”
Et l’on croque, que c’est bon!
Les tartines...pas trop fines
Avec de la confiture, bien sûr!
On boit, on mange, on rit...
Oui, quand on a faim
Rien n’est meilleur
Que le petit déjeuner du matin!

Завтрак.
Наст

Утром, когда всем хочется кушать,
Нет ничего лучше, чем хлеба краюха.
Все сидят за столом в ожидании
И произносят слова пожелания:
«Bon appétit!», и хрустят так прелестно
Тартинки с повидлом, ну разве не песня?!
Пьют чай, все съедают, встают, смеются…
Да, завтрак – это лучшее средство проснуться.

---

Epigramme
Par J.-B. Rousseau

Ce monde-ci n’est qu’une oeuvre comique
Où chacun fait ses rôles différents.
Là, sur la scène, en habit dramatique,
Brillent prélats, ministres, conquérants;
Pour nous, vil peuple, assis aux derniers rangs,
Troupe futile et de grands rebutée,
Par nous d’en bas la pièce est écoutée;
Mais nous payons, utiles spectateurs,
Et, quand la farce est mal représentée,
Pour notre argent nous sifflons les acteurs.

Эпиграмма.
Ж.-Б. Руссо.

Этот мир, словно пьеса в театре,
Где у каждого есть своя роль.
Там на сцене в различных нарядах
Живут рядом слуга и король.
А мы, простой народ, в ряду последнем
Сидим и наблюдаем за игрой,
Игрой бездарной, но всё-таки игрой.
И платим мы за это развлеченье,
Но коль играют плохо – то уволь,
Освищем мы актеров без сомненья.

---

Le pitre.
Par P. Verlaine

Le tréteau qu’un orchestre emphatique secoue
Grince sous les grands pieds du maigre baladin
Qui harangue non sans finesse et sans dédain
Les badauts piétinant devant lui dans la boue.

Le plâtre de son front et le fard de sa joue
Font merveille. Il pérore et se tait tout soudain,
Reçoit des coups de pieds au-derrière, badin,
Baise au coup sa commère énorme, et fait sa roue.

Ses boniments, de coeur et d’âme approuvons-les.
Son court pourpoint de toile à fleurs et ses mollets
Tournants jusau’à l’abus valent que l’on s’arrête.
Mais ce que sied à tous d’admirer, c’est surtout
Cette perruque d’où se dresse sur la tête,
Preste, une queue avec un papillon au bout.

О шуте.
П.Верлен

Напыщенный оркестр громоподобным звуком
Трясет подмостки, по которым бродит
Худющий скоморох. Он произносит
С изяществом всё, просто и доступно.

Гипс его лба, румяна его щёк
Великолепны! Он говорит всё время,
Но замолкает вдруг, почувствовав пинок;
Целует кумушку и совершает кувырок.

Вся болтовня его всех только забавляет.
Его цветной кафтан, смешная расстановка ног –
Всё это радует, но стоит всё ж добавить
Также сюда его парик, что просто «валит с ног»
Своим хвостом изящным, где наверху прилеплен мотылёк.

---

Il pleut. Je n’ai plus rien à dire de moi-même
Par O.-J. Périer

Il pleut. Je n’ai plus rien à dire de moi-même
Et tout ce que j’aimais, comme le sable fin
Sans peser sur la plage où les vents le dispersent
(Amour dont je traçait un émouvant dessin)

S’évanouit... La seule étendue inutile
Mais seule, mais unie, en pente vers la mer,
Me laisse par l’écume aller d’un pas tranquille
Au’elle efface après moi. Toi, paysage amer.

Paysage marin, le seul où je sois libre,
Qui parle mieux qu’un homme, avec plus de grandeur,
Donne-moi, pour un soir, cette raison de vivre,
-Le secret de ta grâce au milieu du malheur:

Sans faiblesses, sans fleurs charmantes ni flétries
Mais tellement plus beau qu’aucun ouvrage humain,
La lettre unie au ciel par la foudre ou la pluie
Et les quatre élémentstenus dans une main.

Vous faites ces beautés, lumières de l’orage,
Dunes, léger trésor, mouvement des éclairs,
-Mais il reste à traduire un si noble langage
Et vous n’aurez de sens que celui de mes vers.

-Quand je n’avais plus rien à dire de moi-même
Ce paysage m’a répondu sagement:
Car la création est le jeu que je mène
Et jusqu’à mes ennuis doivent former un chant.

Плачет дождик за окном…
О.-Ж. Перье 

Плачет дождик за окном,
Что сказать себе – не знаю.
Всё, что любила, как песок
Уносит ветер, как птичью стаю.

Одно есть место на земле
Спокойное и это – море,
Иду босая по воде,
Мои следы смывает горе.

Морская даль, где я свободна,
Могущественна и горда.
- Дай мне ответ о смысле жизни.
- Ведь знаешь ты секрет сама…

И без цветов пахучих, нежных
Красивей ты, как никогда,
Всех сотворений человека,
Великая моя земля!

Под небом из дождя и молний
Держу в руках твои стихии,
И даже слов не нахожу,
Чтоб передать в стихах своих я

Ту красоту: огонь грозы,
Золото дюн, сверканье молний,
Ручья журчанье, пенье птиц,-
Весь мир величием наполнен!

Когда мне нечего сказать,
То помогает мне природа,
Лишь потому, что я творю
И людям песни я несу.

... да, сейчас вот, как обычно, начинает появляться ручеек, наполненный зависти, непонятной злобы, язв и порой агрессии в дебатах о Евровидении, всей нашей команде, победившей там, и о самой песне. О первых двух явлениях я особо распространяться не буду, и так много про это настрочили. Скажу лишь, что, по моему мнению, это была честная победа. А вот текст песни....мне кажется, что ни оформление номера, ни исполнение Димы не несли на себе такую долю успеха, как текст этой, победной впоследствии, песни. Ведь только вчитайтесь в слова повнимательней: это, на мой взгляд, просто гимн всех тех талантливых людей, которые не имеют богатых спонсоров и толстый кошелек, а вынуждены пробиваться сами на вершину Олимпа, преодолевая все препятствия, козни, учась на ошибках, набивая шишки, падая, но потом вставая, преодолевая собственное бессилие, рассчитывая только на ту искорку, которой Бог одарил их при рождении. Мне кажется, именно поэтому это произведение нашло отклик у стольких людей... и эта песня имеет какое-то магическое воздействие, по карйней мере, я это явно наблюдаю сейчас в том, что творится вокруг... обращусь здесь к нашему любимому, теперь уже и мной, футболу: интересная возникла связь во время ЕВРО 2008 и матчами, когда на поле выходила и играла наша сборная. Перед началом наших победный матчей мне всегда удавалось услышать эту композицию на Хит FM, и когда потом начиналась игра, я уже была на 100% уверена, что победа будет за нами.... но вот пришло время матча-реванша, и, как ни странно, я так и не дождалась, когда же эта музыка польется из колонок радиоприемника....это вызвало некоторое беспокойство, тревогу, как будто какая-то темная туча нависла над предстоящей игрой, и в прямом, и в переносном смылсе.... как потом оказалось, небезосновательно... но расстраиваться я не желаю, это не конец, а только начало нашего триумфа, почаще б он приходил к нам в гости =) 

а вот и слова этого, теперь и моего лично, гимна, девиза, установки на жизнь, выбирайте, кому что нравится =)

Believe me

Even when the thunder and storm begins
I’ll be standing strong like a tree in the wind
Nothing’s gonna move this mountain
Or change my direction
I’m falling off that sky and I’m all alone
The courage that’s inside gonna break my fall
Nothing’s gonna deem my light within

But if I keep going on
It will never be impossible, not today

Cause I’ve got something to believe in
As long as I’m breathing
There is not a limit to what I can dream
Cause I’ve got something to believe in
Mission to keep climbing
Nothing else can stop me if I just believe
And I believe in me

Even when the world tries to pull me down
Tell me that I can, try to turn me around
I won’t let them put my fire out, without no!

But if I keep going on
It will never be impossible, not today

Cause I’ve got something to believe in
As long as I’m breathing
There is not a limit to what I can dream
Cause I’ve got something to believe in
Mission to keep climbing
Nothing else can stop me if I just believe
And I believe:

I can do it all
Open every door
Turn unthinkable to reality
You’ll see-I can do it all and more!

Believe in
As long as I’m breathing
There is not a limit to what I can dream
Believe in
Mission to keep climbing
Nothing else can stop me if I just believe
And I believe in me.

… Не произнося больше ни слова, она тронула струны, зажала скрипку подбородком и подняла смычок.
Мгновение она колебалась, потом заиграла нежную мелодию из «Волшебной флейты» Моцарта, которую так любил ее отец. С первых звуков она поняла, что никогда не играла так хорошо. Казалось, этот великолепный инструмент повинуется малейшему движению ее души.
     Мелодия заполнила собой комнату. Закончив ее и будучи не в силах остановится, Алана перешла к одной из композиций своего отца. Он написал ее в память о ее матери. Это был крик отчаяния и скорби, любви, которая не умрет никогда, которая преодолевает смерть в своей вере, что жизнь и любовь бессмертны. Композиция завершалась воплем израненной, но в своем страдании не утратившей веру души.
    Эта музыка подействовала на Алану так же, как это было в те времена, когда ее играл сам отец. Не успели еще замереть последние звуки, как по ее щекам покатились слезы.
    Только когда она опустила скрипку и испустила вздох, который, казалось, исходил из самой глубины ее сердца, она осознала, что Шарлотты больше нет в комнате, а князь стоит неподвижно, прислонясь спиной к мраморной колонне.
     Какое-то мгновение она была не в состоянии говорить, все еще оставаясь в том мире, в который унесла ее музыка. Наконец она положила скрипку и смычок на стол и только тогда поняла, что ее щеки мокры от слез.
     Она нащупала за поясом носовой платок, но тут же рядом с ней оказался князь. Достав из нагрудного кармана свой, он принялся бережно вытирать с ее лица слезы. Некоторое время Алана не осознавала того, что с ней происходит, но пальцы князя подняли ее лицо за подбородок, и их глаза встретились…

... хочется... чего-то волшебного и в то же время настоящего, сильного как ураган, но вместе с тем приносящего гармонию в души... понимания, простого человеческого понимания... хочется чувствовать себя слабой рядом с ним... сколько еще времени уйдет на подобные ожидания.....

"... Он взял Скарлетт так, чтобы ее голова оставалась над водой и случайно не нырнула. И поплыл, аккуратно лавируя между волнами. Лил мелкий дождь, из за сильного ветра он бил в лицо. Ретт прикрыл Скарлетт от надвигающейся сзади волны, она подняла их на свой гребень и понесла к берегу.
    Ноги Ретта были сильно изранены, но он не обращал внимания. Он с трудом пробирался по песку. К месту, где можно было укрыться от дождя и ветра. Там он уложил Скарлетт на сухой песок.
    Его голос срывался, когда он, растирая каждую часть ее тела, постоянно кричал ее имя, пытаясь пробудить ее сознание. Ретт убрал с ее лица волосы и стал тормошить ее бледные щеки. Наконец, Скарлетт открыла глаза цвета темного изумруда. Они мало что выражали. Скарлетт загребла ослабевшими руками песок и еле произнесла: «Земля». И тут же заплакала навзрыд.
    Ретт одной рукой обнял ее и прижал к себе, другой рукой стал гладить по щекам, волосам, подбородку, шее.
— Моя дорогая, жизнь моя. Я думал, я тебя потеряю. Я думал, я убил тебя. Я думал… О, Скарлетт! Ты жива. Не плачь, дорогая, все кончилось. Ты спасена. Все в порядке.
    Он стал целовать ее в щеки, в шею, в лоб. В ней начала пробуждаться жизнь, и она обняла его, принимая поцелуи.
    И не было ни холода, ни дождя, ни слабости — только тепло горячих губ и тел и жар ладоней. И сила, которую она почувствовала, сжимая его плечи. И она чувствовала своей грудью, как бьется его сердце. Так же сильно, как и ее..."  

      "Сударыня, получив это письмо, не тревожьтесь, - оно не содержит ни повторного выражения тех чувств, ни возобновления тех предложений, которые вызвали у Вас вчера столь сильное неудовольствие. Я пишу, не желая ни в малейшей степени задеть Вас или унизить самого себя упоминанием о намерениях, которые ради Вашего, да и моего, спокойствия должны быть забыты возможно скорее. Усилий, необходимых для написания и прочтения этого письма, можно было избежать, если бы не особенности моего характера, которые требовали, чтобы письмо все же было написано и прочтено. Вы должны поэтому простить мне вольность, с которой я прошу Вас уделить мне некоторое внимание. Я знаю, Ваши чувства будут восставать против этого, но я возлагаю надежды на Вашу справедливость.
       Вы предъявили мне вчера два совершенно разного свойства и несопоставимых по тяжести обвинения. Первое заключалось в том, что я, не посчитавшись с чувствами мисс Беннет и мистера Бингли, разлучил двух влюбленных, а второе - что, вопреки лежавшим на мне обязательствам, долгу чести и человечности, я подорвал благосостояние мистера Уикхема и уничтожил его надежды на будущее...  Надеюсь, что, прочитав нижеследующее объяснение моих действий и их мотивов и учтя все обстоятельства, Вы в будущем не станете осуждать меня так сурово, как Вы это с легкостью сделали вчера вечером. Возможно, при изложении моих поступков мне придется, не щадя Ваших чувств, высказать собственные взгляды, за которые заранее прошу Вас меня простить.  Я подчиняюсь необходимости, а потому дальнейшие сожаления по этому поводу лишены смысла.
       Вскоре после нашего приезда в Хартфордшир я, как и многие другие, стал замечать, что Бингли предпочитает Вашу сестру всем молодым женщинам в местном обществе. Однако до самого бала в Незерфилде мне не приходило в голову, что между ними может возникнуть серьезная привязанность. Мой друг и прежде влюблялся у меня на глазах. И только на этом балу, когда я имел честь танцевать с Вами, я из случайного замечания сэра Уильяма Лукаса впервые понял, что склонность Бингли к мисс Беннет породила всеобщие надежды на брак между ними. Сэр Уильям говорил об этом, как о решенном деле, - нужно было, казалось, только назначить день свадьбы. С этой минуты я стал присматриваться к поведению моего друга. Только тогда я обнаружил, что его чувство к мисс Беннет намного превосходит все его прежние увлечения. Не менее внимательно я наблюдал за Вашей сестрой. Ее манеры и поведение казались, как всегда, приветливыми, веселыми и непосредственными и не давали ни малейшего повода думать, что ее сердце задето сколько-нибудь серьезно. Приглядываясь к ней в течение всего вечера, я пришел к выводу, что мисс Беннет охотно принимает ухаживания мистера Бингли, но сама не питает к нему глубокого чувства. Коль скоро Ваши сведения говорят о другом, по-видимому, я ошибся. Вы знаете Вашу сестру лучше, и поэтому так оно, вероятно, и есть. Вследствие моего ошибочного вывода я нанес Вашей сестре душевную рану, и Ваше негодование представляется вполне обоснованным. Но я не хочу упустить возможность отчасти оправдаться, заметив, что Ваша сестра удивительно хорошо владела собой и своим безмятежным видом позволяла самому проницательному наблюдателю считать, что, несмотря на мягкость характера, она обладает достаточно защищенным сердцем. Разумеется, мне хотелось прийти к заключению о ее безразличии к мистеру Бингли. Но смею утверждать, что мои наблюдения и выводы не часто зависят от моих желаний и опасений. И я решил, что сердце ее свободно, вовсе не потому, что меня это больше устраивало. Такой вывод я сделал с беспристрастностью столь же искренней, каким было мое желание, чтобы он подтвердился. Доводы против предполагавшегося брака не ограничивались теми, которые я привел Вам вчера, говоря о страсти, преодолевшей их, когда дело коснулось меня самого. Неравенство происхождения для моего друга играло меньшую роль, чем для меня. Однако существовали и другие препятствия. Эти препятствия существуют и поныне. Они в равной степени относятся ко мне и к моему другу, но я на них попытался закрыть глаза, пользуясь тем, что в последнее время они не привлекали моего внимания. Об этих препятствиях я все же должен вкратце упомянуть. Низкое общественное положение Вашей родни с материнской стороны значит весьма немного по сравнению с полным отсутствием такта, столь часто обнаруживаемым миссис Беннет и Вашими тремя младшими сестрами, а по временам даже Вашим отцом. Но, сожалея о слабостях Ваших близких и негодуя на меня за то, что я говорю о них в этом письме, постарайтесь утешить себя мыслью, что Вы сами, так же как Ваша старшая сестра, не заслуживаете ни малейшего упрека в том же роде и своим поведением постоянно свидетельствуете о присущем Вам вкусе и уме. Остается добавить, что все происшедшее в этот вечер в Незерфилде позволило мне составить окончательное мнение о присутствовавших и побудило меня гораздо горячее, чем я готов был к этому прежде, предостеречь моего друга против столь неудачной, с моей точки зрения, женитьбы. На следующий день он уехал из Незерфилда в Лондон, с тем чтобы, как Вы, несомненно, помните, вскоре вернуться... Перед тем он был уверен, что она отвечает ему искренним чувством, хоть и не равным его собственному. Но мой друг обладает природной скромностью и доверяет моим суждениям больше, чем своим. Доказать ему, что он обманывается, было поэтому нетрудно. А как только он с этим согласился, убедить его не возвращаться в Хартфордшир стало делом одной минуты. Я не могу осуждать себя за все, что было мною совершено до этого времени... Если я и причинил боль Вашей сестре, я допустил это не намеренно. И если мотивы, которыми я руководствовался, не покажутся Вам убедительными, я не вижу, почему я должен был их отвергнуть.
       По поводу второго, более тяжкого обвинения, - в нанесении ущерба мистеру Уикхему, - я могу оправдаться, лишь рассказав Вам о его связях с нашей семьей... Мистер Уикхем - сын уважаемого человека, который в течение многих лет управлял хозяйством поместья Пемберли и чье превосходное поведение при выполнении этих обязанностей, естественно, побудило моего отца позаботиться о вознаграждении. Свою доброту он обратил на Джорджа Уикхема, который приходился ему крестником. Мой отец оплачивал его обучение сперва в школе, а затем в Кембридже. Помощь эта была особенно существенной, так как Уикхем-старший, прозябавший в нужде из-за расточительности своей жены, был не в состоянии вырастить сына образованным человеком. Мистер Дарси не только любил общество юноши, манеры которого всегда были подкупающими, но имел о нем самое высокое мнение и, надеясь, что он изберет духовную карьеру, хотел помочь его продвижению на этом поприще. Что касается меня самого, то прошло уже немало лет с тех пор, как я начал смотреть на него другими глазами. Порочные наклонности и отсутствие чувства долга, которые он всячески скрывал даже от лучших друзей, не могли ускользнуть от взора человека почти одинакового с ним возраста, к тому же имевшего, в отличие от моего отца, возможность наблюдать за Уикхемом-младшим в минуты, когда тот становился самим собой. Сейчас я вынужден снова причинить Вам боль - не мне судить, насколько сильную. Но какими бы ни были чувства, которые Вы питаете к мистеру Уикхему, предположение об их характере не помешает мне раскрыть перед Вами его настоящий облик - напротив, оно еще больше меня к этому побуждает. Мой незабвенный отец скончался около пяти лет тому назад. Его привязанность к мистеру Уикхему оставалась до самого конца настолько сильной, что в своем завещании он особо уполномочивал меня позаботиться о будущем молодого человека, создав ему самые благоприятные условия на избранном им жизненном пути и предоставив ему, в случае если он станет священником, подходящий церковный приход сразу же, как только этот приход освободится. Кроме того, ему была завещана тысяча фунтов. Отец юноши не надолго пережил моего. Через полгода мистер Уикхем написал мне о своем твердом решении отказаться от священнического сана. При этом он предполагал, что мне не покажется необоснованной его надежда получить компенсацию взамен ожидавшейся им привилегии, которую он тем самым утрачивал. По его словам, он возымел желание изучить юриспруденцию, а я, конечно, не мог не понять, что тысячи фунтов для этого недостаточно. Мне очень хотелось поверить искренности его намерений, хотя я не могу сказать, что это мне вполне удалось. Тем не менее я сразу согласился с его предложением, так как отлично понимал, насколько мистер Уикхем не подходит для роли священника.  Дело, таким образом, быстро уладилось: он отказывался от всякой помощи в духовной карьере, - даже в том случае, если бы в будущем у него возникла возможность такую помощь принять, - и получал взамен три тысячи фунтов. На этом, казалось бы, всякая связь между нами прерывалась... На протяжении трех лет я почти ничего о нем не слышал. Но когда священник в ранее предназначавшемся для него приходе скончался, он написал мне письмо с просьбой оставить этот приход за ним. Как он сообщал, - и этому нетрудно было поверить, - он находился в самых стесненных обстоятельствах. Изучение юриспруденции ничего ему не дало, и, по его словам, он теперь твердо решил принять духовный сан, если я предоставлю ему приход - в последнем он нисколько не сомневался, так как хорошо знал, что мне не о ком больше заботиться и что я не мог забыть волю моего досточтимого родителя. Едва ли вы осудите меня за то, что я не выполнил его просьбы, так же как отверг все позднейшие подобные притязания. Его негодование было под стать его бедственному положению, и он нимало не стеснялся поносить меня перед окружающими, так же как выражать свои упреки мне самому. С этого времени всякое знакомство между нами было прекращено. Как протекала его жизнь - мне неизвестно. Но прошлым летом он снова неприятнейшим образом напомнил мне о своем существовании.
       Здесь я должен коснуться обстоятельства, которое мне бы хотелось изгладить из собственной памяти. Лишь очень серьезный повод, побудивший меня написать Вам это письмо, служит причиной того, что я решился кому-то о нем поведать. Сказав это, я не сомневаюсь, что Вы навсегда сохраните его в тайне. Опека над моей сестрой, которая моложе меня на десять лет, была разделена между мною и племянником моей матери, полковником Фицуильямом. Около года назад мы забрали сестру из школы и устроили ее сперва в Лондоне, а прошлым летом - вместе с присматривавшей за ней дамой - в Рэмсгейте. Там же, несомненно, со злым умыслом, поселился и мистер Уикхем. Ибо, как впоследствии обнаружилось, миссис Янг, в характере которой мы жестоко обманулись, знала его еще в давние времена. При попустительстве этой дамы ему удалось настолько расположить к себе Джорджиану, в нежном сердце которой сохранилась привязанность к нему, возникшая в ее детские годы, что она вообразила себя влюбленной и согласилась совершить с ним побег. В ту пору ей было всего пятнадцать лет - это может ей служить оправданием. Признав ее легкомыслие, я счастлив добавить, что сведениями о готовившемся побеге обязан ей самой. Я приехал к ней неожиданно за день или за два до назначенного срока, и тогда Джорджиана, будучи не в силах огорчить и оскорбить брата, на которого смотрела почти как на отца, во всем мне призналась. Что я при этом пережил и как поступил, вы легко можете себе представить. Забота о чувствах и добром имени сестры не допускала открытого разоблачения. Но я сразу написал мистеру Уикхему, который незамедлительно покинул эти места. И, разумеется, я отказался от дальнейших услуг миссис Янг. Мистера Уикхема, несомненно, прежде всего интересовало приданое сестры, равное тридцати тысячам фунтов. Однако я не могу избавиться от мысли, что его сильно соблазняла также возможность выместить на мне свою злобу. Он отомстил бы мне, в самом деле, с лихвой. Такова, сударыня, правдивая история всех отношений, связывающих нас с этим человеком. И если Вы хоть немного ей поверите, надеюсь, с этих пор Вы не будете меня обвинять в жестокости к мистеру Уикхему. Мне неизвестно, с помощью какого обмана он приобрел Ваше расположение, но, быть может, его успеху не следует удивляться. Не имея никаких сведений о каждом из нас, Вы не могли уличить его во лжи, а подозрительность - не в Вашей натуре.
       Вам, пожалуй, покажется странным, что я не рассказал всего этого вчера вечером. Но в ту минуту я не настолько владел собой, чтобы решить - вправе ли я и должен ли раскрыть перед Вами все здесь изложенное. Достоверность моих слов может Вам подтвердить полковник Фицуильям. Наше родство и полная взаимная откровенность, а тем более наша совместная опека над Джорджианой неизбежно вводили его в курс всех событий. Если неприязнь ко мне обесценивает в Ваших глазах всякое мое слово, подобная причина не помешает Вам поверить моему кузену. И для того, чтобы Вы имели возможность его расспросить, я попытаюсь найти способ передать Вам это письмо в течение сегодняшнего утра. Я добавляю к этому только: да благословит Вас Господь!
Фицуильям Дарси" 
 
  

...отрывок из моего любимого произведения этой талантливой писательницы ...

… Он говорил с необыкновенным жаром. Но в его словах был слышен не только голос сердца: страстная любовь звучала в них не сильнее, чем уязвленная гордость. Его взволнованные рассуждения о существовавшем между ними неравенстве, об ущербе, который он наносил своему имени, и о семейных предрассудках, до сих пор мешавших ему открыть свои чувства, убедительно подтверждали силу его страсти, но едва ли способствовали успеху его признания.
Несмотря на глубокую неприязнь к мистеру Дарси, Элизабет не могла не понимать, насколько лестна для нее любовь подобного человека. И, ни на секунду не утратив этой неприязни, она вначале даже размышляла о нем с некоторым сочувствием, понимая, как сильно он будет расстроен ее ответом. Однако его дальнейшие рассуждения настолько ее возмутили, что гнев вытеснил в ее душе всякую жалость. Решив все же совладать со своим порывом, она готовилась ответить ему, когда он кончит, возможно спокойнее. В заключение он выразил надежду, что согласие мисс Беннет принять его руку вознаградит его за все муки страсти, которую он столь тщетно стремился подавить в своем сердце. То, что она может ответить отказом, явно не приходило ему в голову …

Это не конец, а только начало
27.06.2008 10:24 | Total Football

Не сказка закончилась. Закончился для нас чемпионат Европы. Напомню, на всякий случай, мы остановились в шаге от финала. У разбитого корыта мы точно не остались. Тот, кто сейчас начинает петь гимн пессимиста, пусть вспомнит те четыре дня, отделяющие Голландию от Испании. С другой стороны те, кто сейчас будут предъявлять претензии к российской команде лишний раз докажут, мы поднялись на новый уровень.
После Голландии мы готовы были верить в любой положительный исход. Мы тянулись к кубку, да не только мы одни. Достанется он другим. Свое мы получили. Для нас бронза - это не предел, но высота, которая раньше нам не то, что не снилась, подумать об этом было сумасшествием.

Почему не было повторения голландского чуда? Тот матч был вдохновением, проводить такие встречи на столь коротком отрезке - это уже просто фантастика. Но разве третье место на чемпионате Европы - это не фантастика?

Говоря об этом поединке нельзя игнорировать то, что произошло, но при этом 90 минут не стоит воспринимать в отрыве от триумфального контекста сборной России. Поэтому давайте обо всем по порядку.

Проигрывать всегда неприятно. Особенно, если залезть далеко удалось. Что поделаешь, группового турнира для нас было мало, четвертьфинала уже много, а полуфинала снова мало. Потерпеть крупное поражение неприятно вдвойне. Но только две команды задержатся на турнире дольше, чем наша. Наши футболисты заставили уважать отечественный футбол и восхищаться всех, кто наблюдал за ходом Евро. Критики посрамлены. Перспектива открыта. Футболисты совсем скоро вернутся к будням чемпионата России. Хоть и говорят, что в спорте прошлым жить нельзя, но пусть они не забывают эти сладкие моменты. Память о них еще очень понадобится. Предстоит совсем скоро биться за честь страны. Дорога в ЮАР снова призовет под знамена лучших. Снова начнутся еврокубки. России еще есть, что доказать. Уверен, эти люди никогда больше не будут теми же, какими были до приезда в Австрию. Родина не просто встала с колен, она топнула так, что эхо еще долго будет разноситься по континенту. Спасибо им за это!

Вместо эпилога

А во дворы близлежащих домов все равно вышли люди. Они громогласно скандировали. Они оставались с командой в труднейший момент. Мы познали вкус победы. А когда наступает час поражения, это не страшно, ведь это первый шаг к новой победе.

 

Чьи те глаза, которые всё видят,
Всю боль, что у меня в душе сокрыта?
Чьи те глаза, что видят без изъяна
Все происки родни моей лукавой,
Грозящей мне разнузданно и дерзко
Стрелой, ударом, острием меча?
Твои… твои глаза, моя пантера.
Как быстр твой бег, как мускулист прыжок твой
На мягких лапах с вжатыми когтями –
Оружьем, что они приберегают
Для нужд своих, но что не запятналось
Ни кровью пролитой, ни гибельным обманом!
Лицом к лицу – ты зеркало мое,
В воде пруда – ты света отраженье.
О, если б мог увидеть этот образ
На собственном своем лице я
И сохранить твое святое сердце
В своей груди, покуда непорочной!
Так береги же честь и гордый ум свой,
О Гвенвивар, могучая пантера,
И будь всегда, всегда со мною рядом,
Мой дорогой, бесценный, милый друг!
/ Дзирт До’ Урден /

    Нет горше сердечной муки, чем смотреть, как в родном человеке идет внутренняя борьба, даже если мы знаем, что, только пройдя боль и страда-ния, он станет взрослее и узнает цену своего существования… Можно молча подчиняться и отказываться от собственных желаний. Но при этом будет упущено нечто важное.
    Это важное – радость достижения. Для любого разумного существа это чувство – самая важная составляющая понятия «счастье». На нем, как на фундаменте, основывается уверенность в своих силах и стремление двигать-ся дальше, к более великим целям. Благодаря этому чувству мы знаем, что чего-то стоим, верим, что и в самой жизни есть ценность; оно поддерживает нас, когда жизнь ставит перед нами неразрешимые вопросы.

      Надежда! Для любого разумного существа нет более основополагаю-щего чувства. В душе каждый из нас и все вместе надеются, что будущее окажется лучше прошлого, что наши потомки и их потомки будут чуточку ближе к идеальному обществу, каким бы мы его себе ни представляли. Само собой, мечты о будущем воинственного варвара разительно отличаются от надежд мирного селянина… Но сама надежда в основе своей остается всё той же. Именно тогда, когда мы ощущаем, что помогаем приближению к благой цели, именно тогда мы переживаем подлинный душевный подъем.
     Надежда – основа всего. Будущее должно быть лучше прошлого. Без этой веры останется лишь самовлюбленное, эгоистичное и предельно пустое существование в настоящем, или же обычное безнадежное прозябание в ожидании смерти.