Есть такие встречи, уважаемые читатели, которые в качестве событий прочно занимают самые важные места в нашей жизни. О которых мы помним и, не случись таковых, что-то в жизни могло пойти иначе. Хотя поначалу мы можем вполне не отдавать себе отчета в значительности происходящего…

В конце 90-х любопытство к биографиям значительных русских актеров привело меня в квартиру на Смоленском бульваре к вдове Олега Ивановича Даля – Елизавете Алексеевне Даль. Целью знакомства был выпуск диска и кассеты с песнями Олега. В тот момент я предположить не мог, что наше знакомство с Лизой может растянуться на приличный срок.



Елизавета Алексеевна и Ольга Борисовна.

 

Могила Олега Даля на Ваганьковском кладбище.

Памятники. Ваганьковское кладбище.

Олег Даль

Oleg Dal

Могила Олега Даля
находится на участке 12

Олег Даль. Когда он умер - 3-го марта 81 года – московские власти запрещали его хоронить на Ваганьково. Пьяница, умер не в Москве – в Киеве. Режисер малого театра Михаил Иванович Царев настоял, чтоб Олег Даль был похоронен на Ваганьково. Пусть даже в чужую ограду. Похоронен в могиле балерины императорского театра. Рядом теща и жена. Фотографии с могилы Олега Даля украли поклонники.

Ваганьковский дневник

Страна безмолвия - безрадостный удел,
Пристанище последнего кошмара.
Сквозь холодок окаменевших стелл - 
Беззвучное дыханье легким паром.

Ваганьково - предположительно восходит к глаголу "ваганить" - пить, гулять, бесноваться, устраивать балаган. Некрополь для лиц внецерковных, небогоугодных профессий - в частности, шутов, скоморохов... в общем, пра-артистов.

Неудивительно, что здесь и по сей день имеет место быть "балаган". Просто... приходят люди, чтобы напиваться в день ли рожденья или в день смерти своего кумира. И если бы только своего. Это бы еще ничего, если бы не толпы праздношатающихся высококультурных тусовшиков и тусовщиц, шастающих по бесплатному "музею под открытым небом". А ведь под каждой плитой - 40, 50, 60... лет чьей-то жизни. Получается, что знаменитый человек даже после своей смерти не принадлежит самому себе. Даля не хотели хоронить на даже Ваганькове. Лиза из упрямства, всеми правдами и неправдами пристроила мужа туда. Разумеется, логика собственного удобства (минут 20 езды на троллейбусе от дома) - железна. 

Видит ли она этот бардак на экране вселенского компьютера, довольна ли?

Куда честнее было бы хоронить артистов (люди, люди же!) рядом с их родными, не выставляя напоказ их мнимых почестей, если похороны сопряжены с чудовищным унижением. И поклониться им приходила бы целевая аудитория. Только свои и те, кому эти имена поистине дороги; для кого сам факт поездки - малое паломничество, полное духовных событий.

И Владимир Высоцкий, и Олег Даль - достойны покоя хотя бы по смерти.

...И если бы приходили только "высококультурные". А приходят - и надираются. И мусорят, и блюют на соседние могилки. И втыкают окурки в могильные плиты. А потом к "соседям" приходит такое же быдло и блюет на "нашу" территорию. Здорово?

28 апреля 2002 г.
Вербное воскресение 

На Новодевичьем - чище, спокойнее. Рядом - монастырь, колокольный звон. Хотя встречаются отдельные субъекты типа Максима Никулина, которые тоже много гадят после себя. После тихого Новодевичьего, где лучится маленькая и уютная могилка Олега Борисова, попасть на Ваганьково - неприятно. Лучше заплатить 20 - 30, ну, 40 рублей в конце концов, и спокойно прогуливаться по размеренным аллеям погоста, вдыхая суровое величие мраморных столпов. Зная, что у входа дежурит "скорая", что памятники строятся организованными рядами, как на государственном параде, что здесь - филиал Европы с двадцатисантиметровыми бордюрами возле оных, что за забором кто-то молится и о твоей душе, ибо ты есть человек.

А возле памятной плиты "виновника торжества" 8 свечей и цветы, будто принесенные невидимыми гномами.

И трава, лучащаяся теплом и спокойствием.

25 мая 2002 г.

...На Ваганькове - совсем по-другому. Ничего там  найти нельзя. Даже если знать, что ищешь. А если не знаешь - где оно, и вовсе заблудишься. Куда удобней просто бесцельно "бродить" и "глазеть" на красивые памятники.

Десять минут бессмысленной толкотни между колдобин и могил, лезущих одна на другую перекошенными кольями оград - и ты уже выворачиваешь карманы в поисках валидола. Плачет, болеет под ногами земля, души стонут - и ты это чувствуешь. Вот помятая урна, из-за  которой торчит колышек с надписью "К Владимиру Далю" (бог ты мой, еще бы он в мусорницу указывал! АУ, Владимир Ивановиииич!.. ты-который-сидит-в-помойке!)... вот распахнутый биотуалет, задристанный доверху, до крыши. Не преувеличиваю - г..вно практически висит на потолке (кто ж это нас..л-то так, а?).

...Ох, не найдем. А найдем, так надеремся. А не найдем, так цветы - Андрею Миронову. Или - Юрию Гуляеву, например.

Нашли. С трудом, но нашли. А там - целая гулянка.

Ждать, пока рассосется? Скоро закрытие.

А посреди праздношатающегося люда - пьяненький футболист Мостовой. Если не сказать, бухой вусмерть. Это перед тем, как он "Кубок LG" профунькать помог. И чемпионат в Японии -  соответственно. Мы с ним пили. Наливал уже кому попало, в самого не лезло: "За-здаровьиииииии-Ааалега-Ииииииваныча!......." Тьфу.

Ох, неужто Романцева? Нет, на имя тренера - Мост даже не отреагировал. Хорошо, хоть надоедал недолго.

...А свечка на могиле Олега Даля трещала и брызгала копотью. 

 30 сентября 2003 г.

...Я был там в сентябре. Еле заставил себя пойти. Заставлял - в июне, в августе. Откладывал. И надеялся, может быть, фотография простоит хотя бы полгода? Переснять бы, pro forma. 

На пинках загнал, за полчаса до закрытия. Помните, как это у Ольги Борисовны:

---

О могиле любимого человека
Надо забыть совсем!
Или лечь рядом с этой могилою
И забыть обо всем!
А посыпать эту могилу песочком,
И сажать в эту землю цветочки,
А потом идти в кино или в гости
С чувством выполненного долга - ужасно!
Неприемлемо для меня!

О.Эйхенбаум, 1981 г. (орфография сохранена)

---

Цветов я с собой не брал. Дарить их имеет смысл хотя бы тогда, пока человек жив. Мечтал принести Елизавете Алексеевне огромные бордовые георгины - чтобы посмотреть, станет ли она засовывать ноготок в их ноздреватые бутоны (глупость, конечно)... Надрал диких ромашек на углу армянского кладбища, споткнулся, порвал ботинок и вывалял брюки. Шел, отряхиваясь и чертыхаясь. "Хрен вам, ваганьковские цветошники, продающие одни и те же цветы по три раза, пока не завянут!" Не знаю, в тот момент казалось, что мелкие и упрямые "городские цветы" - как раз уместны в память о ЕА, как ничто другое. Гордые и неспросливые, как и она сама.

Потолкался у холмика Нины Высоцкой. Уйти? Побрел наобум - кривая ли, святая ли какая выведет. К ангелу я иду. К двум. Один - страшненький асбест-цементный уродец с ликом Богородицы, поневоле стерегущий чужой "гамлетов сон". А другой... еще 4 месяца тому назад он был живым ангелом в домашних тапочках. 

И я тоже видел эту маленькую плитку с надписью "ЛИЗА ДАЛЬ (19.08.1937 - 20.05.2003)". В которой пьяные ваганьковские граверы, скорее всего, по дури вколотили ошибку. Грубую, похабную плитку, до боли похожую на школьный стул, о которые девушки рвали чулки, а парни - сорочки. Маленькую, как белая мышка, кокетливо и трогательно жмущуюся к серой глыбе Олега.  Я не знаю, когда появился "памятник". Может, на 40 дней, а может - и на первый день рожденья "без именинницы". Слишком быстро. Под плитой - охапка пожухлых цветов и банка зацветшей воды.

А под памятниками как будто и вовсе пустота. Никакого холмика, разве что там, позади, возле безымянного камня-обломка - маленький бугорок, как раз размером с капсулу для праха. Знаете эту гранитную кубышку кирпичного цвета, без надписи, обколотую до потери всякого силуэта? Прямо на дорожке стоит.  Может, он и обозначает истинное местоположение олеговой могилы? И в это охотно верится.

Будете на Ваганьках - взгляните.

...Сфотографировать памятник Лизе - так рука и не поднялась. Страшно. Нет, не тот это был страх, не рациональный. Хотя Ваганьково - одно из криминогенных мест Москвы: и грабят там, и убивают. Просто причудилось-придумалось:  разверзнется бугорок за спиной, выплывет Ангел бестелесный, с серебряным шелестом выпрастывая из земли крылья с перышками-ножичками, да заверещит-забранится призвуком любимого голоса. "Ах ты, паразит!.. Кто же это тебя сюда пустил?!.." - так, как только она одна умела кричать.

...Рассыпав цветы над могилой, развернулся и поспешно ушел, будто убегая от кричащего Ангела-призрака.

 
Родился 25 мая 1941 в подмосковном Люблине в семье крупного железнодорожного инженера и учительницы. В 1959 поступил в Театральное училище им. М.Щепкина, став учеником Б.Бабочкина и Н.Анненкова.

Первая работа в кино – роль Алика Крамера в фильме режиссера А.Зархи Мой старший брат (1962) по повести Звездный билет В.Аксенова, где Даль сыграл героя 1960-х, юнца-интеллектуала из московской подворотни. Большинство героев Даля в ранний период творческой деятельности – его сверстники. Он присваивал им многие свои черты. Прежде всего, конечно, внешность худого, но очень изящного молодого человека, с ясными большими глазами, выразительной, своеобразной пластикой и удивительным, только ему присущим лукаво-нежным, немного грустным обаянием. В молодом Дале было и то, что никак не зависело от фактуры и внешних данных. Трепетность, поэтическая вдохновенность помогли актеру выразить время, проявляющееся в увлеченности искусством, тяготением к спорам и верой в жизнь.

В 1967 В.Мотыль предложил Далю роль Жени Колышкина в фильме Женя, Женечка и «катюша». «Это был тот редкостный случай, когда артист явился будто из воображения, уже сложившего персонаж в пластический набросок», – вспоминал позже режиссер киноленты. 21 августа 1967 состоялась премьера и вызвала большой интерес у зрителей. Тем не менее на широкий экран картина тогда не попала: было отпечатано минимальное количество копий, прокат был разрешен только в провинции.

Важный этап творческой судьбы О.Даля – исполнение роли Евгения Соболевского в фильме Н.Бирмана Хроника пикирующего бомбардировщика (1967). Благодаря созданному им образу умного и обаятельного парня, 27-летний Даль стал одним из самых популярных актеров советского кинематографа. Роль Кукольника и Солдата в Старой, старой сказке (реж. Н.Кошеверова, 1968) еще больше укрепила любовь зрителей. В том же году в театре «Современник» Даль играет Ваську Пепла (На дне М.Горького, реж. Г.Волчек), играет ярко и неожиданно. В воре Даль увидел человека. Васька Пепел в трактовке Даля – единый и стремительный порыв к счастью и красоте.

О.Даль продолжает работать в кинематографе. Он снимается в роли Шута в фильме Король Лир режиссера Г.Козинцева (1970). Этот персонаж был выстроен Далем из одних острых углов: голый череп, торчащие уши, ввалившиеся щеки. Трагические и мудрые глаза. Вместо шутовского наряда – ветхое рубище. Его задача не развлекать, а бередить раны.

В 1971 О.Даль снимается в картине режиссера Н.Кошеверовой Тень, исполняя сразу две роли: Ученого и его Тени. Ученый – добрый, милый неудачник в потертом бархатном костюмчике, вечный юноша, ждущий встречи со сказочно прекрасной любовью, с приключениями. Но вдруг приключение оборачивается раздвоением личности, и Тень-Даль мечется среди андресеновских декораций с длинными ломающимися пальцами, с лицом-маской, с дикими животными повадками. Партнерами О.Даля в этом фильме были А.Вертинская, Л.Гурченко, М.Неёлова, В.Этуш, Г.Вицин, А.Миронов.С 1974 в «Современнике» идут сразу четыре спектакля с участием О.Даля: Валентин и Валентина М.Рощина, Провинциальные анекдоты А.Вампилова, Из записок Лопатина К.Симонова, Принцесса и дровосек М.Микаэляна и Г.Волчек. С ним работают такие режиссеры как В.Фокин, И.Райхельгауз, Г.Волчек. А спектакль Принцесса и дровосек был первым опытом О.Даля-режиссера.

В 1975 А.Эфрос дает возможность осуществиться давней мечте Олега Даля, предлагая ему сняться в телеспектакле По страницам журнала Печорина. Еще будучи школьником, прочитав Героя нашего времени М.Лермонтова, Даль решил стать актером, чтобы когда-нибудь сыграть главного персонажа повести.

Встреча с А.Эфросом вновь вернула О.Даля в лоно театра. Он пришел в «Театр на Малой Бронной», где сыграл разные роли, в том числе Алексея Николаевича Беляева (Месяц в деревне И.Тургенева), который, словно ветер, врывался в неподвижность и томительность дома Ислаевых. В 1977 О.Даль снимается у А.Эфроса в фильме В четверг и больше никогда в роли Сергея. Последней их совместной работой стала картина Острова в океане (1978). «Он был душевно очень высокий человек. Очень жесткий, а за этой жесткостью – чрезвычайная тонкость и хрупкость», – говорил об актере А. Эфрос.

Выход на экран Отпуска в сентябре (по пьесе А.Вампилова Утиная охота, реж. В.Мельников, 1979) стал значительным событием в творчестве Даля. На Зилове-Дале лежала печать высокой одаренности. Он мог бы писать чудесные стихи, сочинять песни. Но с первых секунд появления на экране он знал, что погибнет. В самом ритуале утиной охоты, в ее ожидании улавливалось что-то судорожное, нелепое, как нелеп этот отсчет уже не дней, не часов, – минут.

11 ноября 1980 Даль был зачислен в труппу «Малого театра», где ему лишь единожды (31 декабря 1980) довелось сыграть роль Алекса (Берег Ю.Бондарева, реж. В.Андреев). Последней работой в кино стала роль Виктора Свиридова в фильме Незваный друг режиссера Л.Марягина (1981).

Олег Даль обычно сам продумывал задачу роли, ее рисунок, фантазировал, импровизировал. К репетициям, а особенно к спектаклям Даль готовился как хирург, от которого зависел исход сложнейшей операции. С ним любили работать актеры и режиссеры. Его душевный, психофизический аппарат при создании образов был тонким, ювелирным инструментом. Чрезвычайно пластичный и внутренне очень подвижный, Даль мог в одном спектакле или фильме играть в абсолютно разных ритмах.

Обычное состояние почти всех героев Даля – неприкаянность. Они не могут найти себя в окружающем мире, а главное, найти себя в себе. Им свойственно созерцание и самоуглубление.

Во всех ролях Даль был доверчив и распахнут, обладал особым, трагическим восприятием мира. О смерти начал думать очень рано, он как-будто предчувствовал ее. Уход из жизни во многом определял саму его жизнь. Из дневника: «Изо всех оставшихся сил стараться сказать все, о чем думал и думаю. Главное – сделать!!!». Он боялся не успеть сказать, сделать… Всегда находился в поиске.

Даль замечательно читал стихи, чуть «оттягивая» звук, вдумчиво проживая, а не декламируя его. В Олеге Дале угадывалась и затаенная нежность, и недовольство собой, и душевная незащищенность. Он знал, что такое глубокая печаль и глубокий звук. Он падал в них как в глубокий колодец. Отсюда его неповторимость и единственность.

Он не имел званий и наград. Не был лауреатом. Он был Артистом.

Олег Даль умер 3 марта 1981 в Киеве.

Литературное наследие О.Даля: Письма. М.: Вагант, 1991;

Воспоминания. Материалы из архива. М.: Артист. Режиссер. Театр, 1992;

Дневники. Письма. Воспоминания. М.: Центр-полиграф, 1998;

Говорю то, что думаю… М.: Вагант, 2001.

ФИЛЬМОГРАФИЯ
Мой младший брат (1962); Человек, который сомневается (1963); Первый троллейбус (1963); От семи до двенадцати (1965); Строится мост (1965), Женя, Женечка и «Катюша»(1967); Хроника пикирующего бомбардировщика (1967); Старая, старая сказка (1968); Король Лир (1970); Тень (1971); Земля Санникова (1972); Плохой хороший человек (1973); Пожар во флигеле (1973); Чацкий – это я! (1974), Звезда пленительного счастья (1975); Не может быть! (1975); Горожане (1975); Вариант «Омега» (1975); Обыкновенная Арктика (1976); Как Иванушка-дурачок за чудом ходил (1977); В четверг и больше никогда (1977); Личное счастье (1977); Золотая мина (1978); Расписание на послезавтра (1978); Отпуск в сентябре (1979); Клуб самоубийц, или приключения титулованной особы (Приключения принца Флоризеля) (1979); Мы смерти смотрели в лицо (1980); Незваный друг (1981).

Олег Даль открывает проблему

К 65-летию со дня рождения (25 мая 1941-го)

и 25-летию со дня смерти (3 марта 1981-го) Олега Даля

КРАТКАЯ ПРЕДЫСТОРИЯ

Когда в 1978 г. где-то на окраине Ленинграда мне удалось посмотреть фильм А.Эфроса “В четверг и больше никогда” с Олегом Далем в главной роли, я впервые захотела написать о фильме — именно об этом фильме и о персонаже, которого играет Даль. Я увидела гениальное воплощение замысла и выдающуюся актерскую работу. Увы, я не осуществила тогда своего намерения. Но когда я через много лет прочитала Дневник Даля и узнала, насколько важна для него была эта роль, какое большое значение он придавал фильму, негативно воспринятому как идеологами “застоя”, так и большинством кинематографистов, желание написать о своем восприятии этой киноработы огромной значимости вернулось с новой силой. Закончив наконец первую редакцию статьи, я отдала ее на суд Елизавете Даль, вдове Олега Даля. Ее реакция была весьма эмоциональной. Вот что она мне сказала: “Вам удалось выразить то, что я сама не смогла бы сформулировать, но с чем полностью согласна. Я очень хочу, чтобы эта работа была напечатана и нашла своего читателя”. С таким благословением я отдала статью в журнал “Искусство кино”, но там сразу, еще не прочитав текста, поинтересовались, зачем я написала “рецензию на старый фильм”. Вот такова реакция “специалистов” на этот фильм в наши дни. Недавно Елизавета Даль покинула этот мир, так и не увидев данный текст опубликованным. Стремление осуществить ее пожелание и всё возрастающая актуальность проблемы, так остро и страшно показанной Далем, побудили меня, к очередной двойной годовщине Олега Даля, сделать вторую попытку опубликовать эту статью. Я обратилась в имеющий широкую читательскую аудиторию международный журнал “Крещатик”, название которого имеет “привязку” к судьбе Даля: ведь последний свой день он провел в Киеве, именно там остановилось его сердце.

Олег Даль открывает проблему


В кинофильме Анатолия Эфроса “В четверг и больше никогда” Олег Даль показывает нового героя нашего времени. Он сам, что так редко случалось, был доволен этой работой и считал ее принципиально важной не только в своем творчестве, но и в более широком смысле. Вот что он записал в своем Дневнике 17 января 1978 г. “Такие фильмы делают талантливым мир ... Я сделал то, что хотел, и открыл проблему”. Да, эта важнейшая тема общечеловеческого масштаба была ему по плечу, и он в этой работе сумел сделать то, что хотел. Эта роль в определенном смысле стала его завещанием, которое нам еще предстоит осмыслить.

Те тенденции, которые только намечались в далевское время, в другую, “застойную”, эпоху — до Чернобыля, клонирования и терроризма в мировом масштабе, те семена, которые только созревали, — всё это проявилось в полной мере и дало свои злокачественные плоды уже в наши дни. Андрей Битов, автор киноповести и сценария, режиссер фильма Анатолий Эфрос и Олег Даль, воплотивший на экране нового героя, сумели предвидеть и показать то страшное, что надвигается на отдельную личность, на страну в целом и на всё человечество. В кинофильме “В четверг и больше никогда” поставлен диагноз, показана та смертельно опасная болезнь, которая разъедает общество через разрушение экологии души. Этот фильм — предупреждение, сигнал “SOS” — всем, кто способен увидеть, понять и сделать выводы.

Между тем как раз эту роль Даля и в целом картину А.Эфроса не приняли в кинематографических кругах. Но это парадокс только на первый взгляд. Многие чиновники от культуры и даже коллеги Эфроса и Даля почувствовали исходящую от этого фильма опасность лично для себя, а методом борьбы избрали сначала отрицание, а потом замалчивание. Олег Даль отмечает в Дневнике реакцию “деятелей культуры” на эту работу: “...раздражение, граничащее с ненавистью”. При обсуждении картины на “Мосфильме”” отрицалась сама возможность существования у нас такого характера и типажа, как Сергей в исполнении Даля. В этом персонаже “критики” или не узнали себя, или, наоборот, узнали слишком хорошо.

Вдова Олега Даля, Елизавета Алексеевна, присутствовавшая на съемках фильма в Приокском заповеднике, рассказывала, как четко была организована Эфросом деятельность киногруппы, как замечательно слаженно и вдохновенно работал весь творческий коллектив. Картина была снята в рекордно короткие сроки, сэкономлена дефицитная кинопленка — и при этом получилось выдающееся произведение искусства. Вот как, оказывается, можно снимать кино: работать быстро, экономно и при этом создавать шедевры. Какой же это был укор для тех, кто в киноэкспедициях весьма вольготно проводил время, не считая государственных средств! Сам факт, что кинофильм “В четверг и больше никогда”, снятый в 1978 году и долгое время недоступный для широкого зрителя как “фильм ограниченного проката”, до последнего времени не был записан на лицензионную видеокассету, о многом говорит. Неужели и до сих пор эта картина является “неприкасаемой” для кинематографического начальства? За последние годы ее лишь несколько раз показали по телевидению. А ведь фильм этот и сейчас в высшей степени современен и актуален. Это фильм о нашем времени и о грядущем. Об этой кинокартине, надо надеяться, еще будут написаны специальные работы. Задача этой небольшой статьи — показать, как Олег Даль открывает самую острую проблему наших дней.

Сценарий в ряде важных деталей отличается от киноповести, и сделано это с целью максимально проявить основную идею картины: как человек со злокачественной болезнью души губит зависящую от него природу, губит любовь. Впервые в советском, а может быть, и в мировом кино было показано такое переплетение экологии природы и экологии души, и показано с потрясающей силой. Тема эта была чрезвычайно важна для Олега Даля. Однажды в разговоре он сформулировал это так: “...стойкость нужна. Но главное — сохранить любовь, потому что без этого ничего не будет”. В этих словах его кредо.

Символично само название фильма. Вместо лаконичного “Заповедника” появилось длинное и странное, на первый взгляд, название: “В четверг и больше никогда”. Но каждое слово здесь на своем месте и проясняет замысел создателей картины. Основное действие фильма, по сценарию, происходит именно в четверг, когда главный герой, Сергей, приезжает в Заповедник. Название подчеркивает, что случившееся в этот день и неповторимо, и непоправимо. Это произошло именно в четверг и больше не произойдет никогда. Никогда уже ничего в этой истории не сможет герой изменить, исправить, сделать так, чтобы этого не было. Это случилось по его вине, именно в четверг. Но так хочется, чтобы этого не было! В первых кадрах фильма, в среду, герой стоит на балконе, и там же стоит он в последнем кадре, в пятницу, словно и не было этого рокового четверга, а после среды наступила пятница, будто этот судьбоносный четверг и все обитатели Заповедника ему только приснились. Но настроение у него уже совсем другое…

Герой Даля, Сергей, живет в Москве, он врач, занимается перспективной темой. В Заповедник этот столичный житель приезжает на один день, навестить мать, как он говорит окружающим, но в действительности, чтобы разрешить ситуацию с девушкой, которая ждет от него ребенка. Сергей вырос в этом Заповеднике и все здесь должно быть ему родным. Тут живут и работают его мать, Екатерина Андреевна (Любовь Добржанская), и отчим Иван Модестович (Иннокентий Смоктуновский), который вырастил его и любит, как родного сына.

Олег Даль так показывает своего героя, что не только “открывает”, но и заостряет проблему. Актер пристально изучает, исследует его, как будто разглядывает в микроскоп все уголки его души, своей игрой выявляет то, что в киноповести “Заповедник” не столь очевидно в характере персонажа. Этой цели служат и блестящие далевские импровизации. Так, в фильм был включен эпизод, когда Сергей — Даль на берегу рассказывает лодочнику историю с глубоким подтекстом — о змее, которая спасает человека, а потом, в ответ на предательство, плюет ему в лицо. Эта тема: спасительная роль природы и человеческая жестокость — проходит через весь фильм. Здесь со всей очевидностью показано, как зависима от человека природа, как брошенный в нее камень может нарушить хрупкое экологическое равновесие.

Таким камнем, запущенным в зеркальный пруд и нарушившим сложившуюся экосистему, оказался главный герой фильма, Сергей. В этом персонаже, в исполнении Олега Даля, есть нечто от западного супермена-интеллектуала: он умен, талантлив, красив, пользуется успехом у женщин, у него престижная интересная работа и “престижная” красивая невеста. Сергей кажется самодостаточным: у него вроде бы есть всё, что нужно для счастья. Но он отнюдь не счастлив, душа его скована цинизмом и разъедена пресыщенностью. Он оторван от своих корней, не любит ни невесту свою, ни влюбленную в него девушку Варю (Вера Глаголева). Кажется, что он вообще не способен любить, и все-таки есть один человек, которого он по-настоящему любит, — это его мать. С ней он может быть даже нежным и от избытка чувств говорит: “Лучше всех у меня мама. Ах, какая замечательная мама!”.

Две женщины — старая и юная, Екатерина Андреевна и Варя, для которых дорог Сергей, близки к природе, и интуиция подсказывает им, что он приедет именно в четверг: обе видят об этом сон. Что же делает их столь долгожданный обожаемый человек, как отвечает на их чувства, на красоту окружающей его родной заповедной природы?

Выросший в Заповеднике, Сергей только однажды за этот день будто сливается с природным миром — но в роли хищника, выслеживающего и убивающего свою жертву. Он не может побороть искушение почувствовать азарт охоты и, обманув доверие директора Заповедника, убивает косулю. Как Сергей — Даль пластичен и грациозен, когда выслеживает добычу! Он, с ружьем в руке, будто исполняет какой-то ритуальный танец, и сопровождающая эту сцену музыка Шостаковича подчеркивает состояние души героя. Но его слияние с природой иллюзорно, на самом деле он глубоко враждебен ей, потому что ведет себя как браконьер, нарушающий закон, прежде всего нравственный закон. Так долго и пристально актер, перевоплощаясь в своего героя, смотрит прямо в глаза умирающему животному, с каким-то болезненным любопытством наблюдает агонию существа, у которого отнял жизнь. “Куда это я ей попал? — спрашивает он. — В брюхо? Интересно...” Подбежавший директор в гневе бросается на него и кричит: “Ах ты гад! Подумай, какой негодяй! Прохвост!”. Вскоре выясняется, что это была ручная косуля, которую лечила мать Сергея. И Екатерина Андреевна в сердцах бросает сыну горький упрек, а когда тот не признается в содеянном, констатирует: “Ты убил. Тебя судить надо”. Мать Сергея — для всех моральный авторитет, она выхаживает больных и осиротевших животных, и поэтому сотрудники Заповедника закрывают глаза на преступление ее сына и гостя, и директор Заповедника берет вину на себя. А из ручной косули делают шашлык, который “не лезет в горло” никому, кроме главного героя и фотографа, абсолютно чуждого природе “командированного” человека.

А герой не понимает, из-за чего весь этот сыр-бор, да и вообще, по его мнению, ему можно то, чего нельзя другим, для него вроде бы и закон не писан. Он действительно гость, чужой человек в родном для него Заповеднике, но ведет себя даже не как гость, а как варвар, завоеватель, разрушающий всё вокруг. В столичном городе, где люди отчуждены друг от друга, герой чувствует себя на высоте: он многого добился в жизни и, казалось бы, достоин уважения. Но это только видимость. Олег Даль мастерски разоблачает своего героя, и перед зрителем предстает слабая незрелая личность с подростковым поведением, истерическими и агрессивными реакциями. И настоящая сущность персонажа раскрывается именно в Заповеднике, на лоне природы, которая проявляет то, что он хотел бы скрыть, снимает внешний пласт цивилизации и обнажает истинные качества его натуры. Запутавшись в “амурных делах”, герой трусит, не хочет и не может взять на себя ответственность. Он пытается скрыть от матери свои отношения с Варей и лишь случайно проговаривается ей, что та ждет от него ребенка. При необходимости принять решение Сергей чувствует себя загнанным в угол, грубит Варе (которая поняла, что он ее не любит) и даже замахивается на нее. Он мечется, бежит сломя голову куда-то к линии горизонта, в истерике вопрошает: “Может, наложить на себя руки?”, потом с жутковатой, далевской, иронией добавляет: “Ружье в этой пьесе стреляло...”

Герой Даля демонстративным пренебрежением и насмешками отвечает на искреннюю привязанность отчима, он губит ручную косулю, которую лечила его мать, ломает первую любовь чистой и тонкой натуры, юной девушки, которая так открыта, доверчива и грациозна, что напоминает лань. В какой-то момент даже кажется, что она и есть та прирученная косуля, которая со скорбным удивлением смотрит на погубившего ее человека.

Екатерина Андреевна, умная и мудрая женщина, больше жизни любит единственного сына, но в этот его приезд видит в нем такие проявления, которые глубоко ее ранят. Мать говорит ему: “Это раньше я могла тебя наказать за вранье. А теперь чего же ты боишься?”… “Как я ждала тебя! Лучше бы ты не приезжал!” А Сергей как будто нарочно делает всё, чтобы больное сердце матери не выдержало. Когда Екатерина Андреевна делится с ним опасением, что Варя взяла яд, сын не разделяет ее беспокойства и со смехом говорит: “Ничего с твоей Варей не будет”. И когда мать умирает на лугу, у реки, около нее оказывается не сын (который в этот момент с наслаждением парится в бане и хохочет), а Варя, и Екатерина Андреевна говорит ей: “А ты настоящая!”. Появившийся наконец Сергей, будучи врачом, уже не в силах спасти мать. И герой Даля в отчаянии кричит и хватается за голову. Вот какова реальность, созданная им самим всего за один день! Он разрушает жизнь и гармонию, а “создает” смерть и хаос. Он сам погубил свою мать, единственного человека, которого любил. И это для него самое страшное наказание.

Сергей умен и может быть самокритичным. Когда мать в этот же день рассказала сыну о его дедушке, который был “большой оригинал и негодяй”, герой с усмешкой констатирует: “Внук своего деда”. А в страшный момент истины, после смерти матери, он окончательно понимает, на что, оказывается, он способен, и с горечью вопрошает свою собаку, которая бросается за хозяином: “Куда ж ты бежишь?.. К кому ты бежишь, глупая?..”

В отчаянии, не видя для себя выхода, герой несколько раз призывает то Бога, то чёрта, но эти духовные реалии для него лишь эмоции, фигуры речи. Разомлев в парилке, он произносит нараспев “стихи”, как он это называет, из Апокалипсиса (3:14): “И ангелу Лаодикийской церкви напиши…” и ни холоден он, ни горяч… Это место из Откровения Иоанна Богослова очень важно для понимания того, что хотели сказать зрителю создатели фильма, поэтому представляется целесообразным процитировать его: “Знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден или горяч!” (3:15) “Но как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих”. (3:16) “Ибо ты говоришь: “я богат, разбогател и ни в чем не имею нужды”; а не знаешь, что ты несчастен и жалок, и нищ и слеп и наг”. (3:17) Именно теплохладность, иначе говоря, равнодушие, ведет героя к цинизму и безответственности.

Герой Даля уезжает, сделав то, что он сделал, а обитатели Заповедника остаются залечивать раны, как-то восстанавливать жизнь. На берегу реки, под деревом, появился холмик: это могила самого дорогого для Сергея существа — матери, которая воплощала в себе гармонию природы и связывала его с истоками, и которую он сам погубил. И вот он остался один, в холодном и равнодушном к нему мире. Но он пережил потрясение, способен на раскаяние — и в этом кроется некоторая надежда, что не всё для него потеряно, что душа его еще способна к возрождению через страдание…

Между Печориным и Сергеем, этими двумя героями нашего времени, несмотря на разделяющие их почти полтора столетия, много общего: принадлежность к элите общества, осознание своей избранности, рефлексия, неудовлетворенность и пресыщенность, цинизм и эгоцентрические поступки, имеющие разрушительные последствия. Но в отличие от Печорина и некоторых других героев Даля — Васьки Пепла, Ивана Лаевского, Виктора Зилова — людей “лишних”, неудовлетворенных своим положением и невостребованных своим временем, Сергей таковым себя не чувствует и таковым не является. Он занимается интересной и престижной работой, он востребован и может полностью реализовать свои таланты и возможности. Именно поэтому такой персонаж и сложнее, и страшнее: ведь внешне вполне благополучный герой, этакий супермен, образец для подражания, почему-то губит и собственную душу, и жизнь вокруг себя. Почему? Во имя чего? В чем причина появления такой личности? Ответ на эти вопросы можно найти в несуществующей для героя системе ценностей, к которой он, однако, неосознанно причастен. Причина такого омертвления души — в своеволии человека, поставившего себя на место Бога и отринувшего вечные духовные законы. А своеволие приводит к вседозволенности. В наше время это страшное явление вышло на качественно новый уровень и стало угрожать существованию всей планеты; и метастазы злокачественной духовной болезни распространяются всё шире. Фильм “В четверг и больше никогда” со всей остротой ставит эту проблему и подает сигнал бедствия, который до сих пор не был как следует услышан. Но может быть, еще не поздно...

Олег Даль предвидел эти опасные тенденции и поэтому констатировал, что “открыл проблему”. С потрясающей достоверностью сыграв своего героя, он показал, как это страшно, когда судьба людей, природы и всей планеты зависит от своевольных и незрелых личностей, и как важно “сохранить любовь, потому что без этого ничего не будет”. Если мы, наконец, усвоим это — будем жить, как подобает разумным существам, созданным по образу и подобию Творца. В кинофильме “В четверг и больше никогда” показано, что нас ожидает, если мы проигнорируем эту проблему, стоящую перед каждой личностью, перед человечеством.

Смотришь с небес....

Женя, Женечка....

На холсте пейзаж намалеван,
Кровь струится в поддельной реке,
Под раскрашенным деревом клоун
Одиноко мелькнул вдалеке.
Олег Даль
Бледность губ твоих. Пыль декораций.
Вспышка выстрела. Крик – и в ответ
На стене ухмыльнулся портрет…
Олег Даль

Одинокая душа!

Среда, 10 Мая 2006 г. 11:32 (ссылка)

Oleg Dal'

Четверг, 11 Мая 2006 г. 09:15 (ссылка)

Стихотворение О. Даля, посвящённое Высоцкому:

Четверг, 11 Мая 2006 г. 11:19 (ссылка)

Далёнок! начало 60-ых

— ВАШ брак с Далем, кажется, длился недолго. А как всё начиналось? Вы снимались в одной картине?

— Мы действительно с ним снимались — в «Первом троллейбусе». Но познакомились раньше. «Современник» посылал нас, «старичков», на дипломные спектакли в театральные вузы, и мы потом докладывали, что было интересного, на кого из начинающих актеров обратить внимание. И в очередной из наших походов в Щепкинское училище (я пошла тогда с Валентином Никулиным) мы увидели Олега Даля и порекомендовали его для просмотра. Я подготовила с ним два отрывка из спектаклей нашего репертуара — «Третье желание» и «Голый король». Так что с самого начала я работала с ним как педагог, я и по возрасту была старше на семь лет. А потом мы были партнерами по многим спектаклям. В спектакле «На дне» он играл Ваську Пепла, я — Василису. Играл он великолепно! Был очень одаренный человек и прекрасный партнер по сцене. Он столько мог бы еще сыграть! Хотя для своей короткой жизни тоже успел немало.
«Двенадцатая ночь»: О. Даль, Н. Дорошина, В. Никулин
 

Олег Даль

Последствия урагана летом 1998 года

Даль Олег Иванович кадр из фильма “Старая, старая сказка” 1968 год

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Даль Олег Иванович кадр из фильма “Женя, Женечка и “катюша” 1967 год

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Я совершенно потух, - продолжает вспоминать режиссер. Мне говорят: Володя, ты разве не заметил, что Даль «под балдой»? Я подошел к Олегу и сказал: «Ты был не в форме, давай назначим вторую пробу, имей в виду, в таком виде тебя на роль никто не утвердит». Он приезжает еще в более сильном подпитии. Я понял, что Олег находился в тяжелом запое. Отдавая должное его таланту, я назначил третью пробу. У Даля тогда не ладилась семейная жизнь. Его второй брак с актрисой «Современника» Татьяной Лавровой продлился всего полгода. Как ни странно, подействовала в полной мере на него директор картины. Она по-матерински высказала ему: «Олег, ты хороший парень, но ты ушел из «Современника» после очередного скандала, расстался с одной женой, с другой, ты хочешь совсем пропасть?» Как ни удивительно, но увещевания подействовали. На третью пробу Даль приехал в моднейшем вельветовом пиджаке вишневого цвета. С ходу прочитал отрывок, все ахнули - Олег сразу схватил характер своего героя, хотя Даль по жизни был ироничным, замкнутым человеком, а его герой Женя Колышкин открытый и простодушный. В роли инфантильного ракетчика он просто парил, - замечает Мотыль. - Я взял Олега в картину, но предупредил: «Забудь, что задумана эксцентрическая комедия. Все надо делать всерьез. Строго по Станиславскому: «Ощущение жанра должно возникать в зрительном зале, но только не у актеров». Далю в то время не было еще и двадцати пяти. Слушая режиссера, он был немногословен, в его ответах чувствовалась снисходительная нотка: «Роль неплохая. Ну ладно, попробую». Он все переводил на свое внутреннее мироощущение. Самолюбивый Даль был уверен, что ему подвластна любая роль.
За время работы над картиной съемочная группа пережила два срыва Олега. Я был вынужден ставить его спиной к камере, - говорит режиссер, - от выпитого накануне у него было отекшее лицо и мутные глаза. Он же умудрялся при этом еще и шутить, и насмехаться над напарником Кокшеновым. Олег пускал реплики, которые напрочь сбивали Мишу с толку. Звукооператор, интеллигентная женщина, выскакивала с красными ушами и просила: «Ну, пожалуйста, попросите Даля не выражаться!»
Зимой Олег снова выпал в осадок. Как раз нужно было снимать его отсидку на гауптвахте, коронный кусок с потрясающими диалогами, написанными Булатом Окуджавой. Но в гостинице, где жила съемочная группа, грянул жуткий скандал. Даль, будучи под мухой, оскорбил дежурную по этажу. Она не давала ему ключи от номера, а ему срочно нужно было туда попасть. Даль сорвался, обматерил ее, она вызвала наряд милиции. «Олега взяли. Скоропалительный суд припаял ему пятнадцать суток, - рассказывает Мотыль. - Я еду к начальнику милиции, хлопочу за него. Но мне объясняют, что ничего не могут сделать: пока мы будем ходатайствовать перед вышестоящим судом, пройдет больше месяца. Я договорился, что под стражей его будут доставлять к нам на съемочную площадку. Зима заканчивалась, а у нас по сценарию она была в самом разгаре. Кутузка, в которую попал Олег, была для нас даром судьбы, ведь достать водку под конвоем было невозможно. Переживший шок от суда, артист внутренне перестроился, более покладистого и понятливого Даля, как в тот период, я не припомню. Когда он сидел после пьянки на губе - ему нужного самочувствия не нужно было занимать. Оно уже было. Это оказались лучшие куски в картине».

Позже Мотыль позовет Олега Даля в «Звезде пленительного счастья» сыграть благородного офицера. «Он тогда уже был очень мрачен и совсем немногословен, - говорит режиссер. - Мы встретились просто как знакомые, как сотрудники, никаких чувств, эмоций, воспоминаний не было. Я знал, что он был в полной завязке».
Интеллигентному, хилому и сутулому Олегу Далю должен был противостоять этакий деревенский крепыш. Миша Кокшенов стал для режиссера просто находкой. Мотыль увидел выпускника Щукинского училища и тут же расплылся в улыбке: именно таким вот рыжим, большим они с Окуджавой и выписали в сценарии Захара Косых. Миша предстал перед режиссером в полном соответствии с внешними и внутренними признаками. «Олег весил 69 килограммов, я 102, - вспоминает Михаил Кокшенов. - Мне никак не могли подобрать форму, костюмерам пришлось перешивать гимнастерку, расставлять галифе, на шапке у меня не сходились завязки». «Ну ты, будка!» - нередко в шутку кричал ему Даль на съемочной площадке. «Мы с Олегом во время съемок стали настоящими друзьями, - рассказывает Михаил. - Я отправлялся качаться в спортзал, он шел со мной за компанию. Сидел и просто смотрел. Напротив гостиницы была диетическая столовая.

С бодуна мы неизменно шествовали туда есть манную кашу с вареньем. В военной форме шатались по городу, представлялись матросами - Олег юнгой, я боцманом. Даль говорил исключительно на французском, такие сцены разыгрывали! Нередко мы отправлялись на рынок. Торговцы жалели служивых, наливали молодого молдавского вина, совали нам связки воблы. Мотыль предупреждал: «Увидите желтую ракету - чтобы мигом были на съемочной площадке!». От вояжа по рынку у нас искры сыпались из глаз, ракета мерещилась ежеминутно». Парочка Даль - Кокшенов доводила своими хохмами всю группу до колик. Ездили актеры на съемки на американском «Виллисе». Из открытой машины были видны автоматы, военная форма ребят. Город Калининград, где снимали картину, был режимным. Поймавшие кураж актеры патрулю на вопрос: кто такие? - могли, вытянувшись, отрапортовать: «Отдельная часть железнодорожного флота» или «Морская кавалерия». Им говорили: «пройдемте», а им того и надо было. Однажды из притормозившей машины спрыгивает в гимнастерке Олег расхристанный, без ремня, и бежит через площадь к забору. Кокшенов тут же выскакивает вслед с автоматом, стреляет в воздух и кричит: «Стой! Убью, гад!» Никто не ожидал, что ловить бандита кинутся и мирные граждане. Кончилось тем, что Далю чуть все ребра не переломали. Когда стали озвучивать картину, Миша все говорил Мотылю: «Владимир Яковлевич, что это я все кричу и кричу? Как-то однообразно получается». Режиссер парировал: «Ты таким однообразным и должен быть». Высокая, громкая тональность Захару Косых была задана не случайно. Надо отдать должное таланту молодого актера. Михаил был отчасти редактором своей роли. Он любил ходить в самые затрапезные пивнушки и слушать народную речь. Целый ряд этих пьяных словечек он вставил в речь своего героя. Позже Михаил Кокшенов рассказывал Мотылю, что часто в житейских ситуациях он пользовался закрепившимся за ним имиджем этакого жлоба и одновременно простолюдина.
Мало кто знает, что в фильме «Женя, Женечка и «катюша» дебютировал известный ныне артист Владимир Ильин. Пацаном он появлялся в сцене со своим отцом - полноватым, усатым командиром. «Отец Владимира Адольф Ильин рассказал на съемках удивительную историю, - улыбается режиссер. - Он знал немного немецкий язык и во время войны, когда поймали языка, однажды выступил в качестве переводчика. Начал Ильин допрашивать немца, и вдруг оба рассмеялись. Никто ничего понять не может. Оказывается, имя русского переводчика было Адольф, а пойманного фрица - Иосиф». Сыграл маленькую роль в фильме Мотыля и Марк Бернес. Его прельстила эта роль, потому что он должен был играть полковника, «похожего на Марка Бернеса из Одессы». Немцы у Мотыля в фильме были настоящие. Фрицев в картине играли студенты Ленинградского университета из ГДР.
Фильм «Женя, Женечка и «катюша» весь построен на реальных фактах. Даже история, когда советский солдат попал с посылкой к немцам, - подлинная. Заметка о том, как заблудившийся вояка, выпив с врагами под Новый год шнапса, был перекинут из вражеской траншеи на нейтральную полосу и благополучно добрался до своих, была опубликована в одной из фронтовых газет. В отличие от Жени Колышкина он скрыл, что был у немцев, это открылось только к концу войны.

А сцена на Балтике, где Земляникина и Колышкин разминулись в трех шагах, так и не встретившись, пришла к режиссеру из воспоминаний детства. «Это отзвук семейной трагедии, - морщит лоб Владимир Яковлевич. - Мой отец был арестован; когда он находился на пересылке в Медвежьегорске, перед отправкой на Соловки, мать со мной, трехлетним, на руках пробралась на лесосплав, чтобы с ним встретиться. Мы уезжали, отец понимал, что видит жену и сына в последний раз. Ему не разрешили проводить нас на вокзал. Пять километров до поезда мама несла меня на руках, отдыхала, снова шла. По дороге нас подхватила легковушка, до станции мы добрались раньше, чем планировали, зашли в вагон, сели на лавку, и мама разрыдалась. Позже из письма выяснилось, что отец таки вырвался и примчался на вокзал. Прибежал на станцию за несколько минут до отхода поезда, но не зная, в каком мы вагоне, он бегал вдоль состава и кричал. А мать плакала и не слышала его крик».
Мотыля часто спрашивают, зачем он убил Женечку Земляникину, а потом и Верещагина в «Белом солнце пустыни». Выньте мысленно гибель Петрухи и Гюльчатай, - горячится Владимир Яковлевич, - и Абдулла предстанет неким национально-освободительным героем. Убийство, в плане борьбы добра и зла, ставит все на свои места». Впрочем, гибель связистки была неожиданной для самого Мотыля, не знал о печальной концовке и Булат Окуджава. Идея финала пришла прямо на съемках. «Я хотел показать уродства войны», - объясняет Мотыль. Высокие армейские чины из Главного политуправления Советской Армии обещали «стереть создателей этой стряпни в порошок». Картина попала на широкий экран лишь благодаря морякам Балтийского и Северного флотов. Мотыль не мог смириться с тем, что его детище положили на полку. Захватив лишнюю копию фильма, он отправился в Североморск. «Я знал, что моряки повсеместно пели песни Булата Окуджавы, - вспоминает Владимир Яковлевич. - Не могли они не оценить нашего совместного сценария». В Мурманске и на Балтике фильм приняли «на ура», и везде режиссер просил адмиралов написать официальный отзыв о картине. Собрав целую пачку таких рецензий, Мотыль дал телеграмму премьер-министру Косыгину из трехсот слов. Не надеясь получить ответ, режиссер укатил на юг читать лекции. Вдруг в Гагры на его имя до востребования пришла телеграмма, в которой сообщалось, что вопрос рассмотрен и надо обратиться к председателю Государственного комитета по кинематографии. Неожиданно и из Главного политуправления пришла помощь картине. Замещающий начальника-мракобеса контр-адмирал после просмотра картины, выслушав критические замечания присутствующих генералов, полковников, подполковников, заявил: «Так мы уничтожим всякое искусство... Фильм хороший! Надо показывать». Так были пущены в прокат триста копий картины.

Судьба артистов, сыгравших в фильме, во многом оказалась трагичной. 39-летний Олег Даль в пьяном угаре умер от сердечного приступа. Его нашли мертвым в гостиничном номере в Киеве, рядом стояла пустая бутылка из-под водки. Артист пил по-черному, наплевав на вшитую «торпеду». В результате поднялось высокое давление, сосуды не выдержали... Галина Фигловская все годы после фильма сильно болела, Павел Морозенко, сыгравший безнадежно влюбленного в Женечку красавца Лешку Зырянова, в расцвете сил утонул. «Я не снимаю чистых комедий, потому что вся наша жизнь трагикомична», - говорит Мотыль. И видит Бог, он прав.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Когда вместе с Булатом Окуджавой я закончил сценарий военной трагикомедии, кандидата на главную роль в памяти не нашлось. Вспомнил лишь, что на Кюхлю мне рекомендовали незнакомого молодого артиста из «Современника» – худого, длинноногого, интеллигентного. Качества эти перекочевали к задуманному герою «Жени, Женечки и «катюши», неосознанно восполняя часть потери, которую мне принесла выношенная годами и неосуществленная постановка по мотивам тыняновского романа. Приступив к новой работе, я отправился по следам не пригодившихся для «Кюхли» рекомендаций. Даль оказался первым. И единственным.
В то время подзабылся уже его кинодебют в фильме «Мой младший брат». Я не видел его ни в одной театральной работе. Но решение снимать его, только его, принял сразу и больше никого не искал, если не брать в расчет два-три предложения ассистентов, к которым относился без интереса, соблюдая лишь профессиональную вежливость. Первая же встреча с Олегом обнаружила, что передо мною личность незаурядная, что сущность личности артиста совпадает с тем, что необходимо задуманному образу. Это был тот редкостный случай, когда артист явился будто из воображения, уже сложившего персонаж в пластический набросок.
Позже все будет гораздо сложнее, но тогда мне казалось, что съемку можно назначить хоть завтра. К тому же выяснилось, что Даль уже не работает в театре, уволился и может целиком посвятить себя кино. На нем был вызывающе броский вишневый вельветовый пиджак, по тем временам экстравагантная, модная редкость. Ему не было еще двадцати пяти, но, в отличие от своих сверстников-коллег, с которыми я встречался и которые очень старались понравиться режиссеру, Олег держался с большим достоинством, будто и не был заинтересован в работе, будто и без нас засыпан предложениями. Он внимательно слушал, на вопросы отвечал кратко, обдумывая свои слова, за которыми угадывался снисходительный подтекст: «Роль вроде бы неплохая. Если сойдемся в позициях, может быть, и соглашусь».
Помните монокль Булгакова, которыми тот пользовался, лишь когда дела его шли скверно? Или Есенина, небрежно достающего дорогую сигару, которая куплена на последние деньги, чтобы пойти к редактору-издателю и усесться, небрежно развалясь?Много позже узнал я, что дела у артиста были никудышные, что он вынужден был уйти из театра после очередного скандала и нигде не мог устроиться. И в личной жизни все шло наперекосяк. Сюрпризы начались с первой кинопробы. Артист был не в форме. Пришлось назначить повторную. И снова прокол. Ассистенты нервничают, предлагают других кандидатов. Я смущен, но упрямо не соглашаюсь, хотя худсовет «Ленфильма» принял единодушное и обоснованное решение: «Даля на главную роль не утверждать, найти другого актера…» Назначаю третью пробу с Олегом – случай единственный в моей практике, а может быть, не только в моей. Потом я не раз убеждался, что далеко не всякий одаренный артист способен с лету ухватить характер, даже когда артист талантлив и по внешним данным близок к задуманному образу. Более того, чем тоньше талант актера, тем труднее даются ему первые шаги, поиск органики перевоплощения. В то время как большинство спешили немедленно угодить режиссеру и с готовностью следовали за предложенным рисунком, Даль никак не мог надеть на себя костюм с чужого плеча. Понадобилось время, когда режиссерское видение слилось с его собственным, пока характер персонажа стал его второй натурой. Далю органически чуждо бездумное подчинение чьей бы то ни было воле. Творить он может лишь в условиях полной свободы. Зато, достигнув полной гармонии между чужим замыслом и своей индивидуальностью, он работает непредсказуемо, прислушиваясь к корректировке режиссера лишь настолько, насколько это совпадает или не совпадает с его ощущением. Образ, рожденный автором и конкретизированный режиссером, обогащается у такого артиста его интуицией тем щедрее, чем богаче талант. Даль был богат и расточителен. Заканчивая монтаж, я предчувствовал успех яркого актерского первооткрытия. Однако вместе с Олегом и Булатом Окуджавой нас поджидало глубокое разочарование

Первую же актерскую победу Даля, столь многое определившую в его движении к неповторимому творческому «я», ведомственная критика приняла в штыки. Нам отказали в праве на премьеру в Доме кино, афиша не была набрана. Ее успели отпечатать лишь в двух экземплярах, один из которых был вывешен в Доме литераторов, куда удалось Булату пристроить нашу несчастную картину. Нас никто не представил перед просмотром по традициям кинопремьеры. Зато нас вызвала публика после фильма по традиции театральной. Фильм не был разрешен. Тогдашний Союз кинематографистов охотно проштамповал мнение Комитета, и картина вряд ли увидела бы свет, когда бы не случай. Меня и Булата Окуджаву пригласили в Главное политическое управление армии. На просмотр пришел заместитель начальника ГЛАВПУРА – адмирал, щедро наделенный чувством юмора, столь дефицитного в киноруководстве. Отвечая нашим оппонентам, адмирал сказал: «Если так рассуждать, искусство можно вообще уничтожить».
Адмирал оказался провидцем. Ведомственная кинокритика многие годы рассуждала наперекор законам искусства и жанров, избранных художниками. Но поддержка Политуправления все-таки оказала свое действие. Фильм на экраны вышел, его обругали в прессе, а потом упорно замалчивали. Достаточно сказать, что в работе М. Кваснецкой, посвященной Далю, Женя Колышкин не упоминается.
После «Жени, Женечки ….» с Далем в работе я встречался только однажды – в «Звезде пленительного счастья», где он сыграл эпизод безымянного караульного офицера в Петропавловской крепости. Вообще виделись мы очень редко и больше случайно. Насколько я знаю, ни с одним из режиссеров театра или кино, независимо от результатов совместного творчества, Олег не стремился сблизиться лично. Не могу представить, чтобы он приятельствовал «про запас», как это делают многие его собратья по профессии. Одна известная актриса в течение многих лет словно гимнастикой занималась: ежедневно звонила нужным людям по списку-календарю и преуспела…
Мечты поэзии, создания искусства
Восторгом сладостным наш ум не шевелят;
Мы жадно бережем в груди остаток чувства –
Зарытый скупостью и бесполезный клад.
В Дале напрочь отсутствовал практицизм, стремление к саморекламе, к месту в президиуме, к официальным почестям и титулам – ко всему, что составляло и составляет великую долю забот суетной жизни большинства его несчастных коллег. Не до забот им о мастерстве, о работе над ролью. С помощью надсадных стараний, правдами и неправдами, добиваются они, чтобы поскорее объявили их «заслуженными» или «народными». От поступления в училище, а затем в театр по звонку, родству или иным способом ублажения влиятельных особ случайные в искусстве люди немедленно восполняют отсутствие таланта житейским приспособленчеством, наукой продвижения за счет оттесненных ими талантливых соперников.
Олег никогда не скрывал презрения к нехитрой механике преуспевания, которой пользовались не только деловитая бездарность, но и талантливые художники. Даль обладал высоким достоинством личности, гордостью художника, хорошо знавшего цену истинным заслугам перед народом, с мнением которого все меньше считались чиновные опекуны уродливой посредственности.

Все мы теперь понимаем, насколько глубокий след в нашей культуре оставили такие всенародно любимые артисты, как Алейников и Луспекаев, Высоцкий и Даль. Этот след несоизмерим с их прижизненным положением в обществе, когда рядом с ними титулами «народных» величали никому не известных ремесленников. Случайно ли, что непосредственная причина безвременной гибели каждого из названных актеров оказывалась, в общем, одна и та же? В ее основе горечь, залитая горькой.

В школе или в институте мы изучаем жизнь Пушкина и Лермонтова, с детских лет переживаем их трагический ранний конец, вслед за миллионами патриотов Отечества скорбим, как много потеряла Россия. И мы отлично помним, что не в Дантесе, не в Мартынове дело. Поэтов погубило общество. Когда же говорят о гибели Высоцкого и Даля, то вина возлагается только на них – общество оказывается ни при чем.
Я не знал близких друзей Олега. Были ли они у него? Творческой личности необходимы единомышленники, возможности духовных контактов. Нужны друзья, уважающие талант, способные понять искания, разделить радость и горечь. Иногда я встречал Олега в окружении каких-то людей, но даже с большой натяжкой нельзя было предположить в них единомышленников. Уже после гибели Даля мне рассказали, как зазывали его на попойку.
«От гения отскакивает, - убеждали его. – Тебе все можно. Подумаешь, съемка, сыграешь ты ему…». Дальше следует кличка режиссера.
Если бы кто-то заставил этих «артистов» признаться, почему они не берегли товарища, мы узнали бы, что ненависть к истинному таланту как результат зависти посредственности двигала поступками множества «Сальери», окружавших угрюмого Даля. Не случайно в последние годы его все сильнее притягивал мир трагического одиночества Лермонтова.
Мы иссушили ум наукою бесплодной,
Тая завистливо от ближних и друзей
Надежды лучшие и голос благородный
Неверием осмеянных страстей.

Известно, что в 70-х годах в нашем обществе активно вызревали и ширились негативные социальные процессы, которым в искусстве подчинялось большинство. «Дух торгашества», как об этом перед смертью скажет С.Герасимов, захлестнул кинематограф, проник в театр, в литературу, в поэзию. Злу не противились, его принимали как необоримую стихию даже одаренные художники. Бросить вызов сложившимся предрассудкам отваживались единицы, от которых отшатывались, как от самоубийц.

К добру и злу постыдно равнодушны,
В начале поприща мы вянем без борьбы;
Перед опасностью позорно малодушны…

Подобно Печорину или Обломову, Даль замкнулся, ушел в себя. Общению с циничными душами большинства коллег он предпочел чистый Дух единственного единомышленника своего – Лермонтова. Я вслушиваюсь в его не по годам усталый голос, слышу интонации исповеди, которыми он наполняет стихи Лермонтова в записях, к счастью сохранившихся и изданных. Сохранился и телеспектакль «По страницам журнала Печорина», который при всей неровности не идет ни в какое сравнение с банальной и безвкусной кинопостановкой. Произносительно-личное чувство вкладывал Даль в лермонтовский образ. И не только в Лермонтова. Осознанно или нет, в его творчестве, в образах, созданных им в 70-х годах, так или иначе проступала горечь поколения, столкнувшегося с наступлением бездуховности.
Судьба занесла меня в Тарханы вскоре после гибели Олега. То, что мне там рассказали, было еще свежо в памяти работников Лермонтовского музея на родине поэта. От них я узнал, что Даль, побывавший там в том же году, добился разрешения открыть семейный склеп, где похоронены Лермонтов и его бабушка Арсеньева. Добиться этого мог только тот, для кого наследие поэта составляло святая святых собственной души.
Он долго оставался в подземелье, возле надгробия, наедине с прахом поэта. О чем он думал тогда?
Толпой угрюмою и скоро позабытой
Над миром мы пройдем без шума и следа,
Не бросивши векам ни мысли плодовитой,
Ни гением начатого труда...

Вечером на встречу с известным артистом собрались его почитатели. Даль был мрачен и в зал не смотрел. Он сидел посреди сцены, глядя в пол, и молчал. Пауза затягивалась. В зале начался ропот.
«Вы спрашивайте, спрашивайте», - произнес он наконец.
Потом Олег разговорился. Много читал Лермонтова. Его слушали внимательно, хорошо принимали и долго аплодировали в конце. Когда он покидал клуб, кто-то из организаторов встречи заметил, что угрюмость его не покидает, несмотря на успех.
«Берегите себя, Олег Иванович. Мы все вас очень любим. Вы нам очень нужны».
Он посмотрел в глаза женщины, которая произнесла эти слова, будто проверяя, насколько они искренни, и впервые за вечер улыбнулся.
Помнится, Олег восхищался поступком Сартра, отказавшегося от Нобелевской премии, а кто-то ему возразил, сославшись на Твардовского, который якобы говорил, что презирать награды может лишь тот, кто их уже имеет. Все мы в те времена видели, насколько актуальны в искусстве грибоедовские слова: «Чины людьми даются, а люди могут обмануться». Но для многих художников и для Олега верховным судьей всегда оставался Народ – наши зрители. Не будь этой веры, жизнь в искусстве для многих из нас сделалась бы невыносимой, даже невозможной.
Слова, вырвавшиеся у женщины в Тарханах, тронули Олега как признание его бескомпромиссного творчества, его искренности в искусстве. Оценка особенно дорогая потому, что никем не подсказанная, не выпрошенная, она отражала успех истинный, говорила о заслугах подлинных.
Чем горше становились разочарования, которые доставляла ему жизнь, тем выше держал он голову перед теми, кто преуспевал в суете приспособленчества и цинизма.
Гибель таких художников, как Даль и Высоцкий, была трагически неизбежной. Мне всегда казалось, что, сохранись в нашем веке дуэли, Даль погиб бы в том же возрасте и даже раньше, только иначе. От пули окружавших его ничтожеств. От ненависти к его укоряющему гению, к его худой и сутулой фигуре, которая не сгибалась ни перед кем

Даль Олег Иванович в жизни