Агентство «Хабар», 1995 год

 

«Когда  человек умирает так рано, возникают предположения о допущенной им или окружающими ошибке. Это естественная попытка защититься от чудовищной боли, вызванной утратой… Не думаю, что Сережина жизнь могла быть прожита иначе»

Иосиф Бродский

 Когда человечество, смеясь, расстается со своим прошлым, ему совершенно безразлично, останется ли от этого прошлого хоть капля или частица. Спустя десятилетия потомки с ужасом обнаружили бы отсутствие в памяти целой эпохи – точнее, документальных подтверждений двух десятилетий, навсегда вошедших в историю под определением «застойный период». Мы говорим о конце шестидесятых и – о Сергее Довлатове, русском писателе-эмигранте третьей волны. Ни один из современников не сказал о своем времени так лаконично и емко, как это сделал Довлатов.

Есть люди со слабовыраженной линией судьбы на ладони. У Довлатова случайными в жизни были только заработки. Весь опыт жизни, от первого сексуального шока на овощехранилище во время студенческой практики до нелепой и дикой смерти в фургоне «скорой помощи» Бруклина, был задан и выверен.

Реализовать себя Довлатов мог только в «совке». Его как будто специально забрасывали в ту среду, где выжить можно было лишь, балансируя на грани нормы и патологии. Не зря в армии он попал в конвойные войска. Не зря, окончив филфак Ленинградского университета, угодил в журналистику. Не зря на протяжении всей жизни питал слабость  к изгоям и люмпенам, сам оставаясь при этом интеллигентным, застенчивым и ранимым…

Катя ДОВЛАТОВА, дочь: Он был легко уязвим, чувствительно воспринимал окружающих. Я не могу сказать, что он был очень веселым человеком, но в нем присутствовало огромное чувство юмора.

–  Сергей Донатович считал себя большим писателем?

- Нет, конечно же, нет, он скорее стеснялся даже, если его спрашивали, кто вы по профессии. Он считал себя в большей степени рассказчиком, а чтобы сказать о себе « я – большой писатель, ни в коем случае.

- В одной из новелл Сергей Донатович назвал себя чемпионом мира по любви к вам, Катя. Вы всегда были с ним дружны?

- Наверное, нет… То есть, у нас всегда были очень хорошие отношения дочери и отца, я знала, что он меня очень любит, но у нас обоих плохой характер, поэтому мы часто ругались. Но не серьезные, а бытовые ссоры…

… Еще в Ленинграде (по-моему, мне было лет шесть – семь) мы шли с ним зимой по дворам, где очень скользко и часто бывают открытые люки, чего в Америке нет. Увидев, что я как-то целенаправленно иду в эту дырку, папа своим телом блокировал люк, упал на него – неудачно упал, у него, как потом выяснилось, было легкое сотрясение мозга. Это был такой поступок любящего родителя, но потом он струсил: когда ему сказали, что надо ехать в больницу и делать уколы, он испугался, наврал, что жена у него медсестра, и она сама все сделает. В общем, еще долго оставалась большая ссадина на лбу…

 

Ленинград – первый город Сергея Довлатова. Столица русской провинции и наименее советский город России. Но, как ни парадоксально, именно здесь, в мучительной атмосфере неполноценности и превосходства, начинающий филолог впервые столкнулся с хроническим идиотизмом, столь свойственным тому времени. Еще один штрих в пользу провидения. В новелле «Ремесло» Довлатов вспоминает: «Благородство здесь так же обычно, как нездоровый цвет, долги и вечная самоирония». Описывать Довлатов мог только идиотизм, понятное его не интересовало. Лишь казусы и абсурды нашей жизни могли вдохновить Довлатова на литературное творчество. Коммунальные романы, криминальные «колодцы», недельные запои на Васильевском – весь этот опыт жизни со временем сформировался в подлинно изящную словесность. Редкий и самый замечательный сорт литературы – «соло на ундервуде».

 Катя ДОВЛАТОВА, дочь: Он меня не воспитывал, у него случались порывы воспитательные. Так, однажды он пытался приучить меня коллекционировать марки, хотя сам был против этого увлечения и никак не мог понять, как люди коллекционируют значки, песни в песенниках и так далее. Но затея с марками объяснялась тем, что когда работаешь с марками, нужно мыть руки – так отец пытался привить мне чистоплотность. Он сам хорошо рисовал и в какой-то момент пытался и меня к этому приобщить, но убедившись в том, что я не обнаруживаю явных способностей к этому делу, сдался.  Еще любовь к животным – в этом проявлялась какая-то воспитательная мера. Он всегда тащил в дом животных. У нас была собака-фокстерьер Глаша, описанная во многих новеллах, еще котенок некоторое время, но он не ужился с Глашей. Тогда мы купили двух попугаев, думали, что это будет пара, но это оказались два самца, потом попугаев стало уже шесть, еще залетела канарейка, мы вместе с отцом делали скворечник, в квартире стоял шум-гам, спать было невозможно – в общем, какой-то кошмар. Еще отец пытался меня закалять, так как я была хилая и болезненна. Успехом это не увенчалось: как-то он разбудил меня в шесть утра, поставил под ледяной душ… В итоге я заболела воспалением легких, восемь месяцев пролежала в кровати, плюс у меня было воспаление среднего уха…

- А какие подарки он вам делал?

- Он вообще всем что-нибудь дарил. Любил всякие штучки-безделушки. Каждое воскресенье ездил на барахолку, копался там в старом дерьме каком-то и выискивал ценные вещи, их потом и дарил (улыбается). Мне и маме предпочитал дарить серебряные украшения. У меня было множество сумок от отца, авторучек… И еще часы любил, как раз на мне сейчас его старые часы.

- А кем он хотел вас видеть?

- Конечно же, отец мечтал, чтобы я пошла по его стопам и стала, по меньшей мере, журналистом. Но тоже быстро сдался, увидев, что у меня нет склонности к писательству. По-моему, папа хотел, чтобы я просто выросла порядочным человеком и была бы счастлива…

 

Жизнь Довлатова долгое время катилась с Востока на Запад. Вторым его родным городом стал Таллин – наименее советский город Прибалтики. Интровертный, вертикальный, кондитерский… «Разглядываешь готические башни, а думаешь о себе», – писал Довлатов. Еще один парадокс: почему он не подался в Питер или Москву, а отправился на случайной попутной машине в Прибалтику, где не было ни родных, ни знакомых, ни друзей. Стоило бежать от советской действительности, чтобы оказаться зачисленным в штат партийной газеты «Советская Эстония». И все же это был наиболее продуктивный период в жизни писателя. Плюс настоящая школа словесности у таких зубров, как Юрий Михайлович Лотман. Таллиннская эпопея завершилась возвращением в Ленинград в красивом ореоле политических гонений. А продолжать работать в Союзе с клеймом потенциального диссидента-антисоветчика было невозможно…

 - Катя ДОВЛАТОВА, дочь: - Я думаю, отца в Союзе держала все-таки литература. У него было ощущение незавершенности. То есть он еще не сделал всего того, что должен был сделать в России. Он был русским писателем и не думал, что когда-нибудь сможет быть продуктивным в эмиграции. К тому же многие тогда эмигрировали, в конце семидесятых. Естественно, все это обсуждалось у нас дома, в семье. Я что-то слышала краем уха, но для меня слово «эмиграция» звучало как путешествие по миру. Инициатором отъезда, кстати, была мама. Она вдруг решила, что не может больше оставаться в этой стране, а папа просто был не готов к таким переменам. Но я думаю, все равно у него оставалась надежда на воссоединение, хотя, конечно, в те годы никто не предполагал, что можно будет когда-нибудь вернуться в России, и что вообще настанут такие времена, как сейчас…

 

 Довлатов никогда не был диссидентом. В «Записных книжках» он признается, что больше всего после коммунистов он ненавидит антикоммунистов. В Союзе он задыхался не столько от «свинцовых мерзостей», в которых несомненно находил питательную среду для творчества, сколько от невозможности открыто писать о том, что его удивляло и волновало. В Нью-Йорке он оказался только потому, что это был выход к массовому читателю. К тому же трудно представить себе Довлатова, к примеру, парижанином. Нью-Йорк притягивал его именно своей неприкаянностью, и это было логическим продолжением жизни в «совке». Сам Довлатов считал Нью-Йорк своим последним, решающим, окончательным городом – отсюда можно бежать только на Луну.

 Катя ДОВЛАТОВА, дочь: Мне трудно судить о последних годах отца, поскольку я с 18 лет не жила с родителями. В день смерти папы меня даже не было в штате Нью-Йорк. Так сложились обстоятельства, что мы мало общались в последние годы его жизни, но я могу сказать, что в самые последние месяцы уровень нашего общения стал переходить на более взрослый. Буквально в последние недели это проявилось…

- Не было ли у него осадка горечи, обиды на Родину?

- Насчет горечи – не знаю, но я рада тому, что еще при жизни отец успел осознать, что его печатают в России. Он все-таки это увидел.

- Предположим, Сергей Донатович дожил бы до наших дней и увидел бы весь этот кошмар, который творится сегодня в стране и со всеми нами. Как бы он к этому отнесся, на ваш взгляд?

- Я думаю, что среди этого кошмара есть вещи, которые для отца всегда были важнее какого-то экономического благополучия. Появилась свобода: можно печататься, можно писать не «в стол» и открыто говорить обо всем. Перестройка и гласность в первую очередь повлияли на людей искусства, художников, писателей – всех тех, для кого слово было делом жизни. Конечно, массы, наверное, отнеслись к этому иначе – всем хочется нормально питаться, жить в комфорте. Отец считал, что можно жить в любых условиях, но если есть свобода – это главное условие жизни…

 

 «Когда  человек умирает так рано, возникают предположения о допущенной им или окружающими ошибке». Эти слова принадлежат Иосифу Бродскому, который пережил своего друга и современника всего на пять лет. Может, это прозвучит цинично, но смерть Довлатова едва ли можно назвать преждевременной. Он никогда не был буржуазным писателем и вряд ли бы примирился с тем, что его родина превратилась в огромный «сэконд-хэнд». Кошмарный финал, когда в смерти писателя отказались два пуэрториканских санитара, не сумевших вовремя доставить его в больницу, был точный сколок советской действительности, от которой всегда бежал, но так и не сумел увернуться гениальный рассказчик Сергей Довлатов.

 @ Алексей Гостев

«Панорама», № 44,  ноябрь 1994 г.

 - Много лет назад, будучи романтической девушкой, вы заявили корреспонденту журнала «Огонек», что мечтаете о бессмертии. Но не о физическом, а о том особом состоянии души, когда сохраняется возможность воспринимать земные процессы, и в особенности влиять на судьбы людей.

С тех пор прошла целая вечность. Вы по-прежнему молоды, переполнены любовью к жизни и песне, но сохранилась ли та мечта? Вы ведь не будете отрицать, что земная жизнь по большому счету трагична, неужели чувство сопричастности можно сберечь в сердце? Если вы допускаете для себя возможность «второго пришествия», то в каком образе, в каком качестве?

- Я понимаю, о чем вы спрашиваете.  Я тоже думаю о «втором пришествии». Возможно ли оно? Мне жизнь дана здесь, в данный момент, на такой отрезок времени, когда, может быть,  действительно я на кого-то повлияла. Не могу сказать конкретно, на Камилю, на Джамилю… Но в чем-то влияние все равно было. На людей, просто живущих на земле, на отдельные семьи, на отношения между мужчиной и женщиной, на каких-то политических деятелей. Наверное, «второе пришествие» будет не в моем образе, а в образе людей, которые развиваются, которые в свою копилку душевную положили те песни, что я спела, и те интервью, которые я давала. Это, конечно, мечта. Могу ли я снова прийти на Землю? Но я верю (улыбается хитро. – А. Г.). Если приду, то очень незаметно. Буду жить в вашей душе, в душе ваших детей. Бессмертие – это память. Пока меня помнят, я бессмертна.

- С некоторых пор вы почему-то сами перестали писать песни. Практически все песни звездного лета Пугачевой были написаны вами самостоятельно. Сегодня вы больше доверяете молодым композиторам, пусть даже они пишут для вас замечательные мелодии, одновременно, однако, тиражируя шлягеры для бесталанных «конфетных» мальчиков и девочек. Вас это не унижает?

– Не знаю… А вам не кажется, что тот же Аркадий Укупник для всех пишет одни песни, для Апиной там… А для меня – совершенно другие? Вот «Сильная женщина» как вам?

… Вся беда в том, что у меня есть в запасе мелодии, но нет слов. Хорошие стихи я могу создать для других, для Сережи Челобанова я написала три текста.  На это тоже нужны силы, энергия, которые я практически растратила на других, а сейчас собрать очень сложно. Сегодня приходила одна группа с просьбами, а я взмолилась: «ребята, извините, дайте мне возможность подумать только о себе».

С другой стороны, даже если для меня пишут молодые авторы, я все равно в процессе участвую. Иногда первоначальная заготовка меняется на глазах. Я могу свою фамилию поставить, но зачем?

- Вас устраивает, как начинающий певец Филипп Киркоров перепевает старые, любимые народом песни Пугачевой?

- Нет! Абсолютно не устраивает!

- Тогда зачем он это делает?

 - А вот спросите у него. Я тоже допытывалась: «Зачем?». А он ответил: «Так, приобщиться». Это особая история… Киркорову надо было быть раздражителем. Он специально выбирал эти песни, хотя совершенно не тянул ни по возрасту, ни по осмыслению, но знал, что я буду злиться. Теперь, слава Богу, понял, что это плохо, и перестал перепевать…

@ Алексей Гостев

 

 

читать далее

Специальный корреспондент "Панорамы" беседует с известным русским поэтом, прозаиком, литературным критиком

 Опубликовано в еженедельнике «Панорама» № 1, январь 1993 г.

 

Может быть, еще настанет миг,

Когда мы кровью хлынем из остыв­ших книг.

 Осень 1992 года. Санкт-Петербург.

 @ Алексей Гостев

 

 

Виктор КРИВУЛИН (1944) окончил филологический факультет Ленинг­радского университета. В 1976-1981 вместе с Т.Горичевои, Л.Рудкевичем и Б. Гpoйсoм выпускал самиздатский журнал"37", в 1980 (вместе с С.Дедюлиным) - журнал "Северная почта". С 1962. по 1985 г.г. в советской периодике напечатал в общей сложности пять стихотворений.  На Западе публиковался в журналах «Континент», «Грани», "Синтаксис", "Вестник РХД", "Новый журнал», «Эхо», «Ковчег», в газетах «Русская мысль», «Панорама», «Наша страна» (Аргентина). Выпустил также книгу стихов в издательстве «Ритм» (Париж, 1981) и «Стихи» в издательстве «Беседа» (Париж, т.т. 1-2 1987-88).

 

В СССР подборки стихов опубликованы в сборнике "Круг" (Л., 1985), в журналах "Родник", "Радуга", "Нева", "Искусство Ленинграда".

 

Живет в Санкт-Петербурге.

 

…бродит по болотам, читая поэзию параллельного мира и мечтая приехать в Алматы с концертами

"Экспресс К", 20 ноября 1993 г.

В начале было слово, и было оно довольно глупое,
Дело происходило вечером, на энском фестивале в том же Энске. По фойе шагала плоть мужской закваски, с лицом растиражированным, а потому попавшим в лики святых. Я не удержался и ляпнул:
- Здравствуй, мальчик. Бананам!
- Сам ты Банан! - ответил мальчик и почему-то обиделся. А потом долго смотрел на меня, как на... таракана, осмелившегося обороняться.
Только такой "мурзик", как я, мог не узнать любимца Богов и клошара Вселенной
Юрку Ощепкова из Екатеринбурга. К "Ассе" этот пострел имел отношение чисто зрительское, хотя под Африку (Сергей Бугаев - Авт.) косил, как сиамский близнец.
Юрка - поэт высшего пилотажа, но не актер. Он живет начисто, без черновиков и репетиций. Его способность удивить и при этом удивиться самому не поддается логическому анализу.
Почти два года назад этот гражданин злачного мира вышел безликой мочью из поезда (в ботиночках на тонкой подошве) и добровольно потерялся в чужом городе, чтобы к утру доползти до штаб-квартиры "Золотых перьев" - малознакомых в сущности людей. Откуда у такого сильного, высокого парня эта доверчивость Гавроша? Ввалился с милейшей просьбой: "Пожрать бы...", после чего, как Ипполит, не снимая сапог, отправился в ванну, где и рухнул.
Подруга Янка кормила его с ложечки, допытываясь: "Откуда ты взялся?!" Пройти ночью, в горячке, через весь город, не нарвавшись на нож, не сломав шею? Может, он почувствовал ту пульсирующую точку, где как раз не спали, слушая его голос на пленке.
Возможно, именно той ночью у него родился образ волка, который мечется среди флажков и повсюду ищет любовь.
...Если мне когда-либо доведется писать Юркину биографию, то я намеренно обойду вниманием его хрестоматийное отрочество. Слушайте Цоя и представляйте Юрку: "Подросток, прочитавший вагон романтических книг... в 16 лет убежал из дома". И вот ведь метаморфоза: в доме № 11 по улице, носящей имя друга всех детей, эти самые дети, дискредитируя светлый образ вождя и учителя, обосновали прямо-таки асоциальную ночлежку. В прежние времена ее не трогали, теперь же сожгли. Сам Юрка, правда, считает главным воспитателем по жизни свою ныне усопшую собаку Глори Сан-Фебри (мудрая "нянька" водила ребенка гулять, караулила под заборами и т.п.). Может, поэтому в творчестве Юрия Валерьевича есть что-то собачье, цепляющее сентиментальные струнки.
После восьмого класса Ощепков какими-то неправдами оказался в рядах художественного училища - это с его-то дальтонизмом! Единственным напоминанием о мольбертах и этюдниках служит картина над кроватью, где обличено в индивидуализме некое растение (у Карлсона, помнится, тоже висело нечто подобное и называлось "Очень одинокий петух"). В пристрастиях своих Юрик не одинок, мо и. нбдиоичен. Любит женщин и панковскую кошку Патти Смит. Чтит Диогена. Читает античную драму и увлекается Древним Римом. Уважает Мариенгофа и бредит Экзюпери. Слушает "Вельвет Андеграуид", "The Doors", "T.Rex", Тома Уэйтса, а из советских исполнителей - себя, любимого. Пьет кофе только собственной заварки, всем сигаретам мира предпочитает "джимовский" Винстон. Все остальное пьет в любом виде и немеренных количествах.
Вход в его обитель венчает футуристический лозунг "Это дверь, но это не выход!"
19 августа 1991 года в Форосе (только не надо ухмыляться) у Юры погиб самый близкий друг. С семейством Горбачевых это никак не связано. Погибший поэт сорвался со скалы. Юра выступил в концерте памяти Севы Галкина, Теперь он часто живет на Севиной даче в Воложке. Бродит по болотам, читая в безжизненных огоньках поэзию параллельного мира
Его единственное пока детище - "Августейшая", это одна из интереснейших групп Екатеринбурга и одна из самых не раскрученных в Союзе. С каждым вновь рожденным альбомом меняются и стиль, и направление (музыканты прошли через ритм-энд-блюз, декаданс, психоделический фолк-рок.джаз). Группу охотно зовут на фестивали, зная, что "Августейшая" - неизменное украшение любой тусовки, вне зависимости от сезона и музыкальной моды.
В Алматы, коли даст Бог, выйдет в свет первый поэтический сборник Юрия Ощепкова. Но ему этого мало. Он мечтает вывезти "Августейшую" с концертами, но.кто позарится на заведомо некассовую команду?
Завершая эту, явно не коммерческую, монографию, испытываю чувство возмутительной беспомощности. Ведь наша с вами культура была как полированное зеркало, по которому можно было беспрепятственно скользить навстречу друг другу, отражаясь и отражая божественный свет. Что же сделали с нами политические тролли; расколотив зеркало на мириады уродливых и злых кусочков!
И все же я предвкушают как какой-нибудь набоб в красном пиджаке - единственная реальность среди миражей - прочитает Юркины стихи и выпадет в осадок. Только пусть он не забудет перед тем, как раствориться, позвонить в редакцию с достойным предложением.

@Алексей Гостев

 

Мы до сих пор поем, хотя я не уверен

Хочу ли я что-то сказать.

Б. Гребенщиков

 Я стоял на коленях в проходе между креслами первого ряда и залитой благодатью сценой и, рассекая вдохновенным зрачком мириады соленых хрусталиков, постигал моего Магистра Игры и, ослепленный его Любовью, падал вниз. Трудно идти к Богу, когда сзади тебя попирают ногами, с хохотом и свистом, а впереди - СВЕТ.

"Он не заслужил СВЕТА, он заслужил покой".

Но я помню и другие строчки, ниспосланные мне Магистром:

Твоей звезде не суждено

Пропасть или искать покоя,

Она не знает, что такое покой,

Ей это все равно.

 Так проведите, проведите меня к нему! Я хочу видеть этого человека!

...И вот я сижу на скамеечке возле его ног, словно приблудшая овечка с картины Густава Дорэ. Б.Г. пьян и прекрасен, как Вакх. Вокруг лицедействуют некие брокеры - ему бы погнать их плетью, как изгонял Иисус торжников из храма, но он щедр и снисходителен.

Боже, сколько раз я представлял себе эту встречу в снах и фантазиях! Причем именно эту, третью попытку - она не могла, не имела права обмануть моих ожиданий. Первый раз я столкнулся с Б.Г. в рабоче-крестьянской харчевне на Невском и был настолько потрясен этим обстоятельством, что потерял аппетит на весь день. Изысканный аристократический Боб, весь в рубинах, облокотившись на сальную, прокопченую стену, в двух шагах от меня равнодушно уничтожали пирожки с луком по 10 копеек за штуку и запивал их "кофем из ведра", один вид которого вызывал фантом обезвоженной пустыни как Блага!

Ну о чем с ним можно было говорить в тот момент!? О том, хороши ли беляши?

Года два спустя судьба снова соединила нас на мгновение, но оно было таким чудесным и сказочным, что было бы страшным свинством нарушать гармонию мира вопросом, с точки зрения журмастерства - "вкусным", но с позиции Космоса...

Делай что хочешь

Но молчи.

Слова - это смерть.

И я молчал и светился великой радостью, наблюдая украдкой, как в самом укромном уголке Инженерного парка мой Учитель по жизни слушает мир...

У нас была великая эпоха, мы - последнее поколение, воспитанное на поэзии Б.Г. Новое поколение, которое выбирает "Сникерс" и Богдана Титомира, к счастью, даже не подозревает, насколько оно несчастно.

Но вот ведь какая скверная штука: в каждом из нас спит Петр. Он, как пионер Павлик Морозов, всегда готов трижды отречься от Учителя. Хорошо, что пионерию упразднили...

Когда я слышу: "Боб зажрался", то мне, рафинированному очкарику, интеллигенту, неандертальцу, приходится совершать над собой определенные усилия, чтобы не засветить говорящему по морде. "Боб зажрался" - это пароль, им перекидываются "стареющие юноши в поисках кайфа". Понятно, что снобизм - туман, под которым прячется пустота. Престижно, к примеру, в элитарном салоне пожурить по-отечески Гребня за то, что получил штатовское клеймо за кусок винила. Доказано на практике: альбом "Радио Тишина" в основном поливают грязью те, кто его никогда не слышал. Будто бы петь на чужом языке - такое же преступление перед Богом и людьми, как еврею ходить необрезанным.

Я-то свою любовь пронесу незапятнанной. Я, как тот электрический пес, никогда не задавался вопросом, каким и зачем ему быть. Он есть сущий, и когда в "Ассе" Бананан говорит о сиянии, исходящем от Б.Г., - это не гротеск, не метафора.

Это ж, Господи, зрячему видно,

А для нас повтори,

Что Бог есть Свет

И в нем нет никакой тьмы.

 Я не зря называл его Магистром Игры. Мне слишком близка и понятна Игра в Бисер, чтобы расчленять ее на зерна и плевелы. Нынешние интеллектуалы, дабы не упасть лицом в грязь, продолжают лепить из воздуха мертвые диссертации, считая Б.Г. не поэтом, но великим математиком. Раскладывают пасьянс "сошлось - не сошлось". Я не хочу быть одним из них, потому как все сознательное детство презирал точные науки. "Математика - это полет!" - написал на школьной стене какой-то маразматик.

...Пять минут назад интеллектуалы попирали меня ногами. Сейчас они толпятся "с той стороны зеркального стекла", ожидая, когда будет санкционирован доступ к телу. Кто эти люди, напоминающие мне сейчас Винни-Пуха, решившего презентовать Пятачку медку и принесшего-пустой бочонок? Я не хотел бы быть похожим на них даже внешне. Но основной инстинкт - хватательный - одерживает верх над чистыми помыслами, и уже рука тянется за автографом, а язык подметает дорожку к сердцу кумира. Пошлое, провинциальное интервью почти в кармане.

Сейчас я поднимусь со скамеечки и тихонько выйду из гримерки, без руки, без слова. Я слишком люблю Б.Г., чтобы позволить себе быть смешным. Я не буду ему мешать.

А завтра утром я позвоню в Питер Юре Ищенко, соседу Б.Г. по подъезду, и закажу ему интервью с адским прилагательным "эксклюзивное". Ему проще, для него Б.Г. - всего лишь сосед. Для меня же есть две непостижимые буквы - Б и Г, а между ними - замкнутый круг вечности. Когда-нибудь я попаду в него, и многие вещи станут просты и понятны. А пока что я складываю две буквы и кольцо так, чтобы услышать Имя Божие и шепчу еле слышно:

Это ж, Господи, зрячему видно,

А для нас повтори,

Что Бог есть Свет

И в нем нет никакой тьмы.

 @ Алексей Гостев, 1993 г.

 

 

 

 

 

Экспресс К", 1993 г.                   

- "Калинов мост" на Капчагае. Месяц уже! - упал нам на голову фотокор Гриша Беденко - "Об лед бьется, что ли?" - не поверили мы. - "Ну, не знаю, - смутился мастер Григорий. - Может, подледным ловом занимаются?"
Через три недели после этой абсурдной беседы авторы (именуемые в дальнейшем Алешкой и Марьяшкой), человек с фотоаппаратом и генеральный директор гастрольно-концертного объединения "М-Пульс", от которого зависело все, кружили по помойкам и задворкам, стараясь сбить со следа конкурентов. Машур клялся страшными восточными клятвами, что к Ревякину никто, кроме нас, эксклюзивников, не подойдет. "Побожись, что не водил Ревякина под покровом ночи на радио "Макс", - пытали мы. - "Мне не веришь?" - кипятился Машур.
Колотя по хребту турбой с яблоками и прижимая к груди нечто "воздушное, к поцелуям зовущее" (а именно торт "Нежность"), мы наконец приблудились до конспиративной квартиры под кодовым названием "Машур ЛТД". Там, поеживаясь от простуды и тоскливого, но обязательного глотания гомеопатических шариков, томился Димка Ревякин. С утра его неоднократно пытались охмурить предприимчивые ксендзы от авторской песни, доверяя "таежному Баяну" интимные переживания по поводу афганского синдрома, курдского конфликта, еврейского вопроса и т.п. Терпеливый Ревякин печально и умно реагировал на самовыражения пастырей, всякий раз отвечая на стыдливое "Ну как?" неизменным "Очень плохо".
Издали завидев пышную процессию, а может, испугавшись монументального кондитерского изделия, Ревякин забился в угол дивана. Извлечь его оттуда по доброй воле не под силу даже Машуру. Мы почему-то взаимно растерялись и принялись задавать то ли гостю, то ли хозяину незапланированные и отнюдь не свойственные нам "концептуальные" вопросы.

 

- Дима, это правда, что вы целый месяц прятались на Капчагае, вынашивая какие-то тайные проекты?                                                                                                                                    

 

- Скажем так, не на Капчагае, а в Капчагае. Факт в общем-то малоинтригующий, если уточнить, что в этом городе живут пианист нашей группы и звукооператор. Вот мы у них и обосновались, отдыхали, готовились к записи новой пластинки, которая будет слегка отличаться от трех предыдущих.                                                                                                                               

- Разве уже трех?                                                                                                                      

- Да. "Выворотень" - первая наша пластинка, вышла давно. "Дарза" известна меньше, хотя презентацию этого диска мы провели еще в апреле в Новосибирске. А последняя наша работа называется "Узарень".                                                                                                              

- Презентацию "Дарзы" проводил Центр Стаса Намина или новосибирская "Студия-8"?     

- Группа "Калинов мост", правда при поддержке "Студии-8".                                        

- Хотелось бы в конце концов узнать правду. Что побудило тебя променять матушку Сибирь, где группа была "сказочным мостом через речку Смородину, на котором богатыри бились с нечистью" (цитата) на мачеху-Москву, где "Калинов мост" стал одним из многих?    

- Стас Намин предложил, мы приняли предложение. Дело нехитрое.                       

- И все же это очень серьезный шаг: из таежного "фолкблюза" переметнуться в "попсярный клуб одиноких сердец сержанта Намина"? Неужели не возникло колебаний?      

- А что нам могли предложить в Сибири, кроме хорошего расположения? Если бы мы остались в "Студии-8", то не видать нам пластинок, как собственных ушей.                                 

- Однако разведка доносила, что ты неоднократно порывал со Стасом, выражая недовольство кабальными условиями контракта. Рок-энциклопедия Троицкого утверждает, что летом 1989 года в Центре произошел жуткий скандал, в результате чего ты надолко исчез из Москвы.            

- Ничего подобного. "Мы расстаемся, чтоб встретиться вновь, ведь остается навеки любовь". Короче, нам с ними еще работать.                                                                                        

- Как прошла акклиматизация? Нам довелось жить и в Москве, и в Сибири. Мы бы выбрали Сибирь…                                                                                                                                      

- Было очень тяжело. Естественно, поначалу все в Москве казалось чужим. А потом работы столько навалилось, что когда мы подняли головы, оказалось, к Москве уже привыкли. Но живем мы по-прежнему в Новосибирске, а в столицу только записываться ездим.                        

- На днях мы получили из Питера одно из последних интервью Бориса Гребенщикова, в котором он долго и нудно описывает свое "погружение в фольклор". Сейчас, по его мнению, наступает эпоха эпических жанров и художнику просто жизненно необходимо в нее вписаться. Как ты относишься к совету нашего апостола?                                                                         

- Не знаю, может, Борис Борисович сам для себя разграничивает эпохи, определяет задачи. Мы поем, что Бог на душу положит, поэтому и вписываться никуда не надо. Если Гребенщиков всю жизнь считал себя кельтом, а теперь вдруг заговорил о русском фольклоре - что ж, это интересно. Но сущность-то, она всегда видна. Не все ли равно - прятать ли ее за кельтом или скоморохом. Зря он так, по-моему, говорит: Гребенщиков - это Гребенщиков, и ничего не надо выдумывать больше.                                                                                                                                         

- А вы, батенька, часом не русофил?                                                                                  

- Это к тому, что нашу музыку все, кому не лень, называют "русским роком"? Не знаю, никогда об этом не думал. Получается так, что "Калинов мост" постоянно поглощен своим творчеством, его так много - на сегодняшний день мы натворили на три альбома, а записать надо только один. Значит, опять все перелопачивать, делать какие-то правки. И вот времени слушать другую музыку, воспринимать всякие критические замечания, словотворчество по поводу предыдущих работ и русофильства нет.                                                                                                                     

- "Ничего не вижу, ничего не слышу и не надо мне ничего" - "Калинов мост" стал вещью в себе?            

- Да, мы находимся как бы в скорлупе, из которой иногда делаем краткие экскурсы в окружающий мир, но в основном находимся внутри. И скорлупа эта такая огромная, это свой мир, свой микроклимат.                                                                                                                              

- Но ведь скорлупа не могла оставаться неповрежденной.                                        

- Ну конечно, ведь именно во всех этих жизненных баталиях и выковывался характер "Калинова моста", какая-то своеобразная поступь, самобытный взгляд на творчество. В общем-то это, как мне кажется, Москва. Год, который мы провели в Москве, отразился на всех нас: кого закалил, кого сломал.                                                                                                                                         

- Ты говоришь "свой взгляд" - это твой взгляд или взгляд группы?                         

- В этом мире ничего просто так не происходит. Уходит один музыкант, на его место приходит другой. Когда я был еще молодой и все мы были молоды, многими руководила ситуация: люди случайно встретились и стали вместе играть. А сейчас мы уже повзрослели, появился какой-то опыт, которым руководствуется каждый музыкант "Калинова моста". Да, были потери, но, по крайней мере, я не стал с возрастом циничнее.                                                               

- А что, с годами приходит цинизм?                                                                                   

- По-разному.                                                                                                                               

- Цой однажды сказал, что "Калинов мост" - чуть ли не единственная группа, песни которой можно петь всенародно. Прости, но нам кажется, что это абсурд. Твои песни - они ведь такие личностные.                                                                                                                               

- Вы правы, некоторые мои песни действительно написаны в несколько своеобразной манере, спеть их может не каждый. А есть достаточно простые песенки из четырех-пяти фраз. Их можно спеть и на стадионе, и за столом, в чем я сам не раз убеждался.                                

- Говорят, будто счастливым по жизни людям не до творчества. Дескать, что-то сильное, настоящее может создать только битый судьбой человек. Согласен?              

- Настоящий шедевр может написать только счастливый человек, не урод, не искалеченный жизнью. Другое дело - определить, что входит в понятие "счастливый человек". Он может быть счастлив тем, что у него есть Родина. Для кого-нибудь счастье в том, что у него есть, скажем, акционерное общество, "Менатеп" какой-нибудь. Вот я люблю свою землю и знаю, что я должен отдать ей. Мало ли что было в жизни. Это как в стихах древних: "И спросили бродягу бездомного и домовладельца - что кому дороже? Сказал владелец - дорога, а бездомный - мягкая постель и крыша над головой". Моменты творчества у всех разные.                                            

- Почему, как ты думаешь, у уральских и сибирских рокеров отправная точка творчества - суицид? Это напрочь отсутствует у наших групп, питерских, московских.       

- Не думал никогда о суициде. Может быть, им надо показаться врачу.                     

- С этим проблем нет, многие из них в психлечебницах побывали и не раз.          

- Вот с ними все и ясно. Патологически больные люди. Прошли через "дурку" и поют о суициде.            

- А ты здоровый человек?                                                                                                      

- (Долгая пауза). Конечно, здоровый. Сейчас, правда, простыл немного.                  

- Но даже здоровый человек должен иногда отдыхать. Есть ли такое место на Земле, куда ты приезжаешь, чтобы обрести душевный покой?                                                              

- Да, я всегда возвращаюсь домой. К родителям, жене и сыну. Там отдыхаю, справляю праздники.            

- Извини, но участие "Калинова моста" в концерте памяти Цоя в Лужниках повергло нас в тяжкое раздумье. Сегодня все наши видные рокеры не скрывают своего презрения к продажной деятельности Айзеншписа, а завтра не гнушаются участвовать в его тусовке. Как это понимать?                                                                                                                                  

- Зрителям ведь не объяснишь, что такое Айзеншпис, они знают, что такое Цой, Кинчев, "Калинов мост". Первоначально Айзеншпис собирается приглашать для участия в концерте группу "На-На" и прочих. Но музыканты наотрез отказались выступать в такой компании. Дураку понятно - должны были петь те, кто знал Цоя ближе, работал с ним. В итоге все получилось так, как хотели мы, а Айзеншпис наказал себя на 2 миллиона.                                                                           

- Почему на фестивалях вы всегда появляетесь в качестве сюрприза? Так было на "Рок-Азии-90" и на "Роке против террора".                                                                                          

- Да, узнаем обо всем в последнюю минуту. Видимо, это уже нашим стилем стало - появляться внезапно. Сейчас вообще на фестивалях не выступаем. Никуда особенно не зовут. Хочу вот на "Азия да у ысы" спеть.                                                                                                              

- Ты это серьезно?                                                                                                                   

- Вполне. Хочу - и все тут.                                                                                                        

- Что ты сейчас слушаешь, кроме "Калинова моста"?                                                 

- Из наших - "Воскресенье", "Пикник", "Алису". Из западного почти ничего не слушаю, если только по радио - в машине, в гостинице, по телевизору.  А раньше бывало, - The Doorz, King Crimson, Питера Габриэла. Это когда моложе был.                                                                          

- Как ты считаешь, с возрастом труднее творить?                                                   

- Нисколько.                                                                                                                                 

- Не возникает ощущения повтора?                                                                                  

- Повторы будут вообще на новом уровне, как бы спирально. Да и раньше, в молодости, мне было легко писать. Мне просто пелось искренне, хотелось быть счастливым. И вот группа существует, песни пишутся. Я доволен, что все это не зря.

@Алексей Гостев, Марианна Курносова

                                                                                             

 

 

 

9 февраля Алматы простился с народным артистом Республики Казахстан Львом Темкиным

(Экспресс К, февраль 1993)

 Вторую неделю смотрю на мир глазами Елочки – героини романа Ирины Головкиной «Побежденные». Все события дня через растр густой черной вуали. Господи, какие могут быть водевили и комедии? «Полоумный Журден» и «Мышьяк» выглядят неловкой шуткой на поминках – театр имеет право на траур. Театр обязан его принять, ибо если он и начинается с вешалки, то первая шляпа, почтившая присутствием гардероб, есть шляпа актера. Эта шляпа стоит тысячи зрительских шляп. Но сегодня главная вешалка пуста, и театр не может начинаться без нее.

Андриасян – мудрец, это без комментариев. Но на всякого мудреца довольно простоты. Простота, прикрывшись мифическими цифрами зрительской посещаемости, отстоит «Поминальную молитву» – то лучшее, что было создано в «русской драме» и что сегодня, со смертью Льва Темкина, потеряло всякий смысл. Тевье умер – да здравствует Тевье? Так не бывает! Попробуйте себе представить какого-нибудь Васю Пупкина на сцене Таганки. Поклонники Высоцкого растерзали бы его на первой же репетиции.

«Незаменимых нет» – это новое поколение выбирает. По этой магической формуле строятся политические интриги. Но классический театр в идеале не должен бы иметь ничего общего с политикой (последняя, как известно, бренна). Театр же ввиду его бесконечности в пространстве и времени диктует свои законы, один из которых гласит, что каждый художник самоценен. Лев Александрович Темкин незаменим, а потому, хотим мы этого или нет, от «Поминальной молитвы» рано или поздно придется отказаться. Лучше – раньше.

Говорят, Лев Александрович был странным человеком – любил актеров, дружил с журналистами. Он потому и позволял себе исключения из правил, что сам был исключительной личностью. Только Темкин обладал способностью вознести частный эпизод из еврейской жизни на библейские высоты, и даже, паря в их божественном свете, он умудрялся перестроить повествовательную волну на общечеловеческую частоту. Интересный парадокс: Марка Захарова часто упрекают в том, что его «Поминальная молитва» начисто лишена еврейского духа. В «лермонтовской» версии этот дух присутствует в избытке от первого до последнего действия, а спектакль-то все равно получился интернациональный. Он понятен и уйгуру, и калмыку даже без перевода.

… В последний раз Лев Темкин выступал на сцене театра Лермонтова на еврейской хануке. Он был очень болен и знал, что умирает. У него едва хватило сил улыбнуться в объектив. В последнее время Лев Александрович очень много разговаривал с Богом со сцены. Бог не мог этого не заметить – и открыл перед ним двери. А вот мы и не заметили, как осиротели.

 

 

 

 

 ***

Он очень нежно вспоминает собратьев по цеху, что так не свойственно внутрикулисному питомнику. Дина Ивановна Химина. Она - как мать. Рядом с ней Марковский навсегда оста­нется пучеглазым простужен­ным лягушонком из "Дюймовоч­ки".

Бойченко (отец?). Крымская, Игорь Горшков - это все люби­мые партнеры.

Впервые за последние годы он встречает весну дома. Наст­роение, однако, какое-то послебольничное.

Соскучился по гастролям.

Он уходил навстречу главно­му счастью жизни. Он бежал проведать захворавшую дочку, а я поймал себя на том, что мы ни словом не обмолвились о буду­щем. 

В 'Белом кресте" герой Ана­толия Ивановича Марковского веско замечает: "Штабс-капи­тан Мышлаевский остается здесь".

Он и останется, я верю. Воз­можно, так и не получив "по зас­лугам".

 

 

"Панорама", 1992 г.

Знакомые, болеющие синдромом алма-атинского снобизма, возвращаются из Питера с чувством оскорбленного достоинства. Ах, Питер мельчает! На «Сайгоне», мол, исчезли хиппи и кофе, салонных «львов» литературного кафе на Невском вытеснили «белые носочки»… Те, кто попроще, пеняют на то, что «Боб зажрался». Нищие в переходах, бомжи в парках, «голубые» в подворотнях –  просто какой-то град обреченных!

Все это вызывает улыбку. «Каждый пишет, как он дышит» – вы свидетельствуете агонию лишь потому, что отравлены стереотипами. С Питером все не так просто. Этот город соткан из парадоксов. Его первого пытались «посадить на игру», несущую в себе коммунистическую заразу. Питерцы с завидным мужеством пережили этот почин. Даже гриппом можно переболеть по-разному – питерцы перенесли «инфекцию» на ногах, не на коленях. Они доказали всему миру, что можно и в коммуналке оставаться независимыми.

          Физическое состояние Петербурга – экологически грязное. Питер – мутант, его воздух – это смесь лизола с карболкой, набор запахов кожвен- и тубдиспансеров. Ни в одном городе мира небо не сбрасывает на ваши головы столько тоски. В то же время прогрессирующая урбанизация никоим образом не отразилась на духовном состоянии петербуржцев. В этом мегаполисе общественный транспорт славится отсутствием контролеров – в них нет надобности. Петербуржский уклад замешан на розановском рецепте: летом питерцы собирают грибы и заготавливают варенье, зимой же пьют чай с вареньем и закусывают грибами то, что покрепче. Наконец, в Петербурге еще помнят шелест ридикюлей и сиятельную важность гиппиусовской лорнетки. Немногим меньше года назад в один из декабрьских вечеров Большой зал филармонии оказался «завернутым» в плотное кольцо любителей классики. В Алма-Ате тоже ценят «Виртуозов Москвы», но чтобы стоять всю ночь на морозе…

            О Петербурге можно говорить бесконечно. Но гораздо лучше и пронзительнее состояние пограничной конфронтации между красотой и уродством удалось передать питерскому поэту Виктору Кривулину:

 

 

… Я пройду

 

Вдоль перержавленной ограды:

В каком-то пятилеточном году

Перемещенная зачем-то

От Зимнего дворца в рабочью слободу,

Из Петербурга в сердце Ленинграда,

Она дошла до степени такой

Убожества и запустенья,

Что рядом с нею воздух заводской –

Как мимолетное виденье,

Как гений чистой красоты…

 

 

«Панорама», 1992 г.

 

 

 Анатолий Марковский умер в 2000 году…

@ Алексей Гостев

 

 

 

"Ленинская смена". Февраль 1991 г.

Машенька, тебе часто признаются в любви?

Знаю, что часто.

Ты хочешь знать, почему в моих глазах дождь и тоска? Потому что тебе 17 лет, и ты ужасно далеко. По ту сторону экрана.

На кинофестивае «Созвездие–91» ты была «сенсацией в коротких штанишках», а я – застенчивым фоторепортером. И все-таки я узнал твой голос – «подвижный, картавый» – и зазвенела в памяти «веселая, насмешливая, любившая песенки, прибаутки, словечки да стихи» девочка. Машенька… Если ты читала Набокова, то поймешь.

Посмотрите на этого взрослеющего ребенка. Ни дать ни взять Мария Стюарт! Господи, в такую жару и в валенках?! Нет, нет… А впрочем, да, ей было жарко, до того жарко, что маша топнула ногой и повелела снег или бурю с дождем. Пришел снег, приволок валенки – и довольная Маша встала в позу. Актерские возможности безграничны – это понятно.

А когда эта дерзкая Маша выпрыгнула на сцену в декольтированном платье – критикессы подняли вой. Затмила знаменитых амазонок! Да, затмила. Только гораздо раньше, еще в картине «Ребро Адама». Там, в этом чинном сюжете о четырех женщинах и четырех стенах, Маша – огневушка-поскакушка. Если разобраться, что за роль? Какая-то «беременная мышка», неуправляемая, наглая. Не девочка, а крупноочаговый инфаркт. Но эти, извините, на каждом углу, а Машина героиня – это не просто главная роль, это соло для трубы с оркестром! Даже гениальная Чурикова (мать) как-то невольно уходит в тень, а Машенька, эта проснувшаяся звезда, на престижном фестивале недрогнувшей рукой получает от обалдевшего «гардемарина» Жигунова главный приз за лучший дебют – тысячу червонцев. Не хило?

Что характерно, все знакомые мне критики (Черняев, Женин, Караколева и др.) и думать забыли о ее популярнейших родителях, не пеняли на славу бабушки с дедушкой. Просто им, как видно, открылась поразительная «самость» Машеньки. Ведь сколько их, актерских детенышей, беспомощных и скучных во всем только потому, что вовремя не сумели «разгрызть пуповину».

А Машенька сумела.

И еще я думаю, что боги наказывают талантом до седьмого колена. Вот беда-то и счастье, что правило это приложимо в первую очередь к актерам. Наверное, потому, что лицедеи попытались «влезть» в шкуру богов.

Лет десять назад отец Машеньки, еще живой и молодой, читал с экрана стихи в будущее.Посвящались они взрослеющей дочке, которая в то время сидела в песочнице и била лопаточкой по песочным замкам. Помните, «Когда-нибудь, простите за пророчество…». Лично я не помню, но смысл сводится к тому, что сейчас живет и побеждает. Одним словом, пророчество оказалось верным: папа как в воду глядел. Жаль, безумно жаль, что не дожил до счастливого часа.

Папу Маши Голубкиной звали Андрей Миронов.

 @Алексей Гостев

 

 КАЖДЫЙ ДЕНЬ ОНА при­ходит домой, когда тем­но. Открывает дверь — а там стоит ночь. В одну из таких ночей Виктор Робертович Цой написал: “Она живет в центре всех городов”. Но мир раско­лолся — и все поменялось ме­стами. Теперь не она, а Он живет в центре всех городов.

Ночи в Питере душные и смрадные, как предчувствие то­ски. Она открывает окно...

Там за окном —

Сказка с несчастливым кон­цом,

Странная сказка.

 

 

@ Алексей Гостев, 1991 г.

Искусство требует жертв, но балет особенно

Опубликовано в газете "Ленинская смена", 1990 г.

Когда-то, еще мальчиком, я посмотрел старый «трофейный» кинофильм «Мост Ватерлоо» – и возненавидел балет.

До этого – просто не любил. Балетмейстеры представлялись кукольниками-чужестранцами из сказки Одоевского, которые вскрывали сердца у красавиц и швыряли на витрины дешевые обескровленные безделушки.

Именно безделушками – декоративными и бестолковыми – казались мне балерины.

Красивая, но жестокая мелодрама о несостоявшейся судьбе балерины (все в ней не состоялось – и жизнь, и любовь, и мечты о славе) с трагическим финалом вынудила разреветься, а позже – удивиться себе: как это, плакать из-за куклы, из-за этой стрекозы беспомощной? Я тогда и не догадывался, что восприятие сменяется осмыслением, а равнодушие жалостью.

Но оставалась неприязнь, поскольку «искусство, построенное на отрицании, – не искусство». В десять лет это железный аргумент. Да, и само слово «балет» – жесткое, резкое, как выстрел.

… Пришли иные времена. Теперь понимаешь, что искусство – это страдание, и лишь в отрицании рождается созидание. Попробуйте-ка творить в комфорте – у вас ничего не получится. Сытость и покой побуждают спать, отсутствие блага – думать о благе других.

Искусство требует жертв, но балет особенно. Художникам, поэтам, актерам и певцам плевать на внешнюю форму. Они в состоянии работать в халатах. Им простительно несоблюдение диеты. Для артистов балета первое слово – фактура.

И еще одно испытание: надев балетные тапочки, ты даешь обет молчания. Как бы плохо тебе не было – терпи и улыбайся. Хорошо художникам, их муки покрыты тайной. На готовом шедевре не остается следов ошибок. Хорошо поэтам: несовершенство строки корректирует время.

Плохо, плохо балерине! Она живет и умирает единожды, не оставляя потомкам вещественной памяти. Увы, в балете не бывает черновиков.

И только музыкант в состоянии понять балерину. Он ведь тоже плачет «с листа», вселяя душу в скрипку и дьявола в смычок. Те же безмолвные терзания, не потому ли музыка и хореография связаны напрямую?

… Стойкий оловянный солдатик нежно прижимает к груди прекрасную танцовщицу. Через секунду они сольются в единую каплю, оставив мир не потревоженным.

Летать – так летать! Я им помашу рукой…

 

«Ленинская смена», 1990 г.

 

Опубликовано в газете "Ленинская смена", 1990 год

Александр Розенбаум и Общественное Мнение. По этому поводу можно написать целый трактат.

Долгое время считали, будто этого человека в природе не существует. Как только миф оброс телесной оболочкой – его скоренько возвели в ранг одиозной личности. Примеры?

Да, лысый! Что из того? И усы у него настоящие, можете подергать при случае. Да, это он написал “Гоп-стоп”, но не в ресторанах Брайтон-бич, а в славном городе Питере!

Он пьет пивко на Пионерской и курит сигареты “Космос”.

Ему не могут простить брошенное поприще врача. Однако его 500 с лишним песен воспитали не одно поколение людей.

Садистские стишки, которые ему приписывает молва, вообще стыдно произносить вслух. Розенбаум плевать на это хотел. Человек, написавший “Дорогу жизни”, не может быть жестоким.

 

Люди с больным воображением сводят этапы его ранней биографии к тюремным нарам, пивным ларькам, воровским притонам. А Розенбаум, между прочим, службу во флоте разнообразил поездками на лесопильню в Ухту, где и нужно искать корни лагерного цикла. Там, а не в материалах современной публицистики. Познав  каторжный труд узников лесоповала – романтиков с переломанными страданиями хребтами -  Александр часто задумывался об искореженных судьбах тех, кто горбатился на лесопилке не добровольно, а под прицелом автоматов. Помните: “Переломанный буреломами край урановый под охраною”?  Покалеченный мотив, рожденный от соития великой природы и угнетенного карлика в робе, рос вместе с мудреющим Сашей. Отсюда и “баланды муть”, и “лес одинаковый”, кошмарные тропы которого до сих пор преследуют Розенбаума во сне. Вскоре он станет врачом-реаниматором. Через его руки пройдут сотни изувеченных и травмированных – плотью и духом. Но однажды конвейер остановится. Больные люди и больные песни не смогли ужиться вместе. Симбиоза не получилось.

И вот я впервые увидел человека, умеющего так люто ненавидеть. Своих врагов Розенбаум не знает в лицо, но он чувствует их присутствие в аудитории, не видя лиц, не зная душ. Тогда ему становится не по себе, и он не отказывает себе в праве на ненависть.

***

Закрываю глаза – и вижу мальчика, истерично колотящего по роялю молотком.  Это Сашенька Розенбаум, ему шесть лет. Его постоянно волокут к ненавистным клавишам, заставляют заучивать идиотские арпеджио. Он упирается, плачет… Но музыкальное училище все же заканчивает.

Только в зрелую пору Александра Яковлевича наконец-то признали официально как поющего поэта. Теперь он популярен фантастически. Профессиональные сцены сами ждут еще, в Воркуте и Одессе, а, заключив договор, месяцами ждут обещанных гастролей. Некогда рядовой врач “скорой помощи”, Розенбаум стал одним из первых советских миллионеров, чье богатство измеряется не в чековых книжках, а в миллионах почитателей. Редко увидишь артиста в камерных залах, он нужен стадионам. Замечательно сказал по этому поводу Жванецкий “Народ уже не первый раз показывает, кого он любит. Хотите присоединяйтесь, хотите нет, но не надо потом скакать запоздало”.

После выхода трех пластинок-гигантов и обильного потока песен, струящихся с ТВ- и радиоканалов, наступило странное затишье. Успокоились газеты, умолкло телевидение. Он куда-то пропал. И почти что целый год не показывался широкой публике. То-то возликовали критики: “Слава тебе. Господи! Наконец-то прижали эту подзаборную самодеятельность!”.

И я, признаюсь, тоже поговаривал о кризисе. Какое-то время мне казалось, что Розенбаум исчерпался. А вдруг эти страхи не лишены почвы?

Александр Яковлевич. Вот говорят о кризисе…

(Моментальная реакция!) – Кто говорит, позвольте узнать?

- Ну-у, народ, общественность…

- Я вижу, что общественность только и мечтает о всяческих кризисах, без них вроде как жизнь тускнеет. Заметьте, эту вашу общественность никоим образом не беспокоит ни здоровье артиста, ни по большому счету жизнь. Считают так: коль вышел на сцену – сжигай себя, гробь. Тебе деньги за это платят. Только артист – это не агрегат, поймите. Он не может выдавать по две песни в день. Существуют и такие понятия, как вдохновение, творческий поиск. Написанных мною песен уже хватило бы на целый век. Это вовсе не значит, что я расселся, как король на именинах, и весь раздуваюсь от самодовольства. Вот пусть эти ваши “оценщики” приходят на мои концерты и смотрят, кризис это или стабильность. А за этот год, если хотите знать, мы с ребятами провернули большое дело. Работает творческая мастерская. Созданная студия – это не только запись музыки и концерты. Я считаю, что дошел до того возраста, когда могу и в состоянии поделиться с кем-то своими мыслями, которые закладываю в музыку и кодирую в стихах. К сотрудничеству привлечены различного плана музыканты, в частности, американского происхождения…

- Это не дань моде?

- Ни в коем случае. Я представляю музыку, лишенную коммерческих жил.

- И все же я думаю, что перемены по отношению к вам неизбежны. Когда человек один – ему внимание. Его любят, он постаментом возвышается над толпой. Но стоит ему затеряться в массе – все, пиши пропало. Пугачева сейчас ушла в Театр Песни – и ее как бы проводили на пенсию…

- А меня не знают? Не любят? Мне стадионы подпевают, и эта публика не из продажных. Уверяю вас, я с удовольствием уйду на пенсию, если меня об этом попросит народ, а не горстка болтунов. Не думаю, что это произойдет слишком скоро.

- Всенародную известность вы приобрели сравнительно недавно. Кого, интересно, за это благодарить? Перестройку или…

- В первую очередь меня надо благодарить! Не перестройка пишет песни, я их сочиняю. Затем людей-единомышленников, их поддержку, веру, участие. Тех людей, которые наконец-то убедились в социальной неопасности феномена Розенбаума. Меня воротит от кощунственных стараний перелопатить кой-какие мои строчки. Про водку в стакане, например, из “Черного тюльпана”. Есть понятие поминок, есть традиции, которые необходимо соблюдать. Переделав “сомнительный” кусок в угоду блюстителям – я сразу же уйду в отставку, потому что не смогу лгать людям, встающим, когда я пою “Черный тюльпан”. Я их об этом не прошу – сами встают.

… Песня начинается весенне-ясными размышлениями солдата, мечтающего о возвращении на Родину. Это еще не песня, просто красивая прелюдия, оттягивающая как можно дальше страшный финал. Речитативом, без сопровождения, Розенбаум весело чеканит: “Когда я вернусь… если только вернусь… мы с женою наластимся вволю, а сынишке куплю все игрушки, которые есть. Не куплю только каску и пулемет…” И вдруг на одном самом страшном слове, как на западающей клавише, срывается язвительный голос. Теперь он сухой и бескровный, как погребальная скорбь по убиенным: “И он вернулся, вернулся этот парень, как и тысяча других. Вернулся домой, в Москву, Киев, Одессу, Ленинград, Ташкент, Алма-Ату. Спасибо тебе, дорогая Родина, за то, что он вернулся. Вы слышите? Он летит домой… в цинковом гробу “черного тюльпана”…

- Я не могу понять тех людей, которые пытаются выдать военную тематику за конъюнктуру. Мне их жаль.  Обидно, что подчас обвиняют меня в этом не мальчишки глупые – ветераны. Бывает и такое. Неужели все песни про космонавтов, трактористов, колхозников написаны космонавтами. Трактористами, колхозниками? Это же смешно!

… По залу беспрерывно прыгают записки. Скоро их станет больше, чем цветов, Вот одна из них: “Считаете ли вы своим учителем Высоцкого? Ведь вы подражаете ему!” Подобный вопрос, а точнее, утверждение, давно уже “в зубах” у Розенбаума, но приходится в сто первый раз отвечать, не роняя достоинства.

Когда я только начинал работать на эстраде, из кожи вон лез, доказывая, что я – не “второй Высоцкий”, а “первый Розенбаум”. И хрип мой – не его хрип вовсе. Мы с Владимиром Семеновичем совершенно разные люди. В музыкальном отношении мне куда ближе Вертинский. Когда я заканчивал мединститут, у меня был преподаватель – Федор Григорьевич Углов. Все студенты с нашего потока стремились ему подражать. Вот вам один учитель. А педагоги в средней, музыкальной школах? А родители, друзья? Не верю тем, кто вздыхает по Пушкину, посадив поэта на алтарь. Ах, Пушкин! А что Пушкин? Вся жизнь, во всем ее многообразии – вот главный учитель.

 

 ***

Концерт длится около двух часов. Казачий цикл сменяется еврейским, еврейский – афганским. Такие термины, как “хит”, “шлягер”, к Розенбауму не применимы. Он не поп-светило, хотя кое-кто с удовольствием вспоминал свою молодость и романтическую группу “Аргонавты”, которую в 70-е годы возглавлял А. Аяров. Или А. Розенбаум – это одно лицо.

До окончания концерта остается пять минут. Покончив с записками, Розенбаум встречается со мной глазами и, опробовав струны, начинает петь последнюю песню. Будто специально для меня.

 

 Дело в том, что за пять минут  до начала концерта мы с Розенбаумом… разругались. Точнее, я молчал, а он – человек ураганной вспыльчивости  просто перестал владеть собой. Впрочем, сами судите:

-  Я знаю людей, которые не верят ни одному вашему слову, по некоторым причинам…

 - Я не хочу слышать об этих людях!

- Но я так не могу. Они ждут ответа. Нужно уважать чужие…

 

 - Не собираюсь ни дискутировать с ними, ни уважать. Я знаю, о ком вы говорите. Это…

- Да выслушайте же, наконец! В одном из интервью вы утверждали, что одесский цикл был написан лет двадцать назад, для студенческих капустников. Далее, вы каялись в “грехе молодости. Обещая больше о Сэмэне не писать, так? Но в 1983 году вышла ваша знаменитая кассета, где вновь фигурируют и любимый герой, и стерва Маруся. Так чему верить?

- Ну, положим, не двадцать лет назад, а в 1973 году. А с чего это ты взял, что я отрекся от своих песен? Я вчера написал две новые, из этого же цикла. И буду писать! Плохие у тебя знакомые, я скажу. Так им и передай. Больше всего на свете я ненавижу снобов и эстетов. А самое отвратительное в человеке – хамство и глупость – вызревает именно в этой прослойке.  И мне приходится петь для них, потому что обязан с одинаковым профессионализмом работать перед любой аудиторией…

- Вы верите в бардовское движение?

- Не верю!!! – взрывается Александр Яковлевич. – Раньше были действительно песни, а теперь в почете движения, объединения. Возможно, я слишком требователен и к себе, и к окружающим, но непрофессионализм некоторых “авторов” меня раздражает, выводит из равновесия.  Могу заявить открытым текстом: я – звезда эстрады, а там – самодеятельность! Вы, вероятно, сочтете это за заносчивость? Дело ваше. Но знайте, что ни один из тех “авторов”, которые и в трех аккордах путаются, не стал по-настоящему толковым специалистом. Ни врачей, ни геологов. Ни педагогов из них не получилось. Не верю в непризнанных гениев. Народ никогда не ошибается…

(Голос за кадром): - Александр Яковлевич, сколько можно ждать?

- Бегу! – и уже ко мне: - Извини, пора.

Хлопнув меня по плечу, Розенбаум взвалил на плечо гитару и пошел на сцену.

***

И тогда он берет гитару. Смело шагает к краю сцены и так же смело начинает петь:

“Я не верю всем тем,

Кто плюет в мой прохладный колодец,

 Забывая, что пьют из него миллионы людей.

 Я не верю всем тем,

 Кто стучит себя в грудь при народе,

 Забывая о нем,

 О народе Отчизны своей.

 И я верю прямым,

 Без остатка себя отдающим,

 Отвечающим смело за каждый проделанный шаг.

 И пока я живу – не надейтесь, враги,

 Никогда флаг не будет мой спущен.

 И пока я живу – не волнуйтесь. Друзья,

 Мой корабль не спустит свой флаг!”

 К этому трудно что-либо добавить.

 @ Алексей Гостев

 

 

Опубликовано в газете «Ленинская смена», 17.02.1989

- Костя, ты считал Сашу своим близким другом?

- Ну как… У нас была большая тусовка, многих я знал только в лицо. Но Саша был для меня дороже многих. Да, конечно, другом.

- Какие человеческие качества тебя особенно в нем привлекали?

-  Все человеческие качества, которые должны быть в каждом нормальном человеке. Он был удивительно цельной личностью.

- Что ты можешь сказать о нем  как о музыканте, как о поэте?

- Сильный музыкант и сильный поэт. Кстати, очень мало почему-то говорят о том, как он играл на гитаре – играл он классно! Очень ритмичный парень был, на барабанах стучал хорошо.

- У вас были совместные выступления?

- Да, что-то вроде Пресвятой троицы – Башлачев, Слава Задерий и я. Мы любили показывать друзьям акустический спектакль «Егоркина былина», ведь в основном это были просто нормальные дни рождения, посиделки в свое удовольствие.

- Интересно, неужели кураж, свойственный тебе, передался и ему?

- Ты просто не знаешь его ранних песен. Многие из них ходили по спискам, а иные, как «Вахтер», вообще на людях не исполнялись. Ведь любой мог оказаться стукачом.

- Какие общие интересы, помимо музыки, вас связывали?

- Он у меня жил просто, приезжал, когда негде было жить. Если ты не знаешь, последние три года он провел в полном материальном прогаре, не было угла, хаты, а порой просто куска хлеба. Нет, ему было куда податься, в деревне, неподалеку от Череповца, жили мать с сестрой, но там он не выдерживал и недели, тоска съедала. Чистил снег на станциях, зарабатывал гроши.

- … Имея диплом журналиста?

- А что ты хочешь? Журналистика – это машина, когдато сделавшая его своим винтиком. Хорошо, что вовремя одумался. Просто Сашина совесть не могла продаться в лапы продажных искариотов.

- Значит, у тебя дома ему было…

- Хорошо, тепло, уютно. Как и мне у него.

- И все же он был одинок. Троицкий в своих мемуарах постоянно намекает на «переломный момент», изогнувший линию жизни Башлачева. Тебе известны причины?

- Да, ребята, ну как можно на такие вопросы отвечать однозначно? Если ты чувствуешь в себе что-то, ты сам даже не будешь повторять чью-то ересь. Вся жизнь – причина. Другое дело, что слабину дал…

- А ты пришел «помочь ему встать»?

- Понимаешь, ему просто скучно стало.  Он понял все. Хотя в этом-то как раз главная его трагедия. Понять до конца нельзя.

- Причину загадочной смерти многие объясняют душевной болезнью Башлачева, сочиняют версии неврозов, психозов…

- Ну, дураков много на земле. Если на них обращать внимание, то, значит, Башлачев сумасшедший, я – фашист отпетый, понимаешь? Злых людей много, вся грязь от них. И скорее они больны психически, если говорят такие вещи.

- Саша одним из первых рок-поэтов провел в своих песнях световую нить религии. Наверное, последовало озаренье, сначала в виде восхищения «славным язычеством», а впоследствии утверждением христианства.  Но верил ли он на самом деле?

- Ну, конечно, ты что! Ты еще можешь сомневаться? Ты же понимаешь, о чем эти песни, у него все песни о любви, которую нам Бог принес. Он еще и в беса верил, метался между ними, русская душа.

- Видно, бесу поверил больше, коль с Господом поспорил и Божий завет нарушил.

- Нет, скорее просто покорился судьбе. Пришел к Богу раньше положенного, с верой в прощенье.

- Под Новый год я ездил на  Ковалевское кладбище. Запустение жуткое! Колокольчики сорваны, цветы разбросаны по тропинкам. И портрет деревянный скоро заплачет дождем, столько в нем дыр. Кто-нибудь вообще следит за могилой? Что ваш рок-клуб думает?

- Я давно был у него. Весной. Все было нормально. Девчонки какие-то березу наряжали, плакали. Что ж поделаешь… Это вы должны приезжать, ухаживать, если вас это греет. Я тоже иногда посещаю могилы друзей, не только Башлачева. У Мориссона в Париже был недавно – там все в кайф. Елочки, цветочки, мраморная плитка.

- Костя, ты часто вспоминаешь Сашу?

- Когда пою «Воздух» - вижу его глаза. Их выражение я не смогу забыть никогда. Если помнишь, Саша сказал когда-то: «Души на небесах держит энергия памяти».

@ Алексей Гостев 

 

Опбликовано в ежедневнике“Горизонт”, 11 февраля 1989 г.

 Необходимое предисловие.

Этот текст можно было не размещать, поскольку он из разряда опусов, за которые с возрастом становится стыдно. С другой стороны, на фоне самовыражения и, простите, выебона 17-летнего полуумника проступает фигура незаурядного художника, который всегда был честен.

Как и все дети перестройки, я бредил Цоем и его песнями. Когда я вознамерился взять у него интервью, то не подозревал о “японской” манере Виктора Робертовича отвечать на вопросы односложно и уклончиво. Поэтому расстроился до слез (т.к. чувствовал себя полным кретином, потерпевшим фиаско) и вылил свои переживания на бумагу. Извиняет меня, наверно, только молодость и искренность, проявившаяся во всем, даже в идиотском, не стыкующимся по смыслу заголовку статьи.

… А через год Цоя не стало. Впоследствии мы очень подружились с его женой Марьяной, и об этом – совсем другой текст. Я надеюсь, что Цой, прочти он это интервью сегодня, воспринял бы его философски J

 

 

-  Дайте мне телефон Цоя или какой-   нибудь “звезды”. Я позвоню и спрошу, где у них совесть.

(из телефонного звонка в редакцию)

 Великий Воланд! Я надеюсь, что мне не отрежут голову только за то, что привожу Ваше предначертание по памяти: “Никогда ничего ни у кого не просите. Сами предложат, сами все дадут!”. Вот так и я: просить не просил, но предложить рискнул.

Стрелка часов укоризненно присела на четыре утра, чем вызвала недовольное сотрясение будильника. Но строчка за строчкой, порожденные содружеством столетнего “Ундервуда” и воспаленного от бессонницы и одержимости мозга, давали знать, что начало шестого сигнала ознаменуется встречей с Виктором Цоем.

Плевал я на теплую дружественную обстановку! Мне хоть на оледенелой лавочке с бутылкой пива, лишь бы не было скрытой насмешки в спину.

Наблюдал дармовых и, к несчастью, уже вкусивших плод честолюбивой наглости адамчиков, ни на минуту не сомневающихся в успехе интервью, - и было неспокойно в желудке и мутно в глазах. Обо мне ведь подумают то же самое. Только я Цоя ни о чем не просил. И искренне печалясь об его самочувствии (не выспится, встанет с “левой” ноги), заранее обеспечил его вопросами. Зачем утомлять человека по пустякам.

В двенадцать тридцать дня мир кувыркался в потухших было глазах, потому что звонил Цой. Да-да, именно он самый, презревший дистанцию и звездную гордость и приглашавший к себе. А минуту назад болотную муть мертвой комнаты прорезал тихий, вкрадчивый и развратный (по Булгакову) голос: “Не ходи, Гостев, никуда. Худо будет”.

 Звонили конкуренты. Но надо было торопиться, приближался Бал!

 Доброе утро, Последний Герой!

 До чего же трудно разговаривать с человеком, который имеет к тебе инстинктивную предубежденность! Жесткое матовое лицо этого высокого ироничного Скифа отражало жалкий образ среднего по способностям, но титанического по запросам и аппетитам репортера, утвержденный застарелой инструкцией жизни застойных времен. Увы, клеймо перевалило за седьмое колено журналистов и долго еще не смоется.

 “В наших глазах окрики: “Стой!”

 Прослушав вечером диктофонную запись беседы, я сначала расстроился, потом собрался по традиционным приемам сделать ответы Цоя абстрактно-заумными. Но потом подумал: а имею ли я на это право?

Мотор, внимание… начали!

 - Остались ли среди тех, кто составляет круг друзей Виктора Цоя,  компаньоны с ясельного возраста? Если да, то как вам удалось их не растерять?

 - Нет, не остались… Не знаю, почему. Ну, не остались, и все.

 - Когда вы сочинили свое первое стихотворение? Можете ли сейчас воссоздать его по памяти, начитать?

- Я никогда не пишу стихотворений. Я пишу песни. Первая из них, я написал ее еще для первого альбома, называлась “Мои друзья”.

 - Насколько лично вас задела проблема взаимоотношения пацанов? Кого видели в вас сверстники – короля улицы, лидера или обычного мальчишку?

- Если и задела, то очень незначительно, потому что я с детства был “кошкой, которая гуляла сама по себе”. С юного возраста занимался живописью, много времени тратил на это и как-то всегда держался немного отчужденно, сторонился всяких там компаний и… как сказать… никакого участия в общественной, дворовой, комсомольской жизни не принимал.

 - Ну, а сейчас, спустя годы, с каким чувством вспоминаете школу? Она для вас как причал, дом, каторга? Вообще, говорят, что современная школа воспитывает подлецов в духе марксизма-ленинизма. Да, это прискорбно, потому что Маркс и Энгельс меньше всего, наверное, мечтали о размножении в пространстве “волшебной страны знаний” жестокости, злобы, душевной глухоты…

- Ну, знаете, у  меня мать учительница, мы очень часто переезжали из района в район Ленинграда. Поэтому естественно, что ни одна школа не стала для меня чем-то родным и близким. Да и потом при нашей системе обучения, при советской культуре преподавания трудно хорошо относиться к школе.

 - В каком возрасте у вас произошло первое свидание с музыкальным инструментом? Стала ли эта “помолвка” результатом родительских увещеваний или собственного увлечения?

- У меня нет музыкального образования.

 (Он намеренно молчит, запустив спокойные сильные руки в недавно, видно, вымытые волосы. Он устал. Что ж, сделаем перерыв).

 Антракт, негодяи!

 Алма-Ата кооперативная – вот она, самая меткая и достойная характеристика нынешней столицы. Миром вообще правит капитал, а, в частности, артистическим миром – кооператив  Союза композиторов на букву “Ш”, название не припоминаю. Эта предприимчивая организация принесла горожанам много радости – пригласила в гости самого Цоя. Но, боже, как странно: композиторы – вроде это люди с особенной организацией мышления, с утонченной психикой, с неискоренимым чувством порядочности и интеллигентности. Но как бы назло этим комплиментам дядечка из кооператива аж закашлялся, бедный, когда орал на меня дурниной, норовя поскорей вышвырнуть на улицу (Пресса – это тьфу, много вас таких ходит!).

 

 Так вот, этот орден благочестия на букву “Ш” наверняка катал КИНО на Медео, на шашлычок, в Арасанскую баню… А вечером –  рабочий визит на, простите, скотный двор. Жду от Цоя честного признания: отбери у него весь сбор от концертов, пошел бы он добровольно туда, где КИНО – не более чем допинг, сиюминутная игрушка в люльке младенца?

 

 - А я так не считаю. Я считаю, что если и иесть кто-то там без стержня и достаточной подготовки, то они занимают небольшой процент. Ну, относительно, понимаете? Просто те люди, которые ведут себя в зале несколько перевозбужденно… Все равно это играет позитивную роль.

 - Хорошо. Тогда вспомните первый, не совсем удачный концерт. Вы его, кстати, “завернули”. Администратор на сцене в негодовании топает ногой по поводу средневековой дикости “хлеба и зрелищ”. И тут же “явление Христа”, а вернее, антипод Цоя-интеллигента: “Ну че, так и будем работать со светом?”. В зале шумные одобрения, ха-ха-ха, возгласы “менты позорные”. Давайте это как-то сопоставим.

 

- Я считаю, что нельзя включать свет во время концерта, что бы не происходило в зале. Потому что если администрация игнорирует просьбу музыкантов, это, по-моему, просто неуважение к людям, работающим на сцене, да и к публике тоже.

 

 - Можно продолжать спор, можно махнуть рукой и перевести разговор на другую тему. Я так и поступил. Только Цой так и не смог ответить на вопрос: “Если бы фанаты заехали вам по голове бутылкой, вы бросили бы остальных поклонников или нет?”.

 Просто не захотел отвечать и все.

 Спокойного сна…

 - Случалось ли вам изменять себе, привычкам, людям?

 - Это глубого личный вопрос и прессы не касается.

 - Сколько вами в общей сложности освоено музыкальных инструментов?

 - Что называть “освоено”?  Теоретически я могу извлечь какие-то звуки практически из любого инструмента. Но играть могу только на гитаре.

 

 - Попробуйте вспомнить самую значительную высоту, которую преодолели в детстве.

 - В детстве нет.

 

 - А в более зрелом возрасте?

 - Вероятно, это было то, что я бросил в какой-то момент дело, которым занимался лет десять или одиннадцать. Конечно, на окочательный разрыв с изобразительным искусством – занятием давним и любимым – путем переключения на что-то совершенно бесперспективное (в то время игра на гитаре расценивалась как тунеядство и никому не нужное бренчание) потребовались некоторые силы.

 

 - Не кажется ли вам, что рок – по Кормильцеву, “доктор тела”, но не души?

 - Вопрос несколько некорректный. То есть можно очень долго философствовать. Что касается тела или души, здесь очевидно, что музыка в последнюю очередь касается тела.

 

 - Нужна ли нам сегодня такая армия, какой она является на данный момент? Ощущали ли вы на себе в свое время влияние дедовщины, что там вообще сегодня происходит?

 - В армии я не служил. В нашей стране, как в армии, так и везде, происходит примерно одно и то же. Везде бардак, нет никакого порядка. Извините, говорю несколько бессвязно, устал.

 

 - Интересное у вас общение с музыкантами группы КИНО. В теннис играете, вместе что-то читаете в перерывах. А бывает так, что они отвергают что-то из ваших музыкально-поэтических идей? Сердитесь на них за это?

 - Во-первых, они еще никогда ничего не отвергали, поэтому ссориться нам не приходилось. Когда люди хорошо друг друга понимают, вряд ли один из них может написать что-то ужасное.

 

 - Место ли женщине в рок-музыке и что все-таки рок собой представляет – культ силы или сферу влияния слабых?

 - Теряюсь в определениях. По-моему, не то и не другое. Что касается женщины, то ей предоставлено место в роке так же объективно справедливо, как и во всякой другой области.

 

 - Какое событие в социальной внутриполитической жизни страны в минувшем году вас как-то по особому  взволновало?

 - Пожалуй, больше всего меня потрясло землетрясение в Армении. Конечно, оно показало, что так жить больше нельзя.
Это был предел, призывающий поправлять то, что еще не поздно. Иначе… я не знаю, что может случиться.

 

 - Интересно, в вашем ответе сейчас промелькнуло что-то потустороннее. А было ли когда-нибудь в жизни какое-нибудь знамение, которе впоследствии сбылось? Как вы вообще относитесь к картам, пророчествм ясновидящих?

 - Не беру на себя смелость не верить во все эти вещи, но абсолютно уйти с головой в эту веру тоже не хочу. Меня вообще будущее никогда не занимало, я человек действия и живу сегодняшним днем.

 

 - И даже судьба перестройки и гласности вас не волнует?

 - Мне это небезразлично.

 

 - А вы лично поверили в эти процессы?

 - Как можно верить или не верить в реально существующее? Необходимость перемен более-менее очевидна.

 

 - Вы, разумеется, в курсе тяжбы Константина Кинчева и журналиста Кокосова. Что думаете по этому поводу?

 - Знаете, я настолько привык не верить средствам массовой информации, что, поверьте, воспринимаю эти процессы с изрядной долей иронии. Ену что, вылили очередную лохань помоев на голову, вот и весь ответ.

 

 - Тот же Кинчев, как говорят, когда ему становится невыносимо тоскливо, уходит к бичам. А вы?

 - Мне просто уже некуда потеряться (улыбается). Во всяком случае, попытки такие я совершаю.

 

 - Макаревич в одном из интервью определенно высказался в адрес пишущих ему, что считает этих людей, мягко говоря, неумными. Сославшись, разумеется, на изречение Ахматовой. А у вас хватает времени отвечать своим корреспондентам?

 - Я вообще не отвечаю на письма трудящихся. Во многом потому, что у меня на это нет времени. Сам никогда в жизни этим не занимался. Только иногда, когда меня очень просят, я посылаю афиши или фотографии. Да, собственно, у этих людей и вопросов как таковых ко мне не имеется. Мне же в свою очередь тоже нечего им ответить.

 

 - Вы часто даете благотворительные концерты, перечисляя деньги в различные фонды? Их теперь так много…

 - Мы отыграли недавно подобные благотворительные концерты в фонд Армении. Но это происходило в Дании, потому что в Москве группе КИНО сейчас не разрешена концертная деятельность.

 

 - Известны ли вам случаи, когда люди, послушав ваши песни, как говорится, начисто переписывали собственную жизнь?

 - Мне иногда пишут о чем-то в этом роде, но я не знаю, на самом ли деле это так.

 

 …Судя по расположению звезд на небе (расшифровывая запись, выглянул в окно), скоро придет утро. Может быть, выпадет снег.Закрываю глаза и вижу перед собой, подобно проявленному негативу, гордую азиатскую фигуру, уходящую в неизвестность. Скорее всего, это наша последняя встреча.  Завтра фотокор принесет негатив, который предусмотренно сжечь не медля. А когда выйдет в свет этот номер, читателям улыбнется отретушированный светлый лик одного из отряда временных или вечных кумиров. Теперь моя очередь говорить “Не знаю”…

 @ Алексей Гостев

Опубликовано в газетах “Ленинская смена”, “Огни Алатау”, июнь 1988 г.
Фото Андрея Лунина, 1988 г.

Артисту выпала на долю нелегкая миссия – лечить людей от боли и зла, искупая чью-то вину безропотно и самозабвенно. Когда из памяти выплывает картина ужасов Армении, то в первую очередь представляется искаженное до неузнаваемости лицо скрипача с набухшими веками и полными слез глазами. Владимир Спиваков был одним из первых советских артистов, приехавших в очаг бедствия и отменивших ради этого представительные зарубежные гастроли.

… Город еще спал, а “Виртуозы” уже были на ногах. Они пили кофе и немножечко нервными шагами меряли коридоры гостиницы “Жетысу”.

Об отъезде артистов нигде не сообщалось, но провожать пришли многие. Люди смущенно подавали музыкантам цветы и жадно ловили прощальные звуки скрипки Владимира Спивакова.

Задерживаю междугородний автобус, умоляю Мастера взять меня с собой во Фрунзе. Спиваков непреклонен. Автобус уезжает, а я остаюсь.

На следующий день – 26 мая 1988 года – “все смешалось в доме Облонских!”. Немая сцена: музыканты с застывшими смычками в репетиционной комнатке. Спиваков, удивленно хлопающий глазами по поводу явления народу настырного ребенка из Алма-Аты. Не ожидали от меня, Владимир Теодорович, такой прыти? А вот!

А потом был чудный, незабываемый вечер. В памяти осталось только волшебство музыки, полная, сверлящая оконное стекло луна и глупый вид администратора, соблазняющего маэстро какими-то радостями вроде привальчика под сосенками, балычка, коньячка, шашлычка и тотчас же интеллигентно спущенного с лестницы Спиваковым.

***

- Стоп, стоп! Я давно хотел вас попросить, первые скрипочки, еще ярче выделять здесь диминуэндо. Почему не слышу форшлагов у Гарлицкого и мартле у Мильмана? Миша, у тебя очень вязнет звук, пожалей Моцарта.

Дирижер явно старался не подавать виду, что устал, но выходило с трудом. В десятый раз останавливался он в середине второй части симфонии Моцарта, недоумевая, досадуя, негодуя. В чем загвоздка?

-А-а… Наконец-то! Уважаемый товарищ Саркисов, вы что-то разучились переходить в третью позицию. Стыдно, батенька.

Музыканты дружно рассмеялись, а В. Г. Саркисов смущенно улыбнулся – мол, с кем не бывает!

Еще каких-то два часа назад мы ехали в автобусе, и музыканты, устроившись на заднем сиденье, шепотом рассказывали мне о “Главном виртуозе”. Все так или иначе сошлись во мнении: без такой личности, как Спиваков, рождение коллектива не состоялось бы. Поэтому наша беседа с маэстро началась как раз с этого вопроса – о роли личности в музыке и жизни.

- Владимир Теодорович, я знаю, что вы читали книгу Владимира Орлова “Альтист Данилов” и помните, что главный герой романа – демон. Между тем, это очень земная натура, с обостренным чувством справедливости, полноценности, гармонии в музыке, любви, дружбе… Есть ли сходство в характере двух Владимиров – Спивакова и Данилова? Если бы вы вдруг очутились в экстремальном времени, какой бы сделали выбор: остались бы демоном или предпочли музыку?

- Об “Альтисте” скажу сразу: я не в восторге от этого произведения. Читал его, правда, лет десять назад, но помню, что очень меня насторожил дилетантский подход к некоторым вопросам. Музыка сама по себе абстрактна, но когда речь заходит о каких-то конкретных примерах, необходима элементарная компетенция.

- Но в романе есть очень важная, как мне кажется, мысль о человеческой чуткости…

- Помню. Но согласитесь, что природная чуткость ко всякого рода изменениям заложена в человеке изначально, генетически – такое уж он существо. Другое дело, что не каждому дано развить эту чуткость в хроническую, так сказать, форму. Я не любитель пассивных ощущений, и вопрос, на мой взгляд, надо ставить глубже: как бы я поступил, будь у меня возможность воздействовать на те или иные события? Если бы я с рождения мог бы ощутить, допустим, будущее во всей его масштабности…

Что ж, давайте пофантазируем. Я бы тогда не допустил застоя как в музыке, так и в жизни вообще. Я бы отвел пулю душмана, нацеленную на восемнадцатилетнего паренька, остановил появление слезинок на лице каждого ребенка (помните, у Достоевского в “Братьях Карамазовых”?). Более того, передо мной открылась бы возможность не просто предотвратить преступление, но и наказать виновных. Если возвращаться к Афганистану, то виновных в каждой человеческой смерти, в том, что советские солдаты, уходя, оставили одних только казарм на 600 тысяч рублей, не говоря уже об оружии, обмундировании, продовольствии. Думаете, бюджет от этого не пострадал?

… Меня всегда спрашивали и, вероятно, будут спрашивать о причине, побуждающей ставить свою подпись под всевозможными обращениями. Признайтесь, я предугадал ваш вопрос?

- Вообще-то, да…

- Причина в тех этических и эстетических принципах, которые я исповедую. Поймите меня правильно: в моих руках – скрипка. Удостоверение в человечности, документ на право активного существования, если хотите. Для меня, как для человека и музыканта, приемлем такой принцип: потребление материальных благ должно сопровождаться духовной отдачей. Только в этом случае можно говорить о человечности.

В то же время участие во всякого рода меморандумах, референдумах, общественно-политических акциях - это еще не показатель порядочности. Известны примеры, когда полуживого Шостаковича заставляли подписывать пресловутые воззвания интеллигенции к народу, тем самым принуждая стать прямым участником травли Солженицына, Ростроповича и многих других честных людей. Мне откровенно не нравится рекламная шумиха вокруг благотворительных концертов “Виртуозов Москвы” в фонд детей Армении, по поводу денежных перечислений на спецсчет “АнтиСПИД” и т.п. У Бориса Пастернака есть замечательные строки:

“Цель творчества – самоотдача,
А не шумиха, не успех,
Позорно, ничего не знача,
Быть притчей на устах у всех”.

Я ответил на ваш вопрос?

***
- Хотелось бы услышать рассказ о ваших первых шагах в музыке…

- Да, сейчас это звучит естественно, но лет тридцать с небольшим назад неоспоримо считалось, что в музыкальном отношении я – сущая бездарность. Так думали все, исключая мою маму. От нее я и получил первые музыкальные навыки: мама известная пианистка. Когда-то в Одессе она училась вместе с Эмилем Гилельсом, затем перевелась в Ленинградскую консерваторию, занималась у замечательных педагогов. Как для всякой матери, я для нее был чудом. Она до сих пор рассказывает различные парадоксы, вроде того, что я в одиннадцать месяцев различал ритмы танцев. При вальсе – раскачивался, при польке – подпрыгивал. И, представляете, меня не приняли в центральную музыкальную школу! Другие родители, может быть, и прекратили бы думать об обучении ребенка, но не мама. Так я попал в нормальную районную ДМШ, и, действительно, первые годы как-то все не клеилось. Но однажды передо мной, пацаненком, вдруг “вырос” выпускник нашей школы. Если бы вы слышали, как он исполнял “Размышление” Чайковского! Его игра произвела на меня совершенно бешеное впечатление. Придя домой и еще не умея как следует держать в руках инструмент, я по слуху подобрал главную тему “Размышления”.

Все, естественно, пораскрывали рты, и в первую очередь педагог, заставляющий целыми днями “пилить” смычком по пустым струнам. Музыкант меня поймет, потому что черновая работа над штрихами и тетрахордами – самое тяжелое испытание. Я, правда, преодолел его с грехом пополам и принялся дальше одним пальцем водить по грифу, “варьируя” темы произведений крупных форм. Постепенно все это стало развиваться, создался каркас исключительно “своей” системы.

Очень повезло с первой учительницей в первой послевоенной школе Ленинграда. Она меня, собственно, и разглядела. Эта удивительная женщина была наставницей великого педагога Леопольда Ауэра, который и сам позднее воспитывал выдающихся скрипачей…

- Родители обычно заставляют детей заниматься музыкой по три – четыре часа в день. Известны случаи, когда ребенок. Что называется, “переигрывал пальцы” и был уже не в состоянии продолжать занятия. Нужна ли такая долговременная шлифовка навыков?

- Меня как раз не заставляли. Семья пережила блокаду, отец после контузии на фронте тяжело болел, мать работала сразу в нескольких учреждениях. Я был предоставлен самому себе и случайным соседкам, потому никто не запрещал мне играть с мальчишками во дворе и бить лампочки о стены. Кто знает, может быть, именно этот “глоток свободы” навсегда отрешил меня от чувства ненависти к музыке. В то же время, иногда думаю, начни я вовремя – достиг бы большего в жизни.

Человек иногда полностью не реализует свои возможности. Чаще всего в том виноваты сами родители. Да, заставлять ребенка надо. Но ни в коем случае не путем лишения человеческих радостей, с помощью ремня или еще каких-нибудь крайних мер. Нужно искать другие способы. Увлекать, играть с детьми в игру, которая называется “начало искусства”.

***

У нас почему-то не принято писать о “безбилетниках”, которые проламывают двери филармоний и сшибают с ног неприступных билетерш. Обходят упорным молчанием и тот факт, что билеты каким-то странным образом минуют кассы и попадают, мягко говоря, в руки случайных людей. С одной стороны, артист-гастролер должен обладать колоссальными дипломатическими способностями, чтобы добиться у администрации свободного входа на концерты всех, без исключения. С другой – требуется большое мужество, ведь при этом ему приходится поступаться собственной материальной заинтересованностью. Спиваков никогда не позволяет себе лавировать между этими двумя жизненными принципами: на его концерты проходят все желающие. А почему? Откуда такая нежность и забота по отношению к незнакомым людям? Спрашиваю об этом у Владимира Теодоровича.

- Видите ли, я не смогу позволить ни себе, ни музыкантам, ублажать чьи-то духовные желания, если кто-то, пусть даже один человек, будет мокнуть на улице под дождем. Если говорить открытым текстом, то первое отделение алма-атинского концерта было вообще сорвано. Музыке мешали крики не попавших в зал, яростное сопротивление кассиров и постоянное хлопанье дверями. Пришлось выйти на сцену и призвать всех к порядку. И все равно, долго еще тянулись запоздалые зрители. Неужели нельзя было сразу всех пустить? Второй же концерт показал, что места в довольно тесном зале филармонии хватило на всех. Люди сидели на подоконниках, за сценой и, поверьте, не чувствовали себя обделенными.

- Принято считать, будто классическая музыка – для избранных. Для обособленной, профессиональной элиты, которая в состоянии понять и разобраться в ней досконально…

- Те, кто близко знаком с коллективом, не дадут соврать: мы действительно репетируем перед концертами в Алма-Ате или Фрунзе точно с такой же ответственностью, как в Париже или Нью-Йорке. Уже здесь, в Киргизии, кое-кто из местных чиновников порывался устроить московским артистам пышный банкет с выездом на природу, вином и шашлыком. Мы отказались, потому что приехали работать. Вместо намечавшегося бала состоялась еще одна, очень нужная всем репетиция симфонии Моцарта, на которую приглашались все желающие. И это не должно расцениваться как уступка или подачка. Это совершенно нормальное явление.

- Значит, вам все равно, кто сидит в зале – профессионалы или дилетанты?

- Как вам сказать… Вы обратили внимание, что люди, которых никто никогда не видит на концертах, приходят почему-то к нам. Вы сами были свидетелем, как ко мне подходили и просили провести людей, совершенно никакого отношения к музыке не имеющих. Чем это объяснить? Наверное, секрет все-таки кроется в нашем творчестве. Плюс, конечно, к тому, что телевидение, слава Богу, жалует нас. Хотя было время. когда Лапин – бывший председатель Госкомитета по телевидению и радиовещанию – на одной из записей праздничного концерта увидел в списке название нашего коллектива и пришел в бешенство. Мол, как это так? Почему “Виртуозы”? Кто посмел?! Это же нескромно и противоречит нормам общественной морали! И нас, мягко говоря, “прикрыли”.

- А что дальше-то было?

- Этого я вас не скажу. Есть вещи, которые не напечатаешь пока.

- Интересно, что на ваших концертах довольно много молодых людей, причем детей музыкантов среди них – раз, два и обчелся. Есть и те, кто называют исполняемые “Виртуозами” произведения музыкой кисейных барышень. Музыкой без плоти и крови.

- Мне их жаль. Я глубоко убежден, что подросток, равнодушный к музыке, архитектуре, живописи, театру, представляет собой духовно бедную личность. Такой человек на всю жизнь останется калекой. Его не трогает красота, не тревожит уродство.

- Но в свои концертные программы вы включаете произведения мирового авангарда. Расчет на современную молодежь?

Не совсем так. В отличие от компьютерных ритмов, классические произведения, даже современные, насыщены богатейшими образами. Мне представляются опыты живописцев начала века – Михаила Ларионова и Натальи Гончаровой (они проповедовали так называемый лучизм), опыты Казимира Малевича и Василия Кандинского (начало абстракционизма и супрематизма в 20-е годы), опыты Татлина по конструктивизму и т. п. Я говорю иногда: “Взгляд назад порождает взгляд вперед”.

- А как вообще отбирается репертуар в вашем коллективе?

- Вопрос непростой. Можно ведь брать с полки любое произведение и играть. Однако для меня каждый концертный номер – драматургия. Всему свое время и место. Сжатая программа не позволила включить в алма-атинские концерты произведения современных композиторов, как это было в Ленинграде, на фестивале современной музыки. А если говорить об отборе в целом, тоя не случайно включил в репертуар оркестра пьесу испанского композитора-антифашиста Хосе Сервейо “Два движения”. Автор подвергался гонениям при режиме Франко в Испании и написал произведение, которое не побоялся назвать открыто: “Анна Франк – символ”.

Ну, - хитро улыбнулся Спиваков, - что же вы не спросите насчет женщин?

- Да мы и так знаем, что их нет в вашем оркестре.

И все же это не мешает виртуозам-мужчинам успешно сотрудничать с виртуозами-женщинами. В частности, в Алма-Ате вместе с нами пела великолепная певица Араксия Давтян. В разные годы с коллективом выступали Елена Образцова, Тамара Синявская и многие другие. Я могу сказать, что женщина – это как яркая краска, которая обогащает палитру оркестра.

- Амаяк Дурдарян, Михаил Мильман, Алексей Уткин, Владимир Спиваков… Сколько же пудов соли вы съели? Ведь эта гвардия вместе не один десяток лет. Как же все-таки удалось вам не растерять друг друга?

- Я считаю, что мне невероятно повезло. Я окружен удивительно талантливыми людьми, нам интересно вместе. Когда-то Мейерхольд писал в своей книге о воспитании личности: “Человек рождается талантливым, но развить талант он может лишь в том случае, если ему противостоит среда, и если ему помогают люди”. Весь этот комплекс был у меня – и есть. Весь этот комплекс был у оркестра – и есть. До сих пор.


@ Алексей Гостев