-Подписка по e-mail

 

 -Поиск по дневнику

Поиск сообщений в Nokturn13

 -Статистика

Статистика LiveInternet.ru: показано количество хитов и посетителей
Создан: 17.12.2006
Записей:
Комментариев:
Написано: 124

Всем привет! Надеюсь, вы не поймете превратно мое побуждение разместить в этом дневнике некоторые свои публикации – вовсе это не «ярмарка тщеславия» из серии «я и великие». Просто я подумал, что кому-нибудь это будет интересно прочесть. Как-никак раритеты  а на «нет» и суда нет.

Здесь можно найти: интервью с Владимиром Спиваковым, Виктором Цоем, Марьяной Цой, Константином Кинчевым, Дмитрием Ревякиным, Валерием Леонтьевым, Александром Розенбаумом, Аллой Пугачевой, Владимиром Кузьминым, Рашидом Нугмановым, Марком Рудинштейном, Борисом Преображенским, тремя дочерьми президента Нурсултана Назарбаева etc., а также очерки, эссе и авторские публицистические колонки разных лет. Благодарю за внимание!


АМЕРИКАНСКАЯ ДОЧЬ РУССКОГО ПИСАТЕЛЯ. Фрагменты телепередачи о Сергее Довлатове

Понедельник, 28 Января 2008 г. 21:53 + в цитатник
 (280x260, 15Kb)

 Агентство «Хабар», 1995 год

 

«Когда  человек умирает так рано, возникают предположения о допущенной им или окружающими ошибке. Это естественная попытка защититься от чудовищной боли, вызванной утратой… Не думаю, что Сережина жизнь могла быть прожита иначе»

Иосиф Бродский

 Когда человечество, смеясь, расстается со своим прошлым, ему совершенно безразлично, останется ли от этого прошлого хоть капля или частица. Спустя десятилетия потомки с ужасом обнаружили бы отсутствие в памяти целой эпохи – точнее, документальных подтверждений двух десятилетий, навсегда вошедших в историю под определением «застойный период». Мы говорим о конце шестидесятых и – о Сергее Довлатове, русском писателе-эмигранте третьей волны. Ни один из современников не сказал о своем времени так лаконично и емко, как это сделал Довлатов.

Есть люди со слабовыраженной линией судьбы на ладони. У Довлатова случайными в жизни были только заработки. Весь опыт жизни, от первого сексуального шока на овощехранилище во время студенческой практики до нелепой и дикой смерти в фургоне «скорой помощи» Бруклина, был задан и выверен.

Реализовать себя Довлатов мог только в «совке». Его как будто специально забрасывали в ту среду, где выжить можно было лишь, балансируя на грани нормы и патологии. Не зря в армии он попал в конвойные войска. Не зря, окончив филфак Ленинградского университета, угодил в журналистику. Не зря на протяжении всей жизни питал слабость  к изгоям и люмпенам, сам оставаясь при этом интеллигентным, застенчивым и ранимым…

Катя ДОВЛАТОВА, дочь: Он был легко уязвим, чувствительно воспринимал окружающих. Я не могу сказать, что он был очень веселым человеком, но в нем присутствовало огромное чувство юмора.

  Сергей Донатович считал себя большим писателем?

- Нет, конечно же, нет, он скорее стеснялся даже, если его спрашивали, кто вы по профессии. Он считал себя в большей степени рассказчиком, а чтобы сказать о себе « я – большой писатель, ни в коем случае.

- В одной из новелл Сергей Донатович назвал себя чемпионом мира по любви к вам, Катя. Вы всегда были с ним дружны?

- Наверное, нет… То есть, у нас всегда были очень хорошие отношения дочери и отца, я знала, что он меня очень любит, но у нас обоих плохой характер, поэтому мы часто ругались. Но не серьезные, а бытовые ссоры…

… Еще в Ленинграде (по-моему, мне было лет шесть – семь) мы шли с ним зимой по дворам, где очень скользко и часто бывают открытые люки, чего в Америке нет. Увидев, что я как-то целенаправленно иду в эту дырку, папа своим телом блокировал люк, упал на него – неудачно упал, у него, как потом выяснилось, было легкое сотрясение мозга. Это был такой поступок любящего родителя, но потом он струсил: когда ему сказали, что надо ехать в больницу и делать уколы, он испугался, наврал, что жена у него медсестра, и она сама все сделает. В общем, еще долго оставалась большая ссадина на лбу…

 

Ленинград – первый город Сергея Довлатова. Столица русской провинции и наименее советский город России. Но, как ни парадоксально, именно здесь, в мучительной атмосфере неполноценности и превосходства, начинающий филолог впервые столкнулся с хроническим идиотизмом, столь свойственным тому времени. Еще один штрих в пользу провидения. В новелле «Ремесло» Довлатов вспоминает: «Благородство здесь так же обычно, как нездоровый цвет, долги и вечная самоирония». Описывать Довлатов мог только идиотизм, понятное его не интересовало. Лишь казусы и абсурды нашей жизни могли вдохновить Довлатова на литературное творчество. Коммунальные романы, криминальные «колодцы», недельные запои на Васильевском – весь этот опыт жизни со временем сформировался в подлинно изящную словесность. Редкий и самый замечательный сорт литературы – «соло на ундервуде».

 Катя ДОВЛАТОВА, дочь: Он меня не воспитывал, у него случались порывы воспитательные. Так, однажды он пытался приучить меня коллекционировать марки, хотя сам был против этого увлечения и никак не мог понять, как люди коллекционируют значки, песни в песенниках и так далее. Но затея с марками объяснялась тем, что когда работаешь с марками, нужно мыть руки – так отец пытался привить мне чистоплотность. Он сам хорошо рисовал и в какой-то момент пытался и меня к этому приобщить, но убедившись в том, что я не обнаруживаю явных способностей к этому делу, сдался.  Еще любовь к животным – в этом проявлялась какая-то воспитательная мера. Он всегда тащил в дом животных. У нас была собака-фокстерьер Глаша, описанная во многих новеллах, еще котенок некоторое время, но он не ужился с Глашей. Тогда мы купили двух попугаев, думали, что это будет пара, но это оказались два самца, потом попугаев стало уже шесть, еще залетела канарейка, мы вместе с отцом делали скворечник, в квартире стоял шум-гам, спать было невозможно – в общем, какой-то кошмар. Еще отец пытался меня закалять, так как я была хилая и болезненна. Успехом это не увенчалось: как-то он разбудил меня в шесть утра, поставил под ледяной душ… В итоге я заболела воспалением легких, восемь месяцев пролежала в кровати, плюс у меня было воспаление среднего уха…

- А какие подарки он вам делал?

- Он вообще всем что-нибудь дарил. Любил всякие штучки-безделушки. Каждое воскресенье ездил на барахолку, копался там в старом дерьме каком-то и выискивал ценные вещи, их потом и дарил (улыбается). Мне и маме предпочитал дарить серебряные украшения. У меня было множество сумок от отца, авторучек… И еще часы любил, как раз на мне сейчас его старые часы.

- А кем он хотел вас видеть?

- Конечно же, отец мечтал, чтобы я пошла по его стопам и стала, по меньшей мере, журналистом. Но тоже быстро сдался, увидев, что у меня нет склонности к писательству. По-моему, папа хотел, чтобы я просто выросла порядочным человеком и была бы счастлива…

 

Жизнь Довлатова долгое время катилась с Востока на Запад. Вторым его родным городом стал Таллин – наименее советский город Прибалтики. Интровертный, вертикальный, кондитерский… «Разглядываешь готические башни, а думаешь о себе», – писал Довлатов. Еще один парадокс: почему он не подался в Питер или Москву, а отправился на случайной попутной машине в Прибалтику, где не было ни родных, ни знакомых, ни друзей. Стоило бежать от советской действительности, чтобы оказаться зачисленным в штат партийной газеты «Советская Эстония». И все же это был наиболее продуктивный период в жизни писателя. Плюс настоящая школа словесности у таких зубров, как Юрий Михайлович Лотман. Таллиннская эпопея завершилась возвращением в Ленинград в красивом ореоле политических гонений. А продолжать работать в Союзе с клеймом потенциального диссидента-антисоветчика было невозможно…

 - Катя ДОВЛАТОВА, дочь: - Я думаю, отца в Союзе держала все-таки литература. У него было ощущение незавершенности. То есть он еще не сделал всего того, что должен был сделать в России. Он был русским писателем и не думал, что когда-нибудь сможет быть продуктивным в эмиграции. К тому же многие тогда эмигрировали, в конце семидесятых. Естественно, все это обсуждалось у нас дома, в семье. Я что-то слышала краем уха, но для меня слово «эмиграция» звучало как путешествие по миру. Инициатором отъезда, кстати, была мама. Она вдруг решила, что не может больше оставаться в этой стране, а папа просто был не готов к таким переменам. Но я думаю, все равно у него оставалась надежда на воссоединение, хотя, конечно, в те годы никто не предполагал, что можно будет когда-нибудь вернуться в России, и что вообще настанут такие времена, как сейчас…

 

 Довлатов никогда не был диссидентом. В «Записных книжках» он признается, что больше всего после коммунистов он ненавидит антикоммунистов. В Союзе он задыхался не столько от «свинцовых мерзостей», в которых несомненно находил питательную среду для творчества, сколько от невозможности открыто писать о том, что его удивляло и волновало. В Нью-Йорке он оказался только потому, что это был выход к массовому читателю. К тому же трудно представить себе Довлатова, к примеру, парижанином. Нью-Йорк притягивал его именно своей неприкаянностью, и это было логическим продолжением жизни в «совке». Сам Довлатов считал Нью-Йорк своим последним, решающим, окончательным городом – отсюда можно бежать только на Луну.

 Катя ДОВЛАТОВА, дочь: Мне трудно судить о последних годах отца, поскольку я с 18 лет не жила с родителями. В день смерти папы меня даже не было в штате Нью-Йорк. Так сложились обстоятельства, что мы мало общались в последние годы его жизни, но я могу сказать, что в самые последние месяцы уровень нашего общения стал переходить на более взрослый. Буквально в последние недели это проявилось…

- Не было ли у него осадка горечи, обиды на Родину?

- Насчет горечи – не знаю, но я рада тому, что еще при жизни отец успел осознать, что его печатают в России. Он все-таки это увидел.

- Предположим, Сергей Донатович дожил бы до наших дней и увидел бы весь этот кошмар, который творится сегодня в стране и со всеми нами. Как бы он к этому отнесся, на ваш взгляд?

- Я думаю, что среди этого кошмара есть вещи, которые для отца всегда были важнее какого-то экономического благополучия. Появилась свобода: можно печататься, можно писать не «в стол» и открыто говорить обо всем. Перестройка и гласность в первую очередь повлияли на людей искусства, художников, писателей – всех тех, для кого слово было делом жизни. Конечно, массы, наверное, отнеслись к этому иначе – всем хочется нормально питаться, жить в комфорте. Отец считал, что можно жить в любых условиях, но если есть свобода – это главное условие жизни…

 

 «Когда  человек умирает так рано, возникают предположения о допущенной им или окружающими ошибке». Эти слова принадлежат Иосифу Бродскому, который пережил своего друга и современника всего на пять лет. Может, это прозвучит цинично, но смерть Довлатова едва ли можно назвать преждевременной. Он никогда не был буржуазным писателем и вряд ли бы примирился с тем, что его родина превратилась в огромный «сэконд-хэнд». Кошмарный финал, когда в смерти писателя отказались два пуэрториканских санитара, не сумевших вовремя доставить его в больницу, был точный сколок советской действительности, от которой всегда бежал, но так и не сумел увернуться гениальный рассказчик Сергей Довлатов.

 @ Алексей Гостев


Алла ПУГАЧЕВА: Пока меня помнят, я бессмертна

Понедельник, 28 Января 2008 г. 19:15 + в цитатник
 (250x330, 18Kb)

«Панорама», № 44,  ноябрь 1994 г.

 - Много лет назад, будучи романтической девушкой, вы заявили корреспонденту журнала «Огонек», что мечтаете о бессмертии. Но не о физическом, а о том особом состоянии души, когда сохраняется возможность воспринимать земные процессы, и в особенности влиять на судьбы людей.

С тех пор прошла целая вечность. Вы по-прежнему молоды, переполнены любовью к жизни и песне, но сохранилась ли та мечта? Вы ведь не будете отрицать, что земная жизнь по большому счету трагична, неужели чувство сопричастности можно сберечь в сердце? Если вы допускаете для себя возможность «второго пришествия», то в каком образе, в каком качестве?

- Я понимаю, о чем вы спрашиваете.  Я тоже думаю о «втором пришествии». Возможно ли оно? Мне жизнь дана здесь, в данный момент, на такой отрезок времени, когда, может быть,  действительно я на кого-то повлияла. Не могу сказать конкретно, на Камилю, на Джамилю… Но в чем-то влияние все равно было. На людей, просто живущих на земле, на отдельные семьи, на отношения между мужчиной и женщиной, на каких-то политических деятелей. Наверное, «второе пришествие» будет не в моем образе, а в образе людей, которые развиваются, которые в свою копилку душевную положили те песни, что я спела, и те интервью, которые я давала. Это, конечно, мечта. Могу ли я снова прийти на Землю? Но я верю (улыбается хитро. – А. Г.). Если приду, то очень незаметно. Буду жить в вашей душе, в душе ваших детей. Бессмертие – это память. Пока меня помнят, я бессмертна.

- С некоторых пор вы почему-то сами перестали писать песни. Практически все песни звездного лета Пугачевой были написаны вами самостоятельно. Сегодня вы больше доверяете молодым композиторам, пусть даже они пишут для вас замечательные мелодии, одновременно, однако, тиражируя шлягеры для бесталанных «конфетных» мальчиков и девочек. Вас это не унижает?

– Не знаю… А вам не кажется, что тот же Аркадий Укупник для всех пишет одни песни, для Апиной там… А для меня – совершенно другие? Вот «Сильная женщина» как вам?

… Вся беда в том, что у меня есть в запасе мелодии, но нет слов. Хорошие стихи я могу создать для других, для Сережи Челобанова я написала три текста.  На это тоже нужны силы, энергия, которые я практически растратила на других, а сейчас собрать очень сложно. Сегодня приходила одна группа с просьбами, а я взмолилась: «ребята, извините, дайте мне возможность подумать только о себе».

С другой стороны, даже если для меня пишут молодые авторы, я все равно в процессе участвую. Иногда первоначальная заготовка меняется на глазах. Я могу свою фамилию поставить, но зачем?

- Вас устраивает, как начинающий певец Филипп Киркоров перепевает старые, любимые народом песни Пугачевой?

- Нет! Абсолютно не устраивает!

- Тогда зачем он это делает?

 - А вот спросите у него. Я тоже допытывалась: «Зачем?». А он ответил: «Так, приобщиться». Это особая история… Киркорову надо было быть раздражителем. Он специально выбирал эти песни, хотя совершенно не тянул ни по возрасту, ни по осмыслению, но знал, что я буду злиться. Теперь, слава Богу, понял, что это плохо, и перестал перепевать…

@ Алексей Гостев

 

 


ШУТКА, КОТОРАЯ ЕДВА НЕ ВЗОРВАЛА МИР

Понедельник, 28 Января 2008 г. 19:04 + в цитатник
 (255x301, 29Kb)

 

Интервью с Марлином ФИТЦУОТЕРОМ, пресс-секретарем двух президентов США

 


«Панорама» уже сообщала, что в июне 1994 года группа казахстанских журналистов проходила стажировку в США. Программа включала в себя посещение редакций «Вашингтон пост», «Уолл-Стрит Джорнэл», информацион­ных агентств, Блумберг-центра, а также ведущих промышленных компа­ний.

По единодушному мнению всех учас­тников программы, наиболее интерес­ным и запоминающимся событием стало посещение Национального пресс-клуба в Вашингтоне и ланч с бывшим пресс-секретарем президентов США Рейгана и Буша Марлином Фитцуотером.

читать далее

Метки:  

Виктор КРИВУЛИН: Художник не имеет права на неуспех

Понедельник, 28 Января 2008 г. 18:50 + в цитатник
 (272x400, 10Kb)

Специальный корреспондент "Панорамы" беседует с известным русским поэтом, прозаиком, литературным критиком

 Опубликовано в еженедельнике «Панорама» № 1, январь 1993 г.

 

- Виктор Борисович, как вам сей­час живется на свете? С каким нас­троением просыпаетесь по утрам, с какими мыслями беретесь за перо, если "убожество  и запустение" не отбили охоту творить?
– Спасибо, плохо. Для меня нас­тупил очень тяжелый период, и пере­живаю его весьма болезненно. Вот мы сейчас с вами пьем виски и закусы­ваем шоколадом из Гамбурга - о чем это говорит? О том, что в материаль­ном отношения я могу позволить себе все что угодно. Но на фоне всеобщей нищеты благополучие собственного кошелька морально удручает. На самом-то деле российская интеллигенция всегда была за гранью бедности - это нормальное, естественное состояние для писа­теля. Никогда оно не было особым. Нынче много шумят о релаксации, ренессан­се самовыражения, еще каких-то "ин­кубаторских" процессах, что лично для меня - пустой звук. Я прекрасно вижу, как в наши дни художник начинает жить по особым законам цеха, касты. Такая ситуация чревата драматическим фина­лом. Искусство стало предметом экономических отношений и интересов. Хотите свежий пример? Министерство культу­ры и... туризма России - большую нелепость трудно даже выдумать. Процессы, о ко­торых я говорю, в большей степени применимы к бывшему Союзу, – именно здесь в наихудших проявлениях царят «псевдоморфозы» (термин не случаен, в дальнейшей нашей беседе я надеюсь расшифровать его значение). В последнее время печатаюсь больше в Германии, нежели в России. Там я - свободный журналист свободной газеты Frankfurter Allgemeine. Именно это сотрудничество позволяет сохранять статус состоятель­ного респектабельного человека. Пишу я в основном о культуре, платят мне за это достаточно щедро - два долла­ра за слово, Наконец-то мне дарована возможность высказывать собственную точку зрения, не оглядываясь на ав­торитеты. Мне даже позволено больше, чем немецким журналистам, потому как я - иностранец. Радует то, что прихо­дят письма, существует определенный контингент оппонентов - это очень ин­тересно. Но, так или иначе, эта работа в каком-то отношении постыдна.
- Не без опасений рискую спросить вас о поэзии. Честное слово, боюсь услышать отрицательный ответ. У вас еще в стихотворениях 1987-го года чув­ствовалась невероятная усталость: "Да не те уже силы - и по вечерам выступаю в самодельном оркестре впустую...». Что это, окончательный уход в сторону прозы?
- Нет, предел, по-моему, еще не наступил. Просто очень трудно писать сти­хи, но еще труднее их печатать. Не до высокого штиля, ей-Богу. Стыдно приз­наться, но вся культура, с которой я был связан на протяжении всей жизни, оказалась провальной. Она не оправдала надежд. Вдвойне досаждает то, что эту культуру создавали люди, которых, я любил и продолжаю любить. Мы своими же руками загубили идею единого культурного прос­транства. Но существует и другая сто­рона медали: любая публикация здесь, на Родине, остается без отклика. Тебя либо не понимают вовсе, либо понима­ют извращенно, т.е. очень политизированно. Слово вообще по сути своей идеологично, куда легче иметь дело с музыкой (может быть, потому я всегда старался строить свою поэзию по аналогии с му­зыкальным произведением). Некоторые статьи отчего-то вызывают резкий про­тест, который при самом пристальном разборе не поддастся логическому обос­нованию. Нет адекватного понимания. Меня уже давно не покидает ощущение, что круг читателей куда-то исчез. Срезан остаточный слой интеллигенции. Пос­ледние годы, на мой взгляд, нанесли стране куда больший ущерб, чем все 70 лет правления большевизма. Вспом­ните, как два десятилетия назад целый комплекс искусственных препон и заслонов (внешних несвобод) только обострял пот­ребность внутренней свободы. Наша свобода – это не была борьба, это был кайф, некий восторг. Но посмотрите, что сегодня происходит в том же Таджи­кистане. Моя жена Таня - родом оттуда, и ее родители теперь находятся на по­ложении беженцев. Если там стреляют в спину и даже в упор - трудно говорить о кайфе. Произошла очередная мета­морфоза: внешняя свобода (безнаказан­ность - только и всего) породила в человеке комплекс зажатости, забитости, угнетен­ности. Страшно, когда людям приходится выбирать между мусульманскими и со­ветскими структурами. Нечто подобное происходит и с культурой. Демократическая идеология еще только начинает складываться, фактически эмиграция культуры продолжается и по сей день. Это одна из тяжелейших бед России - существование двух культур;
- Почему двух? Не ваша ли писа­тельская ассоциация "Новая литерату­ра" однажды заявила в обращении к де­ятелям русской культуры о существовании трех почти что автоном­ных пространств: официальная куль­тура, неофициальная (самиздат) и эмиг­рантская?
- Эмигрантская культура никогда не была отдельным пластом - это чушь! Мы на самом деле очень мало знаем о народной культуре. Целая область фоль­клора оказалась не зафиксирована. У нас в Петербурге в свое время работал кружок, где мы, молодые люди, изучали богословие, православие. Как-то мы ус­траивали семинар, где рассматривалось учение Шпенглера (одного из идеологов нацизма). Так вот у этого философа есть одна лобовая идея: существует реализм, и существуют псевдоморфозы. По Шпенглеру, их две в .мировой .истории: Эллинистическая культура на Востоке и Петровские реформы в России. Он даже. большевизм рассматривает в двух ипостасях, как созидательное и разрушительное начала. Знаете, от чего мне порой становится по-настоящему страшно? В природе заложено определенное отношение к народу «сверху» – насильственная, противоестественная любовь.  Сейчас я кожей ощущаю это ненависть «сверху». Впрочем, как мы уже давно узнали, народ нуждается в этой ненависти, иногда мне кажется, что он сам себя ненавидит. Только ненависть - не питательная среда для творчества. Поэтому задача художника на текущий момент – это задача ускользания от современ­ности.
- Вас когда-нибудь преследовал соблазн сжечь все мосты и уехать насовсем?
- Я не понимаю идеи отъезда из стра­ны! (Очень резко. - А.Г.). Я чувствую себя частью этой культуры и предпо­читаю быть раздавленным, чем жить в разводе со своими корнями. Меньше всего на свете мне хотелось бы уподоблять­ся беженцам. Я жил долгое время и в Париже, и в Лондоне, но не как "совок". Мне известна вся подноготная запад­ного мира, что называется, от и до. Проблему человеческих отношений я всегда ставил выше материальных амбиций. Когда у меня была неотмеченная виза, я прошел хорошую школу в газете "Русская мысль" (это благотворительное издание финансируется американцами). Именно там я впервые на собственной шкуре испытал, что такое профессионализм, когда могут уволить только за то, что не уложился в отведенное тебе место на полосе. Позже мне предлагали остаться в Германии и поселиться в монастырской келье, где живут худож­ники. Можно сколь угодно долго умиляться чистотой и порядком, но все это в конечном счете приводит к сильнейшему психо­логическому перенапряжению. Вывоз моз­гов - страшная вещь, мы пока что недооцениваем масштабы и степень ущерба, нанесенного государству. Кстати, русская диаспора - наиболее разобщен­ная, жалкая. А эта демонстративная игра в адаптацию - что она может вызвать, кроме сочувствия? Мы никогда не будем жить так, как на Западе! Все, что там естественный порядок вещей, у себя на Родине превращается в крикливую пародию. Если вспомнить Петра I, то его модернизация была победоносной, он практиковал очень жесткие и эффек­тивные экономические методы. За по­литическими же акциями наших поли­тиков, как правило, ничего не стоит.
- У меня такое чувство, что ваше резко негативное отношение к поли­тике распространилось и на литера­туру, потому как в нынешних усло­виях литература - это еще больше политика, чем в былые времена.
- Вы, безусловно, правы насчет моего восприятия современной литературы. Писатели стали консервативными, па­разитировали. Особенно это касается по­эзии, которая паразитировала на природе советского государства. Многие литературные деятели с распадом Союза оказались не у дел, потеряв власть и кормушки в национальных глубинках. Ваша казахская ли­тература, с моей точки зрения, всегда была более пронзительно советизирова­на, нежели литература других азиатских республик. Вспоминается почти что анек­дотичный случай. В Гренобле проходил всемирный конгресс писателей. Я был в составе советской делегации, которой руководил Олжас Сулейменов. Ни в коей мере не хочу умалить его литературного таланта, но меня ужасно забавляло, как этот человек все время обрывал меня на полуслове и кричал: "Так говорить нельзя!"
- Во времена, когда вы редактиро­вали самиздатские журналы "37" и "Северная почта'', у вас случались трения с властями?           '
- Были неприятности, но удивитель­но поздно, когда журнала уже не су­ществовало. До сих пор мечтаю запо­лучить досье из КГБ. Видимо, была слежка, но не более. Видите ли, это были не политические журналы. Вроде бы налицо производная от диссидентского движе­ния, но содержание журнала - созна­тельно антидиссидентское. Мы сами создали этот парадокс, поэтому они (КГБ) не могли классифицировать издание как аполитичное, асоциальное и т.п. Просто не было зацепок. Идеализм ведь не является политическим преступлением. Словом, "Северная почта" - это был успех, прорыв к реальности. Странно только, что обыски и конфискации начались уже после закрытия журнала.
- А почему его закрыли?
- Потому что весь авторский актив к тому времени перекочевал за границу.
- Существует мнение, что третья, волна эмиграции была "диверсией, из­нутри", которая нанесла по системе разрушительный удар и в конечном итоге привела к падению империи. Помнится, господин Лимонов в романе "Это я - Эдичка" с раздражением писал о Са­харове и Солженицыне. Что это - приступ патриотизма или китч?
- Эдик Лимонов - удивительно та­лантливый и в то же время удивитель­но глупый человек. Парадоксальное сочетание, не правда ли? Думаю, что главным мотивом, побуждающим Лимонова делать подобные заявления, является зависть. Культ энергии и силы. Эдику очень нра­вится быть начальником. Этакая пародия на Маяковского: возраст такой, что пора бы и утихомириться, но он продолжает делать биографию. Честно говоря, мне жалко его и его жену. Только сам он вряд ли нуждается в таком отношении. Ему в Париже весьма комфортно живется. Его не интересует Россия и ее будущее, его тревожит лишь то, насколько хорошо его книги будут в ней расходиться. Лимонов – политик, это меня всегда нас­тораживало.
- Интересно, почему большие худож­ники, как правило, рано или поздно ухо­дит в политику?
- Вы сами отвечаете на вопрос - это возрастное. Творчество требует постоянного притока свежих сил. Находиться в состоянии творчества длительное время невозможно, художник - не Господь Бог. Уход в политику - это диагноз, следствие творческой импотенции человека. По­литика - всегда инерция, а с возрас­том это выражено сильнее. Беда России в том, что политикой здесь занимаются неудачники в сфере искусства. В этом отношении меня поражает наше пра­вительство. У меня достаточно друзей-политиков, и мне грустно наблюдать, как с ними происходят какие-то мутации.
- Честно признаться, я всегда полагал, что русская литература закон­чилась па Набокове. Еще, пожалуй, Саша Соколов представляет собой фигуру. А Довлатов, Гладилин, Некрасов интерес­ны читателю только лишь как фактический материал, в то время как в художественном отношении это либо стилистические "барханы", либо неп­ролазные чащобы (тот же Солжени­цын).
-  Интересное суждение... Лично для меня Набоков - не критерий. Он вроде бы и русский писатель, и нерусский. Я как раз сейчас перевожу "Аду" Набокова - английский роман для "Вестника новой литературы" и много размышляю над этим... Нет, думаю, у Набокова иная функция, чем слыть "последним рус­ским". И потом я не думаю, что Довлатов - чистая публицистика. Это был валь­яжный, щедрый человек, мой хороший друг. Эти люди других претензий и задач. Как говорится, не за этим жили. Если бы Толе Гладилину когда-нибудь ска­зали, что он станет известным писателем, он рассмеялся бы в лицо. Да и сам термин "большая литература" представ­ляется мне сомнительным. (В нем даже угадываются родственные корни с большевизмом). Это термин "Советской России" 80-х годов, и применим разве что к Маркову, Иванову, кто там еще из "толстеньких"? Есть настоящая литература, и есть суррогат. Но пока  существует язык – литература не перестанет существовать. Другое дело, что язык обедняется, происходит его «свертывание». Сокращение территории России с распадом Союза приводит, как ни странно, к обеднению лексики. В словарь русского человека ворвался поток ан­глоязычных слов. Я не могу понять, почему"брокер", а не "биржевик"? Еще и Солженицын дает свои идиотические рецепты но обустройству России. Мне кажется, в нашем государстве писатель слишком много на себя берет. Это опас­ный показатель. Русская культура прев­ращается в вакуум. Аналогичные про­цессы происходят и в кинематографе. Каждый второй режиссер умудряется строить канву будущего фильма на жес­током садомазохизме. Вообще это поразительно, что жестокость входит в норму. Шолохов весь построен на садизме - видимо, что-то в крови… Интересная ком­бинация - жестокость вкупе с любовью. Остается резюмировать, что русская культура и литература как одна из ее составляющих находится в состоянии спада. Кончилась эра наглого литера­турного центризма. Странно, что в России не было сильной "промежуточной", скажем так, литературы - чтива среднего класса. Это очень важно, ибо все цивилизованные страны через это прошли. Самым удачным периодом в русской литературе я считаю «серебряный век».
 - И век серебряный, как месяц молодой,
Над юностью моей стоял, недося­гаем...?
- Вот именно. Мы воспитаны на этой литературе, даже у Пригова подчас прос­тупает "отрыжка" Хармса. Думаю, что яркая литература, сейчас может возникнуть на периферии России, с погранич­ными языками. Русская провинция всег­да была питательной средой, шло эк­стенсивное развитие литературы. Кстати, уже сейчас в России возникают самые невероятные течения и заявляют о себе такие замечательные самородки, как Леня Гершович. Важно, чтобы система кровообращения нс замирала ни на мину­ту.
- Не могли бы вы прояснить си­туацию с "Вестником новой литера­туры"? Была масса разговоров, но дело, кажется, окончательно заглохло. Во всяком случае, я держал в руках только первый номер альманаха.
- На самом деле вышло уже три но­мера, на подходе четвертый. Правда, с последним журналом какая-то чертовщина. Сначала "арестовали" тираж в Риге, где предполагалось печатать альманах. Затем решили издавать в Петербурге, но в тот момент, когда "процесс пошел",- в типографии как бы случайно от­ключили свет. Мне, в принципе, уже все равно, потому что журнал по большому счету прогорел. Он не получился таким, каким задумывался изначально. У меня масса претензий к его качеству, подбору материалов. Настораживает географичес­кая и временная замкнутость на уровне имен. Литература заявлена как "новая", а кто печатается? Довлатов, Аксенов, Лимонов, Саша Соколов... А ведь это уже в некотором роде патриархи. Неувязочка получается.
- В смысле "волна воскресших мер­твецов пошла на фантастическую при­быль"?
- Ну да, скучновато как-то. Вот в Саратове сложилась очень интересная культурная ситуация. Там открылся журнал "Волга", издают его совсем мо­лодые ребята. Мы с Леной Шварц в нем сотрудничаем. Тираж несколько меньше, чем у "Вестника", но это издание уже достаточно громко о себе заявило.
- Московскую писательскую органи­зацию бороздят междоусобные войны. А как обстоят дела в питерских ли­тературных кругах?
- Зрелище, честно говоря, жалкое. Москва хоть бурлит, а у нас в Петербурге всю литературную братию можно условно разделить на две категории - идеологи и дельцы. Молодое поколение по-прежнему "не знает радости печатного слова", хотя во многом это оправдано (90 процентов новоиспеченных прозаиков и поэтов – законченные графоманы). Впрочем, есть такой журнал – «Мансарда», он издается за свой счет. Там эта «молодая шпана» и самовыражается. Имейте в виду, что эпоха «толстых» журналов очень скоро должна закончиться. Останутся либо тонкие журналы, либо специализированные. На Западе, насколько мне известно, не существует ни одного «толстого» журнала. Сегодня даже у «Звезды» стремительно радают тиражи, а «Звезда», поверьте, один из самых интеллигентных журналов.
...Я вот тоже потихоньку занялся коммерцией - организовал всемирный Пушкинский клуб, с игорным домом, салунами, костюмированными балами. Разработал устав "аглицкого клуба". Все-эти игровые формы бытия очень ожив­ляют коммуникативный процесс. Радует, что нашлись желающие подчиняться этим правилам. Я подыскал для этих целей весьма приличный особняк дворцового типа. Вот видите - сижу, рассылаю приг­лашения всевозможным светским львам...
- Черт возьми, вы так аппетитно обо всем таком рассказываете и при этом так заразительно радуетесь собственным прожектам! А как же с постулатом, что "художник не имеет пра­ва быть счастливым»?
 – Быть несчастливым - не работа. Я бы сказал, художник не имеет права на неуспех, хотя это и противоречит концепции "скрытого гения". Верите ли, оказыва­ется, все мои концепции "имели право быть", поскольку вдруг все разом реализовались. Я сознательно перестал публиковать стихи. Я пошел работать в гимназию для особо одаренных детей, на преподавательскую работу. Читаю в старших классах курс русской словесности. Гимназия, в которой я слу­жу, бесплатная, отбор претендентов про­изводился но системе тестов. Слава Богу, восстановлена программа классической гимназии (латынь, греческий язык, уг­лубленная математика, сильная словес­ность). По окончании гимназии ребята продолжат образование в одном из уни­верситетов Германии.
- Однажды Борис Борисович Гребен­щиков задал себе, любимому, вопрос:
"Где та молодая шпана, что сотрет нас с лица земли"? И сам на чего ответил: "Ее нет, нет, нет". А что бы вы от­ветили на его месте?
- То же, что и Боб: "Ее нет, нет, нет". Но моя задача ее воспитать и выпустить в жизнь. Культурный слой, безусловно, нужно наращивать. Сегодня уже не нам решать судьбы мира. Дети растут дерзкие, наглые - подавай им вместо Пушкина Пригова с Кривулиным! А с уроков их невозможно выгнать даже с собаками. Это вселяет надежду на то, что спустя много лет -

Может быть, еще настанет миг,

Когда мы кровью хлынем из остыв­ших книг.

 Осень 1992 года. Санкт-Петербург.

 @ Алексей Гостев

 

 

Виктор КРИВУЛИН (1944) окончил филологический факультет Ленинг­радского университета. В 1976-1981 вместе с Т.Горичевои, Л.Рудкевичем и Б. Гpoйсoм выпускал самиздатский журнал"37", в 1980 (вместе с С.Дедюлиным) - журнал "Северная почта". С 1962. по 1985 г.г. в советской периодике напечатал в общей сложности пять стихотворений.  На Западе публиковался в журналах «Континент», «Грани», "Синтаксис", "Вестник РХД", "Новый журнал», «Эхо», «Ковчег», в газетах «Русская мысль», «Панорама», «Наша страна» (Аргентина). Выпустил также книгу стихов в издательстве «Ритм» (Париж, 1981) и «Стихи» в издательстве «Беседа» (Париж, т.т. 1-2 1987-88).

 

В СССР подборки стихов опубликованы в сборнике "Круг" (Л., 1985), в журналах "Родник", "Радуга", "Нева", "Искусство Ленинграда".

 

Живет в Санкт-Петербурге.

 


Я ЛЕЖУ ХОЛОДНАЯ, НАГАЯ ПОД ОСЕННИМ ВЕТРОМ И ДОЖДЕМ...

Понедельник, 28 Января 2008 г. 18:25 + в цитатник
 (126x170, 6Kb)

“Маленькая поэтесса” серебряного века вернулась домой. Чтобы умереть в одиночестве, в разграбленной квартире…

 “Экспресс К”, 22 октября 1993 г.

 Книги сродни иконам. Их необходимо уметь слушать - ведь некоторые  из них способны исцелить от каких-то болезней духа, а в ряде случаев и тела. Физические недомогания я предпочитаю заглушать детективами и приключениями. Когда же боль не имеет конкретного источника - достаю с полки мемуары Ирины Одоевцевой.

Помните, "Не читая Толстого, Чехова, Гоголя, etc нельзя называться знатоком русской литературы”? В школьные годы такой постулат досаждал почище касторки. Дожив до первых седин, кажется, начина­ешь понимать, что моя земляничная нежность к серебряному веку без открытия Одоевцевой так и осталась бы полулюбовью.

... Как же могла дотянуть до “девяноста с хвостиком” (по пророчеству Гумилева, кстати) эта тепличная хлорофилловая дива, про которую так и хочется сказать стихами Гладкова: “Смешно, безрассудно, неле­по…”? Во-первых, этот имидж вечной ученицы:

Ни Гумилев, ни злая пресса

Не назовут меня талантом,

Я маленькая поэтесса

С огромным бантом.

Уже в самой жизненной позиции клас­сических учениц запрограммирован реве­ранс, комический “книксен”. Да еще, как назло, все карты сошлись: и фактура, и рост, и “прононс”, осмеянный дюжиной мужских и женских языков. У нее не спра­шивали разрешения на покровительство - его брали силой. Но любили ли Одоевцеву учителя или же просто почитали за “хоро­шенькую карлицу”, которая тем только и замечательна, что умеет выразительно мол­чать? Ведь даже “ласковая кобра” Гиппиус, с ее патологической плохо скрываемой нетерпимостью к женщинам в принципе, охотно допускала “ученицу Гумилева” к знаменитому лучше-слышащему-уху. А Марина Цветаева, напряженно ненавидящая всех “цеховиков”,  когда возвращалась против воли на эфемерную Poдину, по странной прихоти судьбы выбрала в качестве последнего кюре именно Одоевцеву! Если верить последней…

Я хочу объяснить, почему я поверил каждой букве, каждому потаенному вздоху сошедшей с погибшей звезды-атлантиды ста­рушки-сказочницы. Это не просто... Говоря по совести, все, созданное пером Одоевцевой и из­данное в бывшем Союзе, похоже на старую сказку - ну до того добрую и глазированную, что из глубин подсознания вы­ползает червячок сомне­ния: слишком художес­твенно, слишком детализированно, слишком...

Действительно, па­мять Ирины Одоевцевой - это беспредельный и как бы резиновый пыле­сос. Попавшие в него пылинки мыслей, идей, чувств и образов нашли свои ниши и не задохну­лись в информационном потоке, что поистине чудо. Это подтверждает, к примеру, Георгий Ада­мович, один из героев воспоминаний Одоевце­вой. Его искренне потряс тот факт, что Ирина Владимировна с компь­ютерной точностью вос­произвела событие, приключившееся с ним в пятилетнем возрасте.

Oдоевцева была одной из немногих, с кем выходили на откровенность такие зуб­ры-мизантропы, как Бунин. Двигала ли писательницей жажда интеллектуальной наживы или это был всего лишь акт гуманного мазохизма? Не будем циничными - не всё в природе подлежит объяснению кате­гориями разумного эгоизма.    

...Весной 1987 года перестроечная пресса подняла праздничный галдеж по поводу возвращения старухи-эмигрантки на .историческую Родину. Стоял предзакатный апрель и ис­тощенные авитаминозом чернильные куры поклевывали “жареные” зернышки, подсчитывая коллекцию бриллиантов и мужей. Было несколько пристойных публикаций  - разумеется, в интеллигентных изданиях. Но в основном - па­нельная шелуха. В последующие два года были изданы  (естес­твенно, в мягкой обложке) мемуары “На берегах Сены” и “На берегах Невы”, мол­ниеносно попавшие в разряд бестселлеров. За оградкой злобод­невности оставались десятки поэтических сборников и романы (среди которых вер­шина творчества Одоевцевой – “Оставь надежду навсегда”, так и не экранизиро­ванный Голливудом) -      но это уже никого не интересовало. А еще через три года Ирины      Владимировны не стало.

Умирала Одоёвцева страшно. Одна, в пустой квартире, слабо понимая, что происходит вокруг. И слава Богу! Ирина Вла­димировна так и не узнала, что “прикреп­ленные к телу” сиделки-приживалки по­зорно бежали восвояси, успев рассовать по карманам фамильные драгоценности.

Обо всем этом безобразии мне пове­дала сотрудница Санкт-Петербургской государственой библиотеки имени Салтыкова-Щедрина Екатерина Николаевна Будаroвa. Странно, что факт “милосердного бандитизма”, вершившегося при солнечном свете в самом центре Невского про­спекта, до сих пор не получил огласки.

Криминальную историю последних дней русской поэтессы я попро­сил прокомментировать члена, правления ленинградской писательской организации, известного поэта и прозаика Виктора Кривулина.

- Творческая судьба Одоевцевой для меня по сей день остается загадкой. Я был достаточно хорошо знаком с Ириной Владимировной, мы часто встречались в Париже, да и в Санкт-Петербурге я пару раз наведывался к ней в гости. Лично меня очень удивило, что Одоевцевой вернули родовую квартиру на Герцена - это боль­шая честь для писательницы такого мас­штаба. Вам, наверное, покажется стран­ным, что вэмигрантской литературной среде к ней никто серьезно не относился. “Ирка с бантом” - и все тут! Хотя мне кажется, что В 30-е годы, когда у Одоевцевой появились первые опыты в прозе, она была едва ли не первой величиной в русской эмигрантской литературе. Потом ее сломили. Ну, еще бы - иметь такого мужа! (Георгий Иванов  - ученик и друг Гумилева. - А.Г.) От ее мемуаров я не в восторге, да и многие известные литераторы меня поддержат. Но так или иначе, вся эта история очень скверная. Она не делает чести ни нашему городу, ни России вообще. Одоевцеву мне очень жал­ко, она не заслужила подобной участи.

...На Волковом кладбище, где похоронена Ираида Густавовна Гейнике (настоящая фамилия поэтессы), все поэты и писатели покоятся на привилегированных литераторских мостках. Могила Одоевцевой в противоположной стороне. Может, в этом и есть резон, но почему, Боже, почему, на земле - ни цветочка, ни стебелечка?

Я лежу холодная, нагая,

Под осенним ветром и дождем…

@ Алексей Гостев 

 

 

 

 

 



УРАЛЬСКИЙ СТЕПНОЙ ВОЛК

Понедельник, 28 Января 2008 г. 15:08 + в цитатник

…бродит по болотам, читая поэзию параллельного мира и мечтая приехать в Алматы с концертами

"Экспресс К", 20 ноября 1993 г.

В начале было слово, и было оно довольно глупое,
Дело происходило вечером, на энском фестивале в том же Энске. По фойе шагала плоть мужской закваски, с лицом растиражированным, а потому попавшим в лики святых. Я не удержался и ляпнул:
- Здравствуй, мальчик. Бананам!
- Сам ты Банан! - ответил мальчик и почему-то обиделся. А потом долго смотрел на меня, как на... таракана, осмелившегося обороняться.
Только такой "мурзик", как я, мог не узнать любимца Богов и клошара Вселенной
Юрку Ощепкова из Екатеринбурга. К "Ассе" этот пострел имел отношение чисто зрительское, хотя под Африку (Сергей Бугаев - Авт.) косил, как сиамский близнец.
Юрка - поэт высшего пилотажа, но не актер. Он живет начисто, без черновиков и репетиций. Его способность удивить и при этом удивиться самому не поддается логическому анализу.
Почти два года назад этот гражданин злачного мира вышел безликой мочью из поезда (в ботиночках на тонкой подошве) и добровольно потерялся в чужом городе, чтобы к утру доползти до штаб-квартиры "Золотых перьев" - малознакомых в сущности людей. Откуда у такого сильного, высокого парня эта доверчивость Гавроша? Ввалился с милейшей просьбой: "Пожрать бы...", после чего, как Ипполит, не снимая сапог, отправился в ванну, где и рухнул.
Подруга Янка кормила его с ложечки, допытываясь: "Откуда ты взялся?!" Пройти ночью, в горячке, через весь город, не нарвавшись на нож, не сломав шею? Может, он почувствовал ту пульсирующую точку, где как раз не спали, слушая его голос на пленке.
Возможно, именно той ночью у него родился образ волка, который мечется среди флажков и повсюду ищет любовь.
...Если мне когда-либо доведется писать Юркину биографию, то я намеренно обойду вниманием его хрестоматийное отрочество. Слушайте Цоя и представляйте Юрку: "Подросток, прочитавший вагон романтических книг... в 16 лет убежал из дома". И вот ведь метаморфоза: в доме № 11 по улице, носящей имя друга всех детей, эти самые дети, дискредитируя светлый образ вождя и учителя, обосновали прямо-таки асоциальную ночлежку. В прежние времена ее не трогали, теперь же сожгли. Сам Юрка, правда, считает главным воспитателем по жизни свою ныне усопшую собаку Глори Сан-Фебри (мудрая "нянька" водила ребенка гулять, караулила под заборами и т.п.). Может, поэтому в творчестве Юрия Валерьевича есть что-то собачье, цепляющее сентиментальные струнки.
После восьмого класса Ощепков какими-то неправдами оказался в рядах художественного училища - это с его-то дальтонизмом! Единственным напоминанием о мольбертах и этюдниках служит картина над кроватью, где обличено в индивидуализме некое растение (у Карлсона, помнится, тоже висело нечто подобное и называлось "Очень одинокий петух"). В пристрастиях своих Юрик не одинок, мо и. нбдиоичен. Любит женщин и панковскую кошку Патти Смит. Чтит Диогена. Читает античную драму и увлекается Древним Римом. Уважает Мариенгофа и бредит Экзюпери. Слушает "Вельвет Андеграуид", "The Doors", "T.Rex", Тома Уэйтса, а из советских исполнителей - себя, любимого. Пьет кофе только собственной заварки, всем сигаретам мира предпочитает "джимовский" Винстон. Все остальное пьет в любом виде и немеренных количествах.
Вход в его обитель венчает футуристический лозунг "Это дверь, но это не выход!"
19 августа 1991 года в Форосе (только не надо ухмыляться) у Юры погиб самый близкий друг. С семейством Горбачевых это никак не связано. Погибший поэт сорвался со скалы. Юра выступил в концерте памяти Севы Галкина, Теперь он часто живет на Севиной даче в Воложке. Бродит по болотам, читая в безжизненных огоньках поэзию параллельного мира
Его единственное пока детище - "Августейшая", это одна из интереснейших групп Екатеринбурга и одна из самых не раскрученных в Союзе. С каждым вновь рожденным альбомом меняются и стиль, и направление (музыканты прошли через ритм-энд-блюз, декаданс, психоделический фолк-рок.джаз). Группу охотно зовут на фестивали, зная, что "Августейшая" - неизменное украшение любой тусовки, вне зависимости от сезона и музыкальной моды.
В Алматы, коли даст Бог, выйдет в свет первый поэтический сборник Юрия Ощепкова. Но ему этого мало. Он мечтает вывезти "Августейшую" с концертами, но.кто позарится на заведомо некассовую команду?
Завершая эту, явно не коммерческую, монографию, испытываю чувство возмутительной беспомощности. Ведь наша с вами культура была как полированное зеркало, по которому можно было беспрепятственно скользить навстречу друг другу, отражаясь и отражая божественный свет. Что же сделали с нами политические тролли; расколотив зеркало на мириады уродливых и злых кусочков!
И все же я предвкушают как какой-нибудь набоб в красном пиджаке - единственная реальность среди миражей - прочитает Юркины стихи и выпадет в осадок. Только пусть он не забудет перед тем, как раствориться, позвонить в редакцию с достойным предложением.

@Алексей Гостев

 


У НАС БЫЛА ВЕЛИКАЯ ЭПОХА

Понедельник, 28 Января 2008 г. 14:55 + в цитатник
 (200x303, 20Kb)

Мы до сих пор поем, хотя я не уверен

Хочу ли я что-то сказать.

Б. Гребенщиков

 Я стоял на коленях в проходе между креслами первого ряда и залитой благодатью сценой и, рассекая вдохновенным зрачком мириады соленых хрусталиков, постигал моего Магистра Игры и, ослепленный его Любовью, падал вниз. Трудно идти к Богу, когда сзади тебя попирают ногами, с хохотом и свистом, а впереди - СВЕТ.

"Он не заслужил СВЕТА, он заслужил покой".

Но я помню и другие строчки, ниспосланные мне Магистром:

Твоей звезде не суждено

Пропасть или искать покоя,

Она не знает, что такое покой,

Ей это все равно.

 Так проведите, проведите меня к нему! Я хочу видеть этого человека!

...И вот я сижу на скамеечке возле его ног, словно приблудшая овечка с картины Густава Дорэ. Б.Г. пьян и прекрасен, как Вакх. Вокруг лицедействуют некие брокеры - ему бы погнать их плетью, как изгонял Иисус торжников из храма, но он щедр и снисходителен.

Боже, сколько раз я представлял себе эту встречу в снах и фантазиях! Причем именно эту, третью попытку - она не могла, не имела права обмануть моих ожиданий. Первый раз я столкнулся с Б.Г. в рабоче-крестьянской харчевне на Невском и был настолько потрясен этим обстоятельством, что потерял аппетит на весь день. Изысканный аристократический Боб, весь в рубинах, облокотившись на сальную, прокопченую стену, в двух шагах от меня равнодушно уничтожали пирожки с луком по 10 копеек за штуку и запивал их "кофем из ведра", один вид которого вызывал фантом обезвоженной пустыни как Блага!

Ну о чем с ним можно было говорить в тот момент!? О том, хороши ли беляши?

Года два спустя судьба снова соединила нас на мгновение, но оно было таким чудесным и сказочным, что было бы страшным свинством нарушать гармонию мира вопросом, с точки зрения журмастерства - "вкусным", но с позиции Космоса...

Делай что хочешь

Но молчи.

Слова - это смерть.

И я молчал и светился великой радостью, наблюдая украдкой, как в самом укромном уголке Инженерного парка мой Учитель по жизни слушает мир...

У нас была великая эпоха, мы - последнее поколение, воспитанное на поэзии Б.Г. Новое поколение, которое выбирает "Сникерс" и Богдана Титомира, к счастью, даже не подозревает, насколько оно несчастно.

Но вот ведь какая скверная штука: в каждом из нас спит Петр. Он, как пионер Павлик Морозов, всегда готов трижды отречься от Учителя. Хорошо, что пионерию упразднили...

Когда я слышу: "Боб зажрался", то мне, рафинированному очкарику, интеллигенту, неандертальцу, приходится совершать над собой определенные усилия, чтобы не засветить говорящему по морде. "Боб зажрался" - это пароль, им перекидываются "стареющие юноши в поисках кайфа". Понятно, что снобизм - туман, под которым прячется пустота. Престижно, к примеру, в элитарном салоне пожурить по-отечески Гребня за то, что получил штатовское клеймо за кусок винила. Доказано на практике: альбом "Радио Тишина" в основном поливают грязью те, кто его никогда не слышал. Будто бы петь на чужом языке - такое же преступление перед Богом и людьми, как еврею ходить необрезанным.

Я-то свою любовь пронесу незапятнанной. Я, как тот электрический пес, никогда не задавался вопросом, каким и зачем ему быть. Он есть сущий, и когда в "Ассе" Бананан говорит о сиянии, исходящем от Б.Г., - это не гротеск, не метафора.

Это ж, Господи, зрячему видно,

А для нас повтори,

Что Бог есть Свет

И в нем нет никакой тьмы.

 Я не зря называл его Магистром Игры. Мне слишком близка и понятна Игра в Бисер, чтобы расчленять ее на зерна и плевелы. Нынешние интеллектуалы, дабы не упасть лицом в грязь, продолжают лепить из воздуха мертвые диссертации, считая Б.Г. не поэтом, но великим математиком. Раскладывают пасьянс "сошлось - не сошлось". Я не хочу быть одним из них, потому как все сознательное детство презирал точные науки. "Математика - это полет!" - написал на школьной стене какой-то маразматик.

...Пять минут назад интеллектуалы попирали меня ногами. Сейчас они толпятся "с той стороны зеркального стекла", ожидая, когда будет санкционирован доступ к телу. Кто эти люди, напоминающие мне сейчас Винни-Пуха, решившего презентовать Пятачку медку и принесшего-пустой бочонок? Я не хотел бы быть похожим на них даже внешне. Но основной инстинкт - хватательный - одерживает верх над чистыми помыслами, и уже рука тянется за автографом, а язык подметает дорожку к сердцу кумира. Пошлое, провинциальное интервью почти в кармане.

Сейчас я поднимусь со скамеечки и тихонько выйду из гримерки, без руки, без слова. Я слишком люблю Б.Г., чтобы позволить себе быть смешным. Я не буду ему мешать.

А завтра утром я позвоню в Питер Юре Ищенко, соседу Б.Г. по подъезду, и закажу ему интервью с адским прилагательным "эксклюзивное". Ему проще, для него Б.Г. - всего лишь сосед. Для меня же есть две непостижимые буквы - Б и Г, а между ними - замкнутый круг вечности. Когда-нибудь я попаду в него, и многие вещи станут просты и понятны. А пока что я складываю две буквы и кольцо так, чтобы услышать Имя Божие и шепчу еле слышно:

Это ж, Господи, зрячему видно,

А для нас повтори,

Что Бог есть Свет

И в нем нет никакой тьмы.

 @ Алексей Гостев, 1993 г.

 

 

 


Я К ВАМ ПРИШЕЛ НАВЕКИ ПОСЕЛИТЬСЯ. Интервью с Дмитрием РЕВЯКИНЫМ

Понедельник, 28 Января 2008 г. 14:42 + в цитатник

 

 

Экспресс К", 1993 г.                   

- "Калинов мост" на Капчагае. Месяц уже! - упал нам на голову фотокор Гриша Беденко - "Об лед бьется, что ли?" - не поверили мы. - "Ну, не знаю, - смутился мастер Григорий. - Может, подледным ловом занимаются?"
Через три недели после этой абсурдной беседы авторы (именуемые в дальнейшем Алешкой и Марьяшкой), человек с фотоаппаратом и генеральный директор гастрольно-концертного объединения "М-Пульс", от которого зависело все, кружили по помойкам и задворкам, стараясь сбить со следа конкурентов. Машур клялся страшными восточными клятвами, что к Ревякину никто, кроме нас, эксклюзивников, не подойдет. "Побожись, что не водил Ревякина под покровом ночи на радио "Макс", - пытали мы. - "Мне не веришь?" - кипятился Машур.
Колотя по хребту турбой с яблоками и прижимая к груди нечто "воздушное, к поцелуям зовущее" (а именно торт "Нежность"), мы наконец приблудились до конспиративной квартиры под кодовым названием "Машур ЛТД". Там, поеживаясь от простуды и тоскливого, но обязательного глотания гомеопатических шариков, томился Димка Ревякин. С утра его неоднократно пытались охмурить предприимчивые ксендзы от авторской песни, доверяя "таежному Баяну" интимные переживания по поводу афганского синдрома, курдского конфликта, еврейского вопроса и т.п. Терпеливый Ревякин печально и умно реагировал на самовыражения пастырей, всякий раз отвечая на стыдливое "Ну как?" неизменным "Очень плохо".
Издали завидев пышную процессию, а может, испугавшись монументального кондитерского изделия, Ревякин забился в угол дивана. Извлечь его оттуда по доброй воле не под силу даже Машуру. Мы почему-то взаимно растерялись и принялись задавать то ли гостю, то ли хозяину незапланированные и отнюдь не свойственные нам "концептуальные" вопросы.

 

- Дима, это правда, что вы целый месяц прятались на Капчагае, вынашивая какие-то тайные проекты?                                                                                                                                    

 

- Скажем так, не на Капчагае, а в Капчагае. Факт в общем-то малоинтригующий, если уточнить, что в этом городе живут пианист нашей группы и звукооператор. Вот мы у них и обосновались, отдыхали, готовились к записи новой пластинки, которая будет слегка отличаться от трех предыдущих.                                                                                                                               

- Разве уже трех?                                                                                                                      

- Да. "Выворотень" - первая наша пластинка, вышла давно. "Дарза" известна меньше, хотя презентацию этого диска мы провели еще в апреле в Новосибирске. А последняя наша работа называется "Узарень".                                                                                                              

- Презентацию "Дарзы" проводил Центр Стаса Намина или новосибирская "Студия-8"?     

- Группа "Калинов мост", правда при поддержке "Студии-8".                                        

- Хотелось бы в конце концов узнать правду. Что побудило тебя променять матушку Сибирь, где группа была "сказочным мостом через речку Смородину, на котором богатыри бились с нечистью" (цитата) на мачеху-Москву, где "Калинов мост" стал одним из многих?    

- Стас Намин предложил, мы приняли предложение. Дело нехитрое.                       

- И все же это очень серьезный шаг: из таежного "фолкблюза" переметнуться в "попсярный клуб одиноких сердец сержанта Намина"? Неужели не возникло колебаний?      

- А что нам могли предложить в Сибири, кроме хорошего расположения? Если бы мы остались в "Студии-8", то не видать нам пластинок, как собственных ушей.                                 

- Однако разведка доносила, что ты неоднократно порывал со Стасом, выражая недовольство кабальными условиями контракта. Рок-энциклопедия Троицкого утверждает, что летом 1989 года в Центре произошел жуткий скандал, в результате чего ты надолко исчез из Москвы.            

- Ничего подобного. "Мы расстаемся, чтоб встретиться вновь, ведь остается навеки любовь". Короче, нам с ними еще работать.                                                                                        

- Как прошла акклиматизация? Нам довелось жить и в Москве, и в Сибири. Мы бы выбрали Сибирь…                                                                                                                                      

- Было очень тяжело. Естественно, поначалу все в Москве казалось чужим. А потом работы столько навалилось, что когда мы подняли головы, оказалось, к Москве уже привыкли. Но живем мы по-прежнему в Новосибирске, а в столицу только записываться ездим.                        

- На днях мы получили из Питера одно из последних интервью Бориса Гребенщикова, в котором он долго и нудно описывает свое "погружение в фольклор". Сейчас, по его мнению, наступает эпоха эпических жанров и художнику просто жизненно необходимо в нее вписаться. Как ты относишься к совету нашего апостола?                                                                         

- Не знаю, может, Борис Борисович сам для себя разграничивает эпохи, определяет задачи. Мы поем, что Бог на душу положит, поэтому и вписываться никуда не надо. Если Гребенщиков всю жизнь считал себя кельтом, а теперь вдруг заговорил о русском фольклоре - что ж, это интересно. Но сущность-то, она всегда видна. Не все ли равно - прятать ли ее за кельтом или скоморохом. Зря он так, по-моему, говорит: Гребенщиков - это Гребенщиков, и ничего не надо выдумывать больше.                                                                                                                                         

- А вы, батенька, часом не русофил?                                                                                  

- Это к тому, что нашу музыку все, кому не лень, называют "русским роком"? Не знаю, никогда об этом не думал. Получается так, что "Калинов мост" постоянно поглощен своим творчеством, его так много - на сегодняшний день мы натворили на три альбома, а записать надо только один. Значит, опять все перелопачивать, делать какие-то правки. И вот времени слушать другую музыку, воспринимать всякие критические замечания, словотворчество по поводу предыдущих работ и русофильства нет.                                                                                                                     

- "Ничего не вижу, ничего не слышу и не надо мне ничего" - "Калинов мост" стал вещью в себе?            

- Да, мы находимся как бы в скорлупе, из которой иногда делаем краткие экскурсы в окружающий мир, но в основном находимся внутри. И скорлупа эта такая огромная, это свой мир, свой микроклимат.                                                                                                                              

- Но ведь скорлупа не могла оставаться неповрежденной.                                        

- Ну конечно, ведь именно во всех этих жизненных баталиях и выковывался характер "Калинова моста", какая-то своеобразная поступь, самобытный взгляд на творчество. В общем-то это, как мне кажется, Москва. Год, который мы провели в Москве, отразился на всех нас: кого закалил, кого сломал.                                                                                                                                         

- Ты говоришь "свой взгляд" - это твой взгляд или взгляд группы?                         

- В этом мире ничего просто так не происходит. Уходит один музыкант, на его место приходит другой. Когда я был еще молодой и все мы были молоды, многими руководила ситуация: люди случайно встретились и стали вместе играть. А сейчас мы уже повзрослели, появился какой-то опыт, которым руководствуется каждый музыкант "Калинова моста". Да, были потери, но, по крайней мере, я не стал с возрастом циничнее.                                                               

- А что, с годами приходит цинизм?                                                                                   

- По-разному.                                                                                                                               

- Цой однажды сказал, что "Калинов мост" - чуть ли не единственная группа, песни которой можно петь всенародно. Прости, но нам кажется, что это абсурд. Твои песни - они ведь такие личностные.                                                                                                                               

- Вы правы, некоторые мои песни действительно написаны в несколько своеобразной манере, спеть их может не каждый. А есть достаточно простые песенки из четырех-пяти фраз. Их можно спеть и на стадионе, и за столом, в чем я сам не раз убеждался.                                

- Говорят, будто счастливым по жизни людям не до творчества. Дескать, что-то сильное, настоящее может создать только битый судьбой человек. Согласен?              

- Настоящий шедевр может написать только счастливый человек, не урод, не искалеченный жизнью. Другое дело - определить, что входит в понятие "счастливый человек". Он может быть счастлив тем, что у него есть Родина. Для кого-нибудь счастье в том, что у него есть, скажем, акционерное общество, "Менатеп" какой-нибудь. Вот я люблю свою землю и знаю, что я должен отдать ей. Мало ли что было в жизни. Это как в стихах древних: "И спросили бродягу бездомного и домовладельца - что кому дороже? Сказал владелец - дорога, а бездомный - мягкая постель и крыша над головой". Моменты творчества у всех разные.                                            

- Почему, как ты думаешь, у уральских и сибирских рокеров отправная точка творчества - суицид? Это напрочь отсутствует у наших групп, питерских, московских.       

- Не думал никогда о суициде. Может быть, им надо показаться врачу.                     

- С этим проблем нет, многие из них в психлечебницах побывали и не раз.          

- Вот с ними все и ясно. Патологически больные люди. Прошли через "дурку" и поют о суициде.            

- А ты здоровый человек?                                                                                                      

- (Долгая пауза). Конечно, здоровый. Сейчас, правда, простыл немного.                  

- Но даже здоровый человек должен иногда отдыхать. Есть ли такое место на Земле, куда ты приезжаешь, чтобы обрести душевный покой?                                                              

- Да, я всегда возвращаюсь домой. К родителям, жене и сыну. Там отдыхаю, справляю праздники.            

- Извини, но участие "Калинова моста" в концерте памяти Цоя в Лужниках повергло нас в тяжкое раздумье. Сегодня все наши видные рокеры не скрывают своего презрения к продажной деятельности Айзеншписа, а завтра не гнушаются участвовать в его тусовке. Как это понимать?                                                                                                                                  

- Зрителям ведь не объяснишь, что такое Айзеншпис, они знают, что такое Цой, Кинчев, "Калинов мост". Первоначально Айзеншпис собирается приглашать для участия в концерте группу "На-На" и прочих. Но музыканты наотрез отказались выступать в такой компании. Дураку понятно - должны были петь те, кто знал Цоя ближе, работал с ним. В итоге все получилось так, как хотели мы, а Айзеншпис наказал себя на 2 миллиона.                                                                           

- Почему на фестивалях вы всегда появляетесь в качестве сюрприза? Так было на "Рок-Азии-90" и на "Роке против террора".                                                                                          

- Да, узнаем обо всем в последнюю минуту. Видимо, это уже нашим стилем стало - появляться внезапно. Сейчас вообще на фестивалях не выступаем. Никуда особенно не зовут. Хочу вот на "Азия да у ысы" спеть.                                                                                                              

- Ты это серьезно?                                                                                                                   

- Вполне. Хочу - и все тут.                                                                                                        

- Что ты сейчас слушаешь, кроме "Калинова моста"?                                                 

- Из наших - "Воскресенье", "Пикник", "Алису". Из западного почти ничего не слушаю, если только по радио - в машине, в гостинице, по телевизору.  А раньше бывало, - The Doorz, King Crimson, Питера Габриэла. Это когда моложе был.                                                                          

- Как ты считаешь, с возрастом труднее творить?                                                   

- Нисколько.                                                                                                                                 

- Не возникает ощущения повтора?                                                                                  

- Повторы будут вообще на новом уровне, как бы спирально. Да и раньше, в молодости, мне было легко писать. Мне просто пелось искренне, хотелось быть счастливым. И вот группа существует, песни пишутся. Я доволен, что все это не зря.

@Алексей Гостев, Марианна Курносова

                                                                                             

 

 

 


ПОМИНАЛЬНАЯ МОЛИТВА

Понедельник, 28 Января 2008 г. 14:35 + в цитатник

9 февраля Алматы простился с народным артистом Республики Казахстан Львом Темкиным

(Экспресс К, февраль 1993)

 Вторую неделю смотрю на мир глазами Елочки – героини романа Ирины Головкиной «Побежденные». Все события дня через растр густой черной вуали. Господи, какие могут быть водевили и комедии? «Полоумный Журден» и «Мышьяк» выглядят неловкой шуткой на поминках – театр имеет право на траур. Театр обязан его принять, ибо если он и начинается с вешалки, то первая шляпа, почтившая присутствием гардероб, есть шляпа актера. Эта шляпа стоит тысячи зрительских шляп. Но сегодня главная вешалка пуста, и театр не может начинаться без нее.

Андриасян – мудрец, это без комментариев. Но на всякого мудреца довольно простоты. Простота, прикрывшись мифическими цифрами зрительской посещаемости, отстоит «Поминальную молитву» – то лучшее, что было создано в «русской драме» и что сегодня, со смертью Льва Темкина, потеряло всякий смысл. Тевье умер – да здравствует Тевье? Так не бывает! Попробуйте себе представить какого-нибудь Васю Пупкина на сцене Таганки. Поклонники Высоцкого растерзали бы его на первой же репетиции.

«Незаменимых нет» – это новое поколение выбирает. По этой магической формуле строятся политические интриги. Но классический театр в идеале не должен бы иметь ничего общего с политикой (последняя, как известно, бренна). Театр же ввиду его бесконечности в пространстве и времени диктует свои законы, один из которых гласит, что каждый художник самоценен. Лев Александрович Темкин незаменим, а потому, хотим мы этого или нет, от «Поминальной молитвы» рано или поздно придется отказаться. Лучше – раньше.

Говорят, Лев Александрович был странным человеком – любил актеров, дружил с журналистами. Он потому и позволял себе исключения из правил, что сам был исключительной личностью. Только Темкин обладал способностью вознести частный эпизод из еврейской жизни на библейские высоты, и даже, паря в их божественном свете, он умудрялся перестроить повествовательную волну на общечеловеческую частоту. Интересный парадокс: Марка Захарова часто упрекают в том, что его «Поминальная молитва» начисто лишена еврейского духа. В «лермонтовской» версии этот дух присутствует в избытке от первого до последнего действия, а спектакль-то все равно получился интернациональный. Он понятен и уйгуру, и калмыку даже без перевода.

… В последний раз Лев Темкин выступал на сцене театра Лермонтова на еврейской хануке. Он был очень болен и знал, что умирает. У него едва хватило сил улыбнуться в объектив. В последнее время Лев Александрович очень много разговаривал с Богом со сцены. Бог не мог этого не заметить – и открыл перед ним двери. А вот мы и не заметили, как осиротели.

 

 

 

 


ТРИ АККОРДА МАРКОВСКОГО

Понедельник, 28 Января 2008 г. 14:24 + в цитатник

«Экспресс К», 27 мая 1992 г.

Я, господа, человек не воен­ный. А посему, конечно же, опоз­дал на свидание. Ладно бы, с девушкой, а то… Штабс-капи­тан Мышлаевский - как он меня изругает!

Кажется, идет. Колючий дальний прицел, суровая пос­тупь. Представляю, сколько гре­мучего сарказма он вложит в излюбленное: "А вы, позвольте узнать, стихи сочиняете?

Cилы небесные, да он расте­рян, смущен: «Почему я, за что? Столько актеров вокруг…».

Вы правы, сударь. Кругом одни лицедеи. Но одного актера с человеческим лицом я особен­но люблю. И этот актер, прости­те, вы!               

 ***

В русском ТЮЗе много актеров, хороших и разных. Хорошие потихоньку отпочковываются. Остаются разные.

Верность разных поощряет­ся благодарностями и премиями. Преданность хороших не имеет цены. Цену устанавливает возрастной ценз, да и то не всег­да.

Трижды достойная Дина Химина заслужила "повыше­ние" на седьмом десятке. "Полу­чила по заслугам", - грустно пошутила приятельница.

Неужели и моего любимого актера ожидает подобная участь?

***

Когда Анатолий Иванович Марковский пребывал в сред­нем школьном звене, он был весь­ма странным подростком” если не сказать больше.

Часто вы встречали юношу, который в здоровом цветущем возрасте добровольно (!), регу­лярно (и) и вполне сознательно (!!!) посещает ТЮЗ?

Помнится, для нас желуде­вый десант в помощь голодаю­щим свиньям казался менее страшным, нежели массовый культпоход в театр.

Но это еще не все. Марковс­кий побил все рекорды: в 16 лет он упивался журналом "Театр", выписывал его и бережно хра­нил.

Обычно актеры "молодежно­го" профиля очень плохо переносят вопросы о первой театральной роли. Приходится стыдливыми порциями выдавать послужной список из знайки-зазнайки, обезьянки Мик и придурочных обитателей Мираликундии.                     

Анатолий Иванович Марковский явно метил в московскую "Сатиру", ибо пробным камнем первокурсника театрального факультета при Алма-Атинской консерватории стал кро­шечный эпизод в пьесе А. Софронова "Деньги". Покуда на сцене "рвач и прохиндей Калабухов" изощрялся в профсоюзных ма­хинациях, братья-студенты катались по полу, даже мэтр Диордиев (педагог Марковско­го) принял горизонтальное по­ложение. Дебют прошел "на ура", и первокурсник Марковс­кий с законной пятеркой в за­четке бодро шагнул в классику.

Только об этом лучше не вспоминать. Уж очень сильно попало ему тогда от педагога за эксперимент с "Женитьбой Фи­гаро".

 ***

Который год душу Анатолия Ивановича упорно грызет необъяснимый, загадочный антагонизм, а именно: отчего он до сих пор не мяукает? По идее, еще в Уфе у него просто обязан был вырасти хвост!

Из 92-х спектаклей, честно отыгранных Марковским во время гастролей по Башкортос­тану, он 33 раза справил день рождения кота Леопольда.

Ничего не поделаешь, прихо­дится "жить дружно". Возмож­но, попадись Марковскому под руку настоящий живой Лео­польд, он получил бы хорошую трепку, и поделом. Только сцена обезоруживает актер Марковс­кий всегда остается за кулиса­ми. Наверное, это адски трудно, но единственный способ сохра­нить совесть в чистоте - помнить, что дети не должны попадать в зависимость от капризов акте­ра.

Малыши - самые чуткие и благодарные зрители. После каждого "Леопольда" они устраивают нескончаемое трога­тельное жертвоприношение. Бескорыстно делятся с "коти­ком" последними булочками, конфетами, фантиками. Узнав об этом факте из биографии Анатолия Ивановича, я, кажет­ся, понял, почему за 13 лет рабо­ты в ТЮЗе он ни разу не отказал­ся от предложенных режиссе­рами ролей.

***

В процессе постановки зна­менитой Филатовской сказки про Федота-стрельца исполни­тель главной роли неожиданно влюбился… в Голубицу. Вскоре Анатолий Марковский и Елена Шемякина обвенчались. В ре­зультате появилось новое действующее лицо - Варвара. Очень реальное, очень бандитское (характеристика отца).

Спектакль лолучился - прос­то объедение! Причем талантли­вый одессит В.Туманов поста­вил его одним из первых в Союзе. Филатов лично контролировал из Москвы, Жаль, не смог прие­хать на премьеру.

Критика била в ладоши, зрители, восторженно хихикая, проходили политический и сек­суальный ликбез. Долго это про­должалось…

Но однажды случился "Федот, да не тот". Актеры Марков­ский и Горшков самолично от­менили спектакль.

Главреж метал гром и мол­нии: «Бунт на корабле? Да как вы смеете?!».

- Смеем, - спокойно ответил Игорь. - Я ассистент режиссера, и до тех пор, пока техобслужи­вание не создаст цивилизован­ные условия для работы, мы на сцену не выйдем.

Скандал был долгий, непри­ятный. Выяснилось, что монти­ровщики абсолютно захламили сцену, а одна из героинь сказки серьезно поранила ногу.

На виновников, понятно, на­ложили штраф, обязали при­вести в порядок сцену. Вскоре все забылось. Но в театре до сих пор благодарны Анатолию и Игорю за тот решительный пос­тупок.

***

"Телячья" преданность ТЮЗу могла вызвать улыбку чуть раньше, когда Марковский вместе с героем нашумевшего "Следствия" Андриасяна - деся­тиклассником Бобровым - отс­таивал какие-то высокие идеа­лы. Сейчас таких спектаклей нет. Отвыкли.

 Время другое, да и влюблен­ность уже переросла в дружес­кую привязанность, которую можно и хочется уважать. Мар­ковского звали и продолжают звать в серьезные академичес­кие театры. Не бойтесь, он нику­да не уедет. Рыцарь гитары, он изобрел и открыл миру три про­никновенных  благозвучных "аккорда". Три этапные ответ­ственные роли.

Он играет их на "глиссандо", но с каким-то щадящим режи­мом для партнеров. Умному дос­таточно, он поймет, что это не просто бенефис Марковского.

Король  ("Эскориал"), Стрельников ("Доктор Жива­го"), Мышлаевский ("Белый крест") - пусть тритон по форме, но трезвучие по содержанию. Законченный триптих. После него уже можно ничего не иг­рать.

В "Эскориале" Марковский почти Гамлет - форсированный глубокий образ. Всеми нервами сердца чувствую, как ему нужен Горшков в партнеры. Увы, не тот нынче, в Шутах (очень субъек­тивно).

3aто в "Докторе Живаго" они с Игорем берут реванш. Эта свеча, перерезавшая две сплетен­ных ладони - Крест, свеча и руки. Может, этот миг психоло­гической борьбы и стал зачати­ем "Белого креста"?

К булгаковской драме Ана­толий Марковский начинает готовиться за три дня. Никакие взлеты "сервелатного курса" не отвлекут его от судьбы Витень­ки Мышлаевского. Главреж перед каждым спектаклем дает накрутку не расслаблять­ся! не фальшивить! Малая сцена - она как исповедальня. Степень искренности определяется бие­нием сердца.

Жаль только, что в последние месяцы со зрителем беда. Почти исчезли сопереживающие. Все больше брокеры, стареющие юноши. Воспринимают чужие страдания затылком и языком. А проще - не воспринимают вовсе.

"Пустой случайный разговор...

И очень хочется напиться".

 ***

Он очень нежно вспоминает собратьев по цеху, что так не свойственно внутрикулисному питомнику. Дина Ивановна Химина. Она - как мать. Рядом с ней Марковский навсегда оста­нется пучеглазым простужен­ным лягушонком из "Дюймовоч­ки".

Бойченко (отец?). Крымская, Игорь Горшков - это все люби­мые партнеры.

Впервые за последние годы он встречает весну дома. Наст­роение, однако, какое-то послебольничное.

Соскучился по гастролям.

Он уходил навстречу главно­му счастью жизни. Он бежал проведать захворавшую дочку, а я поймал себя на том, что мы ни словом не обмолвились о буду­щем. 

В 'Белом кресте" герой Ана­толия Ивановича Марковского веско замечает: "Штабс-капи­тан Мышлаевский остается здесь".

Он и останется, я верю. Воз­можно, так и не получив "по зас­лугам".

 

 


ИЗ ПЕТЕРБУРГА В СЕРДЦЕ ЛЕНИНГРАДА

Понедельник, 28 Января 2008 г. 14:08 + в цитатник

"Панорама", 1992 г.

Знакомые, болеющие синдромом алма-атинского снобизма, возвращаются из Питера с чувством оскорбленного достоинства. Ах, Питер мельчает! На «Сайгоне», мол, исчезли хиппи и кофе, салонных «львов» литературного кафе на Невском вытеснили «белые носочки»… Те, кто попроще, пеняют на то, что «Боб зажрался». Нищие в переходах, бомжи в парках, «голубые» в подворотнях –  просто какой-то град обреченных!

Все это вызывает улыбку. «Каждый пишет, как он дышит» – вы свидетельствуете агонию лишь потому, что отравлены стереотипами. С Питером все не так просто. Этот город соткан из парадоксов. Его первого пытались «посадить на игру», несущую в себе коммунистическую заразу. Питерцы с завидным мужеством пережили этот почин. Даже гриппом можно переболеть по-разному – питерцы перенесли «инфекцию» на ногах, не на коленях. Они доказали всему миру, что можно и в коммуналке оставаться независимыми.

          Физическое состояние Петербурга – экологически грязное. Питер – мутант, его воздух – это смесь лизола с карболкой, набор запахов кожвен- и тубдиспансеров. Ни в одном городе мира небо не сбрасывает на ваши головы столько тоски. В то же время прогрессирующая урбанизация никоим образом не отразилась на духовном состоянии петербуржцев. В этом мегаполисе общественный транспорт славится отсутствием контролеров – в них нет надобности. Петербуржский уклад замешан на розановском рецепте: летом питерцы собирают грибы и заготавливают варенье, зимой же пьют чай с вареньем и закусывают грибами то, что покрепче. Наконец, в Петербурге еще помнят шелест ридикюлей и сиятельную важность гиппиусовской лорнетки. Немногим меньше года назад в один из декабрьских вечеров Большой зал филармонии оказался «завернутым» в плотное кольцо любителей классики. В Алма-Ате тоже ценят «Виртуозов Москвы», но чтобы стоять всю ночь на морозе…

            О Петербурге можно говорить бесконечно. Но гораздо лучше и пронзительнее состояние пограничной конфронтации между красотой и уродством удалось передать питерскому поэту Виктору Кривулину:

 

 

… Я пройду

 

Вдоль перержавленной ограды:

В каком-то пятилеточном году

Перемещенная зачем-то

От Зимнего дворца в рабочью слободу,

Из Петербурга в сердце Ленинграда,

Она дошла до степени такой

Убожества и запустенья,

Что рядом с нею воздух заводской –

Как мимолетное виденье,

Как гений чистой красоты…

 

 

«Панорама», 1992 г.

 

 


Анатолий МАРКОВСКИЙ: После смерти моя душа останется в ТЮЗе

Понедельник, 28 Января 2008 г. 13:36 + в цитатник

"Вечерняя Алма-Ата", 10.08.1992

 — Анатолий Иванович, давайте повспоминаем, как вам жилось в застой­ные годы, когда репер­туар ТЮЗа составляли в основном либо “пионер­ские зорьки”, либо клас­сика из обязательной программы (Фонвизин, Островский). Могли ли вы предположить, что ког­да-нибудь будет Мышлаевский, Стрельников?

— Что вы, нет, конеч­но! Я до сих пор толком еще не осознал, что раз­решен Булгаков, Пастер­нак... Тогда нас терзали совсем другие проблемы. Труппа три года маялась без художественного ру­ководителя (это после ухода из ТЮЗа Р. С. Андриасяна). Отсутствие хо­зяина сказалось и на ре­пертуарной политике, и на художественном уровне постановок. Мы очень лю­били своего режиссера (Андриасяна – А. Г.), и я знаю, что он несколько раз отка­зывался от повышения. Но коли партия сказала “на­до”... В принципе даже в то лихолетье актеры не си­дели без дела — что-то репетировали, где-то выс­тупали, но вот что и где — убейте, не помню. Прихо­дят, знаете, на ум всякие противные  воспомина­ния... Как-то специально прислали из Москвы одну знаменитую постановщицу (режиссером ее наз­вать язык не поворачива­ется)  ваять “датский” спектакль к юбилею прос­лавившейся в войну казах­ской героини. Шибко боевитая была барышня: на каждого актера заводила личное дело,  анкету. Крови и нервов попила изрядно, а спектакль не пошел!  Режиссерши и след простыл, даже не попрощалась. А сколько железа угрохали   на, в общем-то, благородное дело, на немецкие каски да пулеметы, сколько де­нег выкинули на обмунди­рование! Сегодня, слава Богу, такой фокус не пройдет. Наконец-то мы освободились от гнета Минкульта и получили “вольную”.

— Я вспоминаю три очень хороших, на мой взгляд,  спектакля — “Следствие”, “Три часа на сочинение” и “Ночная по­весть”. Все они как бы связаны одной ниточ­кой — этакая комсомольско-романтическая трои­ца. Вам, извините, не стыдно?

— За участие в этих спектаклях? Отнюдь!

— Слава Богу! Я наб­людаю, что у некоторых актеров спустя годы развивается комплекс пока­янного стыда. Дескать, лучше бы я Зайку-Заз­найку выплясывал, чем Павлика Морозова играл. Не кажется ли вам, что ТЮЗ, отказавшись от та­кого рода постановок, в чем-то проиграл?

– Не думаю, что мы целенаправленно поставили точку на романтиче­ской  драматургии для подростков.  Возьмите “Речку” – ее героям по 17 лет. А все эти спектакли ушли в историю по раз­ным причинам. Но когда мы последний раз играли “Следствие”, то десятик­ласснику Боброву (то есть мне) на самом деле бы­ло... 25. Интересно, что зрители не комплексовали, хотя я последнее время ужасно нервничал. Чувствовал, что начинаю врать. То же самое про­исходит сегодня со “Скапеном”. Честно признать­ся, он мне надоел до чёртиков!

— Я заметил...

— Не может быть! Про­сто мой герой Сильвестер по жизни такой мрачнова­тый, все шишки валятся ему на голову. Но “Скапен” — это еще не самое страшное. А вот от “Лео­польда” меня скоро кон­драшка хватит. В Уфе на гастролях 33 раза приш­лось цеплять хвост. Сережка Воронцов — мой напарник — приспособился выходить на сцену без хвоста, ему легче. Я не могу — нарушается как бы правда жизни. Понимаете, как бы скверно порой не было у меня на душе, ч просто не смею обмануть ожидание ребенка! Они ведь так любят этого героя и эту сказку, после каждого представления за кулисы движутся делега­ции с булочками, конфе­тами, шариками... В такие минуты особенно ясно по­нимаешь: зарплата будет всегда, но такое счастье возможно только в нашей профес­сии.

— Были ли случаи, когда вы отказывались от предложенной режиссе­ром роли?

 — Нет. Я даже могу с уверенностью сказать, что за всю историю существования ТЮЗа такие прецеденты случались разве что пару раз. Что значит “отказаться”? Пос­тупить так — равносильно признанию в творческой несостоятельности, в неп­рофессионализме. Понят­но, что важно учитывать индивидуальные особен­ности, амплуа. Но ведь режиссер-то не слепой! Напротив, приветствуется, когда актер сам подает творческую заявку. Так было с Сашей Измайло­вым, когда ему показа­лось, что в “Плутнях Скапена” он готов играть главную роль.

— Ну, а если ваша роль — как камень на шее? Если играете ее без вдохновения, тогда как?

— Я не имею права выходить на сцену без вдохновения! Вам я могу признаться, что есть одна роль (главная, заметьте), которая абсолютно “не греет”. Это Али-Баба в од­ноименном спектакле. Очень радуюсь, когда иг­рает второй состав: мож­но немножко отдохнуть от этой скучной обязан­ности. 

— Но есть и противопо­ложность ей, не правда ли? “Федот-стрелец”, нап­ример, не просто главная роль. Это ваш бенефис, ваш конек-горбунок. Правда, мне всегда поче­му-то казалось, что вам лучше бы играть царя—там больше возможности ра­скрыться. Или я не прав?

— Хм-м... и вы туда же?!  Удивительно,  на­сколько ваш вопрос созву­чен моему настроению. В  этой  замечательной сказке я мечтаю сыграть всю живность, вплоть до Бабы-Яги.

— Кстати, как родилась задумка поставить “Федо­та”? Говорят, вас благос­ловил сам Филатов.

— Действительно, это так. Замысел возник слу­чайно: кто-то принес на репетицию журнал “Юность”. Не помню, что мы тогда готовили. Смот­рю, Алик Беспальченко сидит в уголке и давится от смеха. Подбежали, по­читали... Через минуту уже хохотала вся труппа. В общем, это был беспро­игрышный вариант. Афо­ристичный язык, искро­метный юмор. Одессит Вадим Туманов первым в стране поставил “Федота” в алматинском ТЮЗе. Жаль, Филатов не смог приехать на премьеру, но он постоянно держал с театром связь, прислал полный вариант сказки, а в день  премьеры — поз­дравительную телеграм­му...

— А из последних работ в «Живаго»  и «Белом  кресте» (Стрельников и Мышлаевский) какая вам ближе и интереснее?

— Честно говоря, все три. Включая “Эскориал”

— Но это очень мрач­ный, такой форсиро­ванный образ…

 — Ну не скажите! Эти великолепная гимнастика для ума, души и тела. Мы этот спектакль безумно любим. Дело в том, что я вообще отдаю предпоч­тение Новой сцене. Зри­тель рядом, чувствуешь его дыхание — и уже слы­шишь настрой в зале. Здесь просто невозможно соврать, важно выдержи­вать полутона, как в игре на скрипке. Обратите вни­мание на парадокс: кате­горический неуспех ро­мана Пастернака в ны­нешнее время и теплое признание инсценировки ТЮЗа — что это?

— Эдуард Лимонов назы­вал “Доктора Живаго” патриархальным, старооб­рядческим романом...

— Да, но спектакль идет четыре с лишним часа, а зрители почему-то не засыпают! Моя роль в “Докторе Живаго” эпи­зодическая, но в ней есть один  кульминационный момент—со свечой, помни­те? Мы с Горшковым по обе стороны с протяну­тыми руками, и одна свеча на двоих, И мой горестный всхлип: “А что вы для этого сделали?”

— «Белый крест» вы с каждым разом играете все рассеяннее...

 — Лично для меня “Белый крест» — этапный спектакль. Я до такой сте­пени его люблю, что начи­наю готовиться за 2–3 дня. Последний раз в зале творилось что-то ужасное, подобрался ка­кой-то пустоцвет (видимо, коллективный поход како­го-то ПТУ). Все первое действие в партере буб­нили три умника, я не выдержал и в перерыве подошел к ним; «Пацаны, шли бы вы домой!». Ду­мал, поймут...

— Критики ставят вам в вину отсутствие «голубой крови». Мол, все это суррогат, и лишь Тальберг — подо­бие “белой кости”. Что вы об этом думаете?

— Думаю, это вкусов­щина. Интересно, где он, этот критик, видел настоя­щих белых офицеров? Да там же где и мы— в книгах и кинофильмах. В кон­це-то концов, сколько можно “улучшать” Булга­кова? Да пил Витька Мышлаевский, порой напивал­ся, как сапожник! Я ведь не с потолка эту деталь беру! Время штабс-капи­танов и гардемаринов прошло, сегодня их можно воссоздать лишь в своем воображении.

— Вопрос щекотливый, но задать его необходи­мо. Кому-то сегодня на руку раздувать искус­ственные конфликты в ТЮЗе. Вот, говорят, будто бегут актеры из театра — в “немытую Рос­сию”, в Душанбе... Андрюша Григорьев до сих пор пишет мне, что скучает по театру, по ре­жиссеру, которого счи­тает большим мастером, а прошло уже почти два года после его отъезда в Ленинград. Я другого не могу понять. Почему, когда выступают по КТК какие-то безумные монтировщики и нападают на главрежа — труппа мол­чит? Почему после выхода оскорбительной статьи искусствоведа Громовой Преображенский пуб­лично (!) на страницах “Вечерки” благодарит ав­тора за урок? Я не верю, что это позиция всего кол­лектива.

— С монтировщиками судиться — самим зама­раться, это их личные с Бо­рисом Николаевичем де­ла. Что же касается статьи Громовой — мы ее обсу­дили в коллективе. Инте­ресные, конечно, вещи происходят в нашей стра­не! Человек, который не удосужился посмотреть ни одного из раскритико­ванных им спектаклей, позволяет себе “свое суж­дение иметь”! Вообще-то я к любой критике отношусь с пониманием, без эмоций, амбиций.  Присутствует, естественно, момент боли за себя, но я же понимаю, что не все в нашей работе гладко. Критика нужна ак­теру, ибо это всегда све­жий глаз. Еще Диордиев учил: подойди после спек­такля к уборщице и спро­си: “Тетя Клава, понрави­лось вам?” Никто лучше этой тети Клавы не укажет тебе на ошибки.

— А вас не тянет в серьезные  “академиче­ские” театры?

— Представьте,  нет, Люблю ТЮЗ! Приглашали и Омский театр, и москов­ские,  ленинградские... Только я никогда не уйду из ТЮЗа! Вот и Туманов считает, что у нас далеко не плохой театр.

— Вы — ведущий ак­тер, окончивший АГТХИ, и рядом прекрасный ак­тер, тоже “звезда”— Игорь Горшков. у которо­го все образование — культпросвет... Вас не ко­робит?

— Ну что вы! Игорь — удивительный актер. Мне очень приятно с ним рабо­тать. Бывает, актер с обра­зованием, опытом, рега­лиями, а глаз пустой. Еще при этом пытается хохмить. Был у нас один такой, после каждого спектакля  рассказывал, кто кого и как “прико­лол”. Для театра такие типы — бич.

– Вы в лучших теат­ральных традициях (Высоцкий, Золотухин, тот же Филатов)   сочиняете песни для спектаклей. А книгу издать не пытались?

— Я сочиняю с институ­та. Очень люблю Высоц­кого, знаю почти весь его репертуар и никогда не расстаюсь с гитарой. Для спектакля “Святой и грешный” в свое время написал 14 песен и попытался все их включить в спектакль, чем, помнится, очень уди­вил режиссера Андриасяна. Только книгу стихов я ни­когда не выпущу. Плохо делать не хочется, а хо­рошо — извините,  уро­вень не тот. Для дру­зей, для «междусобойчиков» — пожалуйста.

— Анатолий Иванович, поделитесь, пожалуйста, самым счастливым мигом в вашей жизни.

— Это рождение доч­ки. Я чувствую, что Толя Марковский самый счас­тливый в мире отец! Если же говорить о творчес­тве — это все-таки ТЮЗ. Новая сцена. Там оста­нется моя душа и после смерти.

 Анатолий Марковский умер в 2000 году…

@ Алексей Гостев

 

 

 


МАШЕНЬКА. Красивая папина дочка или "Ребро Адама", которое не сломать

Понедельник, 28 Января 2008 г. 13:05 + в цитатник
 (200x300, 16Kb)

"Ленинская смена". Февраль 1991 г.

Машенька, тебе часто признаются в любви?

Знаю, что часто.

Ты хочешь знать, почему в моих глазах дождь и тоска? Потому что тебе 17 лет, и ты ужасно далеко. По ту сторону экрана.

На кинофестивае «Созвездие–91» ты была «сенсацией в коротких штанишках», а я – застенчивым фоторепортером. И все-таки я узнал твой голос – «подвижный, картавый» – и зазвенела в памяти «веселая, насмешливая, любившая песенки, прибаутки, словечки да стихи» девочка. Машенька… Если ты читала Набокова, то поймешь.

Посмотрите на этого взрослеющего ребенка. Ни дать ни взять Мария Стюарт! Господи, в такую жару и в валенках?! Нет, нет… А впрочем, да, ей было жарко, до того жарко, что маша топнула ногой и повелела снег или бурю с дождем. Пришел снег, приволок валенки – и довольная Маша встала в позу. Актерские возможности безграничны – это понятно.

А когда эта дерзкая Маша выпрыгнула на сцену в декольтированном платье – критикессы подняли вой. Затмила знаменитых амазонок! Да, затмила. Только гораздо раньше, еще в картине «Ребро Адама». Там, в этом чинном сюжете о четырех женщинах и четырех стенах, Маша – огневушка-поскакушка. Если разобраться, что за роль? Какая-то «беременная мышка», неуправляемая, наглая. Не девочка, а крупноочаговый инфаркт. Но эти, извините, на каждом углу, а Машина героиня – это не просто главная роль, это соло для трубы с оркестром! Даже гениальная Чурикова (мать) как-то невольно уходит в тень, а Машенька, эта проснувшаяся звезда, на престижном фестивале недрогнувшей рукой получает от обалдевшего «гардемарина» Жигунова главный приз за лучший дебют – тысячу червонцев. Не хило?

Что характерно, все знакомые мне критики (Черняев, Женин, Караколева и др.) и думать забыли о ее популярнейших родителях, не пеняли на славу бабушки с дедушкой. Просто им, как видно, открылась поразительная «самость» Машеньки. Ведь сколько их, актерских детенышей, беспомощных и скучных во всем только потому, что вовремя не сумели «разгрызть пуповину».

А Машенька сумела.

И еще я думаю, что боги наказывают талантом до седьмого колена. Вот беда-то и счастье, что правило это приложимо в первую очередь к актерам. Наверное, потому, что лицедеи попытались «влезть» в шкуру богов.

Лет десять назад отец Машеньки, еще живой и молодой, читал с экрана стихи в будущее.Посвящались они взрослеющей дочке, которая в то время сидела в песочнице и била лопаточкой по песочным замкам. Помните, «Когда-нибудь, простите за пророчество…». Лично я не помню, но смысл сводится к тому, что сейчас живет и побеждает. Одним словом, пророчество оказалось верным: папа как в воду глядел. Жаль, безумно жаль, что не дожил до счастливого часа.

Папу Маши Голубкиной звали Андрей Миронов.

 @Алексей Гостев

 


Сказка с несчастливым концом (Интервью с Марьяной ЦОЙ)

Понедельник, 28 Января 2008 г. 11:39 + в цитатник
 (340x252, 16Kb)

  Опубликовано в еженедельнике "Горизонт", 19.02.1991 г.                  

 

“Каждый день ты приходишь домой, когда темно…” Семь этажей до квартиры — это семь кругов беспокойного ада. Стены красноречиво и витиевато расписаны — “авто­графы” давно уже перестали замазывать. Та же история с поч­товым ящиком: вероятно, его постоянно дико и злобно насилу­ют.

В квартире, где когда-то обитал Цой, кроме Марьяны, живут ее мама Инна Николаевна и маленький сынишка. Они-то за что страда­ют? Даже в дневное время дверь приходится запирать на все це­почки и шпингалеты. Не удивляй­тесь: в нее постоянно ломятся, а порой даже сшибают с петель. Зато, когда хозяйка дома, — в подъезде гуляет ветер, а если кто и сунется — костей не собе­рет. Когда я впервые увидел Марьяну (это произошло года два назад), я по-хорошему иск­ренне изумился ее фактуре. Сам Цой а свое время написал (не имея в виду жену): “В каждом из нас спит полк, в каждом из нас спит зверь”. Точнее не скажешь. Я сам “слышал рычанье”, когда прижимался к стеночке Дворца спорта, пропуская вперед чудо-женщину. Ее лучше не злить, впрочем, между нами как-то сразу установилось доверие.

...Первым в коридор вылетел Сашка. “Мастер слова и клинка”, или как там писал про него отец? Очаровательный маленький горлопанчик, просто какой-то черт в панамке. За пять минут до моего прихода он в приливе бурной радости вылил на пол два ведра воды. Дело было перед Новым годом, и Марьяна затея­ла генеральную уборку. Ребенок рьяно взялся помогать маме — и вот что из этого вы­шло.

...Мы сидим на кухне, курим и говорим о пустяках. Саша совершает несколько неудачных попыток пролезть под столом и подслушать, об чем спич, но Марьяна  неумолима — знай, мол, свое место, а жаль. Любу­ясь мальчишкой, пытаюсь как можно дольше оттянуть время, когда придется задавать вопросы о Викторе и при этом сконфуженно изви­няться, но чай выпит и на часы поводок не накинуть. Эх, была не была!

Неожиданно Марьяна нарушает паузу.

— Я сразу хочу тебя предупре­дить. Складывается совершенно дурацкая ситуация. Все журнали­сты почему-то боятся заговари­вать со мной о нашем разрыве с Витей. Получается как-то га­денько, мне самой неудобно. Вро­де как я супруга — и все. Да. я всегда считала и буду считать себя его женой, но зачем

скрывать, что была другая женщина? В западной прессе корреспонденты, не стесняясь, пишут: “Виктор Цой и его подруга Наташа”. Там с этим проще, а у нас все должно быть конкретно и понятио. Если жена — нормально, а нет — так это уже черт знает что, поэтому ты не бойся и смело спрашивай. Ей-богу, я готова была волосы на себе рвать, когда посмотрела передачу телекомпания “ВиД” с поминального концерта. Очень они меня подставили, эти ребята. Все слова, которые я говорила в адрес Наташи, просто почикали ножницами - здоровенный такой кусок. В итоге получилось не интервью, а чушь: вот Марианна выросла горой и протрубила: родился, женился, умер. С Hаташей мы в прекрасных отношени­ях. Я сразу же позвонила ей в Москву и говорю: “Ты сходи в “ВиД” и посмотри весь сюжет...” Впрочем, я знаю, там в Москве свои заморочки, и все отлично знают, что Айзеншпис (продюсер  группы  “Киио” — Ред.) за Наташу и все такое. Вообще надо сказать, что я все­гда по-детски радуюсь за этого “героя”. Ему, видно, не спится, не естся без того, чтобы лишний раз не попасть в телевизор. В последний раз он позвонил мне домой: “Марьяночка, я до­бился. чтобы из плакатов сдела­ли открытки”. Радость-то какая! Я где-то прочитала, что “Марнанна Цой любезно предоставила свой архив”. Но ведь это наглое вранье! Близкие люди знают, что у меня две папки. Одна для общего пользования, а другая заветная. Хотя я в последнее время даже ие пытаюсь опровергнуть весь этот треп. Пода­вать на них в суд - так самой замараться.

...На заре туманной юности Марьяна четыре раза пыталась поступить в Мухинское художе­ственное училище, пока Виктор не прекратил это бесполезное заня­тие. Тогда девушка плю­нула на все и рванула с Цоем на юг. В то время она трудилась в качестве завцехами в стацио­нарном цирке. Работа, естест­венно, не нравилась, Виктор Робертович тоже категорически возражал. Его все это очень сильно доставало: приходила за полночь, вставала с петухами. И тогда Марьяна начала nомогать начинающему музыканту, занявшись чисто администргивной детальностью. Самые трудные для “Кино” годы она пере­жила с Витей, и когда он более-менее встал на ноги и приобрел какую-то известность, у них произошел разрыв. Сразу же посту­пило предложение от группы “Объект насмешек”, и после недельного раздумья Марьяна дала согласие на сотрудничество. Шел 1987 год — второй год после рождения сына...

— Марьяна, как Виктор писал песни? Можно ли их считать плодами вашего совместного творчества?  

— Витя никогда ни с кем не советовался, если это касалось вопросов творчества. Другое дело, что многие (если не все) песни того периода рождались на моих глазах. Причем, как правило, Цой не останавливался на первой ре­дакции. В самых крайних случаях иногда что-то поправлял. Днем мог просидеть день в муках, а вечером, довольный, делился со мной результатом. Но что такое день для поэта! И все же, я думаю, были в его жизни люди, мнением которых он дорожил и к славам которых прислушивался. Тот же Боб (Гребенщиков. - Ред.).

— Они действительно были большими друзьями?

— Да. И когда кто-то начинает по этому поводу усмехаться — мне просто хочется бить этому му человеку морду. Я  помню это жуткое время, когда мы снимали квартиру иа Охте, а Борис маялся с Людкой в коммуналке. Ни у нас, ни у них не было телефона, но мы как-то интуитивно друг друга вычисляли. А уж если мы пропа­дали дня на три – для Гребенщи­ковых это была настоящая драма! Тогда Цой подвергался жесточай­шему остракизму с их стороны. Жить друг без друга не могли — такая была традиция. В последнее время взаимная занятость как-то закрутила нас, мешапа встре­чаться. Витька очень переживал. У него и так было мало друзей.

— Назовите их, если можно.

— Группа “Кино” и Боб. По­жалуй, все. Коську Кинчева Витя очень любил, и мне смешно оттого, что пo миру тащатся сплетки об их взаимной неприязни. Здоровая конкуренция была — это точно, но друзьями они друг друга считали.

— Скажите, для вас все песни Виктора равноценны?

— Весь период “Кино”, от начала до конца, я считаю удач­ным. Чуть больше остального нравитея “Начальник Камчатки”. Потому, наверное, нравится, что эти песни писались вот в этой квартире, на моих глазах. А неко­торые даже были посвящены мне.

...Если говорить о самом труд­ном годе для Виктора — это все-таки 1983-й. Не было постоянного состава. Как сквозь землю прова­лился Леша-Рыба, зато появился Юрик Каспарян. Но по причине отсутствия музыкантов было со­рвано выступление “Кино” на очередном питерском рок-фестивале. Играть акустику Цой наотрез отказался. Потом эта полоса неприятностей с армией... Я не знаю, как сейчас об этом говорить и писать, ну да Бог с ним  — Витя мертв и предъявлять ему нечего. Пришлось пойти на ряд ухищре­ний, класть его в больницу, симулировать психическое рас­стройство, чтобы только избежать призыва. Не знаю, что было бы с Цоем, попади он в этот ад. Он к тому времени и сам понял, чем грозит ему такая “песня”. Вы­черкнутые два года жизни да разбитое корыто. Пришлось бы все начинать с нуля.

— Читатели свято верят в то, что вас что-то связывало помимо музыки...

— Молодцы читатели!—сме­ется Марианна.— Правильно ду­мают. Любовь была. любовь. понимаете? А так — ничего обще­го, кроме музыки. Мы жили в ней, это как естественная среда. Хотя… был еще один презанятный интеpec: вместе бездельничать где-нибудь в тепле, на юге. Чтобы было море и солнце.

— Когда-то он сказал мне со значением в голосе, что письма трудящихся его не трогают...

— Нет, это понт! За всю жизнь Витя не выбросил ни одного письма. До последнего дня я отда­вала ему всю корреспонденцию, приходящую и на мое имя, и на рок-клуб. Витя очень дорожил этими письмами, но отвечать на них было физически невозможно. Если одному написать — другой обидится, а ведь это тысячные кипы. Хотя Витя не раз говорил мне. что приходят письма, на которые хочется ответить. Кста­ти, они до сих нор живы, эти письма. Ни у меня, ни у Наташи рука не поднимается их выбро­сить, потому что в каждом из них душа. Мне кажется, что это лучшее свидетельство любви и памяти.

— Марьяна, вы в курсе, в ка­ком фильме Виктор должен был сниматься осенью?

— Ничего не знаю. Летом мы просто не успели толком погово­рить о делах. Витя, как всегда, уезжал в Латвию в страшной спешке. Я в это время была где-то на гастролях с “Объектом”. По-моему, даже Сашку ему отдавала мама. Потом он звонил несколько раз, но говорить о работе было невыносимо. Ты себе представить не можешь, как Витя упахивался за год перед отдыхом. Если звонил, то говорил какие то ми­лые глупости: Саня столько-то рыбы наловил. Или Саня разрезал ногу и плачет. Или Саня объелся и лежит помирает... Так что, думаю, все решилось бы само собой в сентябре.

— Что вы можете сказать о Цое-киноактере?

— Ну что я могу сказать... Пожил некоторое время перед камерой. Я никогда не видела в Викторе выдающегося актера, Не знаю, я, конечно, плохой критик, но что меня от души порадовало, так это его потрясаю­щая уверенность в себе. Оказыва­ется, камера его нисколько не меняет и не пугает.

— В “Игле” много драк, трю­ков. Виктор все это делал сам?

— Цой хорошо владел кунг-фу, он ходил заниматься к ду­ховному учителю и даже меня с собой потащил. Правда, я бы­стро оттуда сбежала. Ну что такое в самом деле?! Тебя все лупят, а ты никого ударить не можешь. В общем, Витя был способным учеником и хорошо усвоил технику боя, но, насколько мне известно, дальше теории дело никогда не заходило. Он терпеть не мог драк, не выносил любого насилия, и очень терялся при виде крови. Это не то что Рикошет (солист “Объекта насмешек”.— Ред.), тому только дай волю кулаками помахать. А Витька нет. По крайней мере, я точно могу сказать, что при мне он ни разу ни с кем не подрался, но не потому что боялся. Здесь в характере дело.

— Вы лучше, чем кто-либо другой знаете его характер, при­вычки, симпатии и антипатии. Что, по-вашему. Виктор ценил в людях больше всего?

- Очень сложно ответить По-моему, больше всего он ценил в людях стабильность. Легче сказать, чего он в них не терпел. Суеты, шума, гама, пустолайства.

- Марьяна, я представляю, как сильно возмутили вас притязания некоторых поклонников по поводу “провокационных действий род­ственников на похоронах”. И все же, почему отменили панихиду?

— А никакой панихиды не намечалось. Я не могла, не имела права отдать Витю на растерза­ние поклонникам. Можно пред­ставить себе их состояние в те дни. но что я должна была чувствовать в тот момент? Не­сколько раз мне звонили из рок-клуба и заикались насчет панихи­ды, но я сразу сказала “нет”, несмотря на то, что прекрасно понимала Колю Михайлова (пре­зидент ленинградского рок-клу­ба.— Ред.), который дико боялся, что улицу Рубинштейна разнесут но кирпичикам. Почему так спешно изменили время захоронения?   Потому что до последнего момента никто не знал, разрешат  Богословское кладбище или нет. Оно закрыто, и там давно никого не хоронят. “Московский комсомолец” поспе­шил растрезвонить басню о “геро­ических усилиях Айзеншписа”. В то время, пока этот Айзеншпис бодро сбывал значки и плакаты, мы обивали пороги Ленсовета и, слава Богу, решающим козырем оказались не усилия продюсера, а Витины заслуги. Сам мэр Ленинграда подписал разреше­ние. И потом, вы же понимаете, во что бы вылилась эта траурная процессия, если бы вовремя не навели порядок те, кто это делать умеет. В этом случае уже никакие ОМОНы, ДНД и прочие не помог ли бы. Я твердо убеждена, что стоять у гроба в первую очередь должны были  действительно близкие Вите люди. Спустя дни в редакции газет полетели жалобы от разгневанных родителей. Ах, наше чадо три дня голодало, а ему даже не разрешили горсть земли бросить на могилу! Да что получится, если все эти миллионс лишним детей бросят по горсти?! Мне как-то не улыбалось, чтобы вместе с гробом засыпали бы и нас с сыном.

— Марьяна, вы вошли в совет фонда...

— Вранье. Это ты в “Комсо­молке” прочитал? В действительности получилась такая исто­рия. Сначала Айзеншпис выдал мне копию устава, но через некоторое время позвонил, рассы­пался в извинениях и сообщил, что решено женщин в дело не брать.

— ?! Дикость какая!

- Нет, для меня это лучшин вариант. Такой исход дела позволил мне самоустраниться и спокойно, без нервотрепки, заняться своими делами. Мне нужно как можно быстрее закончить книгу о Викторе, о нашей с ним жизни. Через три месяца я должна сдать рукопись в издательство. Вот почему я практически отказалась от всех видов интервью. В послед­нее время я все отчетливее вижу тенденцию заработать деньги на имени Цоя, по всей стране уже шагает этот великий почин.  Сердце у меня не на месте, я боюсь опоздать. Потом поезд уйдет - и не с кого будет спрашивать.

— Я понимаю, Марьяна…Но как вы намерены бороться с теми же кооперативщиками?

— Маленькие победы есть. До сих пор не вышел ни один сборник стихов Виктора Цоя, и я этому ужасно рада. Я, наверное, умру, если узнаю, что Цоя по нотам разучивают. Это же смешно!

 ...Я не настолько наивна, чтобы рассчитывать на оценку своей книги как “выдающегося про­изведения искусства”. Литератор из меня никакой, и это даже к лучшему, что сроки поджимают. Во всяком случае, мне не придет­ся в течение пяти лет размазывать по страницам бабские слюни.

И если кто-то полагает, что я отправлюсь в скач по Союзу с рекламой своей книги — будьте уверены, этого не будет. Я не Марина Влади, работаю не ради гонораров и славы. Мне хватает тех безумных мальчиков и девочек, которые сами каждый приходят на меня поглазеть, и толпу в десять человек приводят, пытаясь при этом своротить дверь. Устала, как соба­ка — а впереди маячат гастроли “Объекта” в Америке. Еще нужно слетать по делам в Стокгольм, а у Сани последнийсвободный год перед школой. Брошу-ка я, наверное, все свои дела на время и отправимся мы с Сашкой к вам на Чимбулак. Хоть покажу ре­бенку настоящие горы.

 КАЖДЫЙ ДЕНЬ ОНА при­ходит домой, когда тем­но. Открывает дверь — а там стоит ночь. В одну из таких ночей Виктор Робертович Цой написал: “Она живет в центре всех городов”. Но мир раско­лолся — и все поменялось ме­стами. Теперь не она, а Он живет в центре всех городов.

Ночи в Питере душные и смрадные, как предчувствие то­ски. Она открывает окно...

Там за окном —

Сказка с несчастливым кон­цом,

Странная сказка.

 

 

@ Алексей Гостев, 1991 г.


ЛЕТАТЬ – ТАК ЛЕТАТЬ

Понедельник, 28 Января 2008 г. 11:33 + в цитатник

Искусство требует жертв, но балет особенно

Опубликовано в газете "Ленинская смена", 1990 г.

Когда-то, еще мальчиком, я посмотрел старый «трофейный» кинофильм «Мост Ватерлоо» – и возненавидел балет.

До этого – просто не любил. Балетмейстеры представлялись кукольниками-чужестранцами из сказки Одоевского, которые вскрывали сердца у красавиц и швыряли на витрины дешевые обескровленные безделушки.

Именно безделушками – декоративными и бестолковыми – казались мне балерины.

Красивая, но жестокая мелодрама о несостоявшейся судьбе балерины (все в ней не состоялось – и жизнь, и любовь, и мечты о славе) с трагическим финалом вынудила разреветься, а позже – удивиться себе: как это, плакать из-за куклы, из-за этой стрекозы беспомощной? Я тогда и не догадывался, что восприятие сменяется осмыслением, а равнодушие жалостью.

Но оставалась неприязнь, поскольку «искусство, построенное на отрицании, – не искусство». В десять лет это железный аргумент. Да, и само слово «балет» – жесткое, резкое, как выстрел.

… Пришли иные времена. Теперь понимаешь, что искусство – это страдание, и лишь в отрицании рождается созидание. Попробуйте-ка творить в комфорте – у вас ничего не получится. Сытость и покой побуждают спать, отсутствие блага – думать о благе других.

Искусство требует жертв, но балет особенно. Художникам, поэтам, актерам и певцам плевать на внешнюю форму. Они в состоянии работать в халатах. Им простительно несоблюдение диеты. Для артистов балета первое слово – фактура.

И еще одно испытание: надев балетные тапочки, ты даешь обет молчания. Как бы плохо тебе не было – терпи и улыбайся. Хорошо художникам, их муки покрыты тайной. На готовом шедевре не остается следов ошибок. Хорошо поэтам: несовершенство строки корректирует время.

Плохо, плохо балерине! Она живет и умирает единожды, не оставляя потомкам вещественной памяти. Увы, в балете не бывает черновиков.

И только музыкант в состоянии понять балерину. Он ведь тоже плачет «с листа», вселяя душу в скрипку и дьявола в смычок. Те же безмолвные терзания, не потому ли музыка и хореография связаны напрямую?

… Стойкий оловянный солдатик нежно прижимает к груди прекрасную танцовщицу. Через секунду они сольются в единую каплю, оставив мир не потревоженным.

Летать – так летать! Я им помашу рукой…

 

«Ленинская смена», 1990 г.

 


ЧЕЛОВЕК НЕНАВИДЯЩИЙ (Штрихи к портрету Александра Розенбаума)

Воскресенье, 27 Января 2008 г. 23:03 + в цитатник

Опубликовано в газете "Ленинская смена", 1990 год

Александр Розенбаум и Общественное Мнение. По этому поводу можно написать целый трактат.

Долгое время считали, будто этого человека в природе не существует. Как только миф оброс телесной оболочкой – его скоренько возвели в ранг одиозной личности. Примеры?

Да, лысый! Что из того? И усы у него настоящие, можете подергать при случае. Да, это он написал “Гоп-стоп”, но не в ресторанах Брайтон-бич, а в славном городе Питере!

Он пьет пивко на Пионерской и курит сигареты “Космос”.

Ему не могут простить брошенное поприще врача. Однако его 500 с лишним песен воспитали не одно поколение людей.

Садистские стишки, которые ему приписывает молва, вообще стыдно произносить вслух. Розенбаум плевать на это хотел. Человек, написавший “Дорогу жизни”, не может быть жестоким.

 

Люди с больным воображением сводят этапы его ранней биографии к тюремным нарам, пивным ларькам, воровским притонам. А Розенбаум, между прочим, службу во флоте разнообразил поездками на лесопильню в Ухту, где и нужно искать корни лагерного цикла. Там, а не в материалах современной публицистики. Познав  каторжный труд узников лесоповала – романтиков с переломанными страданиями хребтами -  Александр часто задумывался об искореженных судьбах тех, кто горбатился на лесопилке не добровольно, а под прицелом автоматов. Помните: “Переломанный буреломами край урановый под охраною”?  Покалеченный мотив, рожденный от соития великой природы и угнетенного карлика в робе, рос вместе с мудреющим Сашей. Отсюда и “баланды муть”, и “лес одинаковый”, кошмарные тропы которого до сих пор преследуют Розенбаума во сне. Вскоре он станет врачом-реаниматором. Через его руки пройдут сотни изувеченных и травмированных – плотью и духом. Но однажды конвейер остановится. Больные люди и больные песни не смогли ужиться вместе. Симбиоза не получилось.

И вот я впервые увидел человека, умеющего так люто ненавидеть. Своих врагов Розенбаум не знает в лицо, но он чувствует их присутствие в аудитории, не видя лиц, не зная душ. Тогда ему становится не по себе, и он не отказывает себе в праве на ненависть.

***

Закрываю глаза – и вижу мальчика, истерично колотящего по роялю молотком.  Это Сашенька Розенбаум, ему шесть лет. Его постоянно волокут к ненавистным клавишам, заставляют заучивать идиотские арпеджио. Он упирается, плачет… Но музыкальное училище все же заканчивает.

Только в зрелую пору Александра Яковлевича наконец-то признали официально как поющего поэта. Теперь он популярен фантастически. Профессиональные сцены сами ждут еще, в Воркуте и Одессе, а, заключив договор, месяцами ждут обещанных гастролей. Некогда рядовой врач “скорой помощи”, Розенбаум стал одним из первых советских миллионеров, чье богатство измеряется не в чековых книжках, а в миллионах почитателей. Редко увидишь артиста в камерных залах, он нужен стадионам. Замечательно сказал по этому поводу Жванецкий “Народ уже не первый раз показывает, кого он любит. Хотите присоединяйтесь, хотите нет, но не надо потом скакать запоздало”.

После выхода трех пластинок-гигантов и обильного потока песен, струящихся с ТВ- и радиоканалов, наступило странное затишье. Успокоились газеты, умолкло телевидение. Он куда-то пропал. И почти что целый год не показывался широкой публике. То-то возликовали критики: “Слава тебе. Господи! Наконец-то прижали эту подзаборную самодеятельность!”.

И я, признаюсь, тоже поговаривал о кризисе. Какое-то время мне казалось, что Розенбаум исчерпался. А вдруг эти страхи не лишены почвы?

Александр Яковлевич. Вот говорят о кризисе…

(Моментальная реакция!) – Кто говорит, позвольте узнать?

- Ну-у, народ, общественность…

- Я вижу, что общественность только и мечтает о всяческих кризисах, без них вроде как жизнь тускнеет. Заметьте, эту вашу общественность никоим образом не беспокоит ни здоровье артиста, ни по большому счету жизнь. Считают так: коль вышел на сцену – сжигай себя, гробь. Тебе деньги за это платят. Только артист – это не агрегат, поймите. Он не может выдавать по две песни в день. Существуют и такие понятия, как вдохновение, творческий поиск. Написанных мною песен уже хватило бы на целый век. Это вовсе не значит, что я расселся, как король на именинах, и весь раздуваюсь от самодовольства. Вот пусть эти ваши “оценщики” приходят на мои концерты и смотрят, кризис это или стабильность. А за этот год, если хотите знать, мы с ребятами провернули большое дело. Работает творческая мастерская. Созданная студия – это не только запись музыки и концерты. Я считаю, что дошел до того возраста, когда могу и в состоянии поделиться с кем-то своими мыслями, которые закладываю в музыку и кодирую в стихах. К сотрудничеству привлечены различного плана музыканты, в частности, американского происхождения…

- Это не дань моде?

- Ни в коем случае. Я представляю музыку, лишенную коммерческих жил.

- И все же я думаю, что перемены по отношению к вам неизбежны. Когда человек один – ему внимание. Его любят, он постаментом возвышается над толпой. Но стоит ему затеряться в массе – все, пиши пропало. Пугачева сейчас ушла в Театр Песни – и ее как бы проводили на пенсию…

- А меня не знают? Не любят? Мне стадионы подпевают, и эта публика не из продажных. Уверяю вас, я с удовольствием уйду на пенсию, если меня об этом попросит народ, а не горстка болтунов. Не думаю, что это произойдет слишком скоро.

- Всенародную известность вы приобрели сравнительно недавно. Кого, интересно, за это благодарить? Перестройку или…

- В первую очередь меня надо благодарить! Не перестройка пишет песни, я их сочиняю. Затем людей-единомышленников, их поддержку, веру, участие. Тех людей, которые наконец-то убедились в социальной неопасности феномена Розенбаума. Меня воротит от кощунственных стараний перелопатить кой-какие мои строчки. Про водку в стакане, например, из “Черного тюльпана”. Есть понятие поминок, есть традиции, которые необходимо соблюдать. Переделав “сомнительный” кусок в угоду блюстителям – я сразу же уйду в отставку, потому что не смогу лгать людям, встающим, когда я пою “Черный тюльпан”. Я их об этом не прошу – сами встают.

… Песня начинается весенне-ясными размышлениями солдата, мечтающего о возвращении на Родину. Это еще не песня, просто красивая прелюдия, оттягивающая как можно дальше страшный финал. Речитативом, без сопровождения, Розенбаум весело чеканит: “Когда я вернусь… если только вернусь… мы с женою наластимся вволю, а сынишке куплю все игрушки, которые есть. Не куплю только каску и пулемет…” И вдруг на одном самом страшном слове, как на западающей клавише, срывается язвительный голос. Теперь он сухой и бескровный, как погребальная скорбь по убиенным: “И он вернулся, вернулся этот парень, как и тысяча других. Вернулся домой, в Москву, Киев, Одессу, Ленинград, Ташкент, Алма-Ату. Спасибо тебе, дорогая Родина, за то, что он вернулся. Вы слышите? Он летит домой… в цинковом гробу “черного тюльпана”…

- Я не могу понять тех людей, которые пытаются выдать военную тематику за конъюнктуру. Мне их жаль.  Обидно, что подчас обвиняют меня в этом не мальчишки глупые – ветераны. Бывает и такое. Неужели все песни про космонавтов, трактористов, колхозников написаны космонавтами. Трактористами, колхозниками? Это же смешно!

… По залу беспрерывно прыгают записки. Скоро их станет больше, чем цветов, Вот одна из них: “Считаете ли вы своим учителем Высоцкого? Ведь вы подражаете ему!” Подобный вопрос, а точнее, утверждение, давно уже “в зубах” у Розенбаума, но приходится в сто первый раз отвечать, не роняя достоинства.

Когда я только начинал работать на эстраде, из кожи вон лез, доказывая, что я – не “второй Высоцкий”, а “первый Розенбаум”. И хрип мой – не его хрип вовсе. Мы с Владимиром Семеновичем совершенно разные люди. В музыкальном отношении мне куда ближе Вертинский. Когда я заканчивал мединститут, у меня был преподаватель – Федор Григорьевич Углов. Все студенты с нашего потока стремились ему подражать. Вот вам один учитель. А педагоги в средней, музыкальной школах? А родители, друзья? Не верю тем, кто вздыхает по Пушкину, посадив поэта на алтарь. Ах, Пушкин! А что Пушкин? Вся жизнь, во всем ее многообразии – вот главный учитель.

 

 ***

Концерт длится около двух часов. Казачий цикл сменяется еврейским, еврейский – афганским. Такие термины, как “хит”, “шлягер”, к Розенбауму не применимы. Он не поп-светило, хотя кое-кто с удовольствием вспоминал свою молодость и романтическую группу “Аргонавты”, которую в 70-е годы возглавлял А. Аяров. Или А. Розенбаум – это одно лицо.

До окончания концерта остается пять минут. Покончив с записками, Розенбаум встречается со мной глазами и, опробовав струны, начинает петь последнюю песню. Будто специально для меня.

 

 Дело в том, что за пять минут  до начала концерта мы с Розенбаумом… разругались. Точнее, я молчал, а он – человек ураганной вспыльчивости  просто перестал владеть собой. Впрочем, сами судите:

-  Я знаю людей, которые не верят ни одному вашему слову, по некоторым причинам…

 - Я не хочу слышать об этих людях!

- Но я так не могу. Они ждут ответа. Нужно уважать чужие…

 

 - Не собираюсь ни дискутировать с ними, ни уважать. Я знаю, о ком вы говорите. Это…

- Да выслушайте же, наконец! В одном из интервью вы утверждали, что одесский цикл был написан лет двадцать назад, для студенческих капустников. Далее, вы каялись в “грехе молодости. Обещая больше о Сэмэне не писать, так? Но в 1983 году вышла ваша знаменитая кассета, где вновь фигурируют и любимый герой, и стерва Маруся. Так чему верить?

- Ну, положим, не двадцать лет назад, а в 1973 году. А с чего это ты взял, что я отрекся от своих песен? Я вчера написал две новые, из этого же цикла. И буду писать! Плохие у тебя знакомые, я скажу. Так им и передай. Больше всего на свете я ненавижу снобов и эстетов. А самое отвратительное в человеке – хамство и глупость – вызревает именно в этой прослойке.  И мне приходится петь для них, потому что обязан с одинаковым профессионализмом работать перед любой аудиторией…

- Вы верите в бардовское движение?

- Не верю!!! – взрывается Александр Яковлевич. – Раньше были действительно песни, а теперь в почете движения, объединения. Возможно, я слишком требователен и к себе, и к окружающим, но непрофессионализм некоторых “авторов” меня раздражает, выводит из равновесия.  Могу заявить открытым текстом: я – звезда эстрады, а там – самодеятельность! Вы, вероятно, сочтете это за заносчивость? Дело ваше. Но знайте, что ни один из тех “авторов”, которые и в трех аккордах путаются, не стал по-настоящему толковым специалистом. Ни врачей, ни геологов. Ни педагогов из них не получилось. Не верю в непризнанных гениев. Народ никогда не ошибается…

(Голос за кадром): - Александр Яковлевич, сколько можно ждать?

- Бегу! – и уже ко мне: - Извини, пора.

Хлопнув меня по плечу, Розенбаум взвалил на плечо гитару и пошел на сцену.

***

И тогда он берет гитару. Смело шагает к краю сцены и так же смело начинает петь:

“Я не верю всем тем,

Кто плюет в мой прохладный колодец,

 Забывая, что пьют из него миллионы людей.

 Я не верю всем тем,

 Кто стучит себя в грудь при народе,

 Забывая о нем,

 О народе Отчизны своей.

 И я верю прямым,

 Без остатка себя отдающим,

 Отвечающим смело за каждый проделанный шаг.

 И пока я живу – не надейтесь, враги,

 Никогда флаг не будет мой спущен.

 И пока я живу – не волнуйтесь. Друзья,

 Мой корабль не спустит свой флаг!”

 К этому трудно что-либо добавить.

 @ Алексей Гостев

 


ВОСПАЛЕНИЕ ЛЕГКИХ. Интервью с Валерием ЛЕОНТЬЕВЫМ

Воскресенье, 27 Января 2008 г. 22:49 + в цитатник

 

 

 

Опубликовано в газете «Ленинская смена», 1989 г.

...Мне казалось, что ему очень плохо. Все в нем выдавало смертельно уставшего человека. Минуты две он меня при­стально изучал, как бы распозна­вая очередного неприятеля. Но, похоже, остался удовлетворен осмотром и откинулся на спинку кресла.

Валерий Леонтьев в этот раз появился “с бухты-барахты”. Под­хватив в Сочи воспаление легких, он две недели пролежал в больни­це. За ним неусыпно следили, умо­ляли не валять дурака, отлежать­ся в постели... Но когда в один прекрасный день врачи заглянули в палату, то поняли, что больной удрал.

А сейчас он сидел в самом даль­нем углу артистической каморки, спасаясь от беззвучного рева зве­здной судьбы. Но только ли бо­лезнь причиной?

А по ту сторону двери — ру­гань, крики, визги. И, наверное, хочется послать их к черту, но…

– Понимаете, в жизни я настолько тактичный и мягкий человек, что за­частую это мне же и вредит. По­лучается так, что когда просто не­обходимо быть твердым и, допус­тим, послать подальше — я этого не делаю и глотаю обиды как ле­карство: надо - пей.

— А где же в это время друзья? Где поддержка и теплые руки близких?

— У человека вообще не долж­но быть много друзей, потому что такое понятие, как друг, включа­ет в себя слишком много. Если есть один близкий человек — это­го вполне достаточно. Остальные пусть будут приятелями, знакомы­ми и т. д.   

– Валерий Яковлевич, вы геро­ически пережили кризисные вре­мена — это своего рода граждан­ский подвиг. Вы не находите?

— Никакой это не подвиг, а ес­тественный путь ненормального артиста. Вы абсолютно правы: не всегда мне удавалось петь то, что я хотел, так как рот был зажат. Всем понятно, что существуют, те­мы вечные — жизнь, смерть, войнa, мир, любовь... То есть тот са­мый базис, на который люди ис­кусства всегда опирались. Но существует и текущий момент — со­циальный, общественный. От этого нельзя отмахиваться, и я всегда пытался что-то делать в этом направлении, но в годы за­стоя просто полагалось иметь 30—40 процентов “патриотического” репертуара. И я пел о Родине, о Мире, но старался делать это та­кими средствами, чтобы зрителю было интересно. Трудно приходи­лось, потому что я в одиночку боролся с теми стандартными прие­мами, когда  выходит коротко стриженый исполнитель в тем­ном костюме и начинает громким голосом петь: “Ро-одина! Я верю в мудрость твою-у...” (Я чуть не упал со стула от этого “чудесно­го” баса — А. Г.). Орать во весь голос о своем чувстве к Родине, по-моему, бессмысленно. Шепо­том быстрей доходит.

Такая тема, как защита мира, тоже может иметь свою интерес­ную разработку. В начале 80-х го­дов у меня была песня “Афган­ский ветер”, но... текст о цинковых гробах, о похоронках. Разумеет­ся, мне не давали об этом петь и говорили: “Что ты, с ума сошел? У нас там просто, для порядка, ог­раниченный контингент”. Но когда я уже сам там побывал в 1985 году, то первое, что я увидел, когда мы приземлились в Кабуле, — это гробы, которые грузили на самолет в Союз. И потом... Вы знаете, какое-то упорство фана­тичное помогло выжить. Меня ру­гали и пинали, а я все равно де­лал свое дело. Плохо ли, хорошо ли, но делал. Мои коллеги, с ко­торыми я начинал лет 15-16 на­зад, давным-давно сменили рабо­ту. Теперь они — водители, теле­фонисты я т. п. С грустью, а мо­жет, со смехом  вспоминают те времена, когда были артис­тами.

- Скажите, но только честно, верите вы в перестройку? Не ко­робит ли вас чисто по-человечес­ки тот факт, что появились знач­ки с изображением руководителя государства?

— Это даже здорово, что сме­нились формы наглядной агита­ции. Раньше висели всевозможные плакаты, призывающие боль­ше надоить, нарубить, больше во­зделать... А то, что сейчас прода­ются значки с портретами Горба­чева, - не вижу в этом ничего плохого.  За майками с надпися­ми “Перестройка” и “Гласность” иностранцы бегают так, что ноги ломают. Это же свидетельство де­мократизации! С верой в сам про­цесс перестройки сложнее. Темпы, которыми мы движемся, застав­ляют сомневаться в том, что это произойдет очень скоро. Начали резво, споро, сильно заговорили, а сегодня  явных результатов перестройки пока мало. Я могу отвечать только за свою профессию. Ну стало потише с худсоветами – они успокоились. Не дергают музыкантов.  Непрофессионалы теперь могут выходить на сцену и показывать себя на шоу-рынке, зато материально-техническая база поп-музыки по-прежнему в загоне. Нашими инструментами только землю копать, а валюта первой категории “затыкает”, как нам говорят, более важные дыры в экономике. Все по-прежнему “пасутся” у фарцовщиков,.

...Я пою о том, что я - просто певец. Но я ведь еще и человек, который видит, что в магазинах так же "давятся» за импортом, существуют гигантские толпы за водкой. А в очереди за сапогами вообще могут убить. Но говорится тем не менее очень много. Дай Бог, чтобы эти разговоры приобрели наконец-то реальные формы.

— Сидим в редакции и ломаем голову: как могло произойти, что ваша “Белая ворона” идет на рекорд... в конкурсе “худших песен”. Я лично “Ворону” очень люблю...

– Спасибо. Просто существует разный слушательский контингент. Одним проблемы, которые поднимаются в песне, просто непонятны. Они не возьмут в толк, зачем петь про каких-то ворон. Это вызывает у них раздражение, и еще большее оттого, что песня кому-то очень нравится. Как правило, чем человек старше, тем понятнее ему (ей) ситуация “белой вороны”. Когда он успевает уже что-то пережить, по­бывать ею, тогда его эта песня и затрагивает. Людям   помоложе нравится либо танцевальная музы­ка, либо музыка на “текущий мо­мент” — это объективно. В опро­се ТАСС “Музыкальный Олимп” “Белая ворона” восемь месяцев стояла в лидерах...

— У меня, кстати, двойственное отношение к этим самым “пара­дам”.   Хотя...   Вы   последний “Олимп” читали?

— Нет, а что?

— То, что  “Доктор Время”, песня из новых концертов — за­нимает первое место.

— А среди исполнителей что там?

— Вы — первый.

— Ну, вот видите, плюрализм мнений. Я с этим считаюсь (улыбается).

…Помолчав немного, он продолжил:

— Звание это, а я не сомнева­юсь в искренности результатов — знакомств у меня в ТАСС не было и нет, — сделала мне публика. Вдобавок ко всему она так “до­стала” чиновников своими письма­ми, что они плеснули мне офици­альное звание. Я за ним никогда не гнался. Зачем это нужно? Ес­ли тебя народ знает — так вон,— Леоитьев распахнул двери,— полный зал. А сколько их, “народ­ных”, о существовании которых никто не знает?! В Ворошиловградской филармонии, где я служу, два народных артиста, но о них не знают даже в области. Так за­чем они, эти звания? Был бы зри­тель.

— Пугачева как-то выступала по телевидению и сетовала, что вынуждена брать с собой кипятильник на гастроли за границу. Действительно ли положение советских ар­тистов за рубежом такое нищенское?

— Да, безусловно.

— Недавно сообщили, что в Мо­скве открыт Театр песни, правда, пока только на бумаге, Какую роль будете играть в нем вы?

— Откровенно говоря, я не знаю толком о статусе этого заведения. В Ленинграде открылся эксперимен­тальный театр “Бенефис”. Наши итальянские “товарищи”, как час­то говорят, предлагают свое со­трудничество. Руководство театра предложило мне взяться за это дело, но я даже сценарий в руках не держал. А если меня и Пуга­чева пригласит, буду рад. Вам не кажется, что мы перешли на Пугачеву?

Кажется, но, пожалуйста, еще один вопрос. Эта удивительная женщина находит время и силы, чтобы уделить внимание молодым, подающим надежды певцам. Есть ли у вас свои подопечные?

— С лета нынешнего года мы работаем с группой “Рондо”. Я думаю, что такое сотрудничество тоже помогает молодым музыкан­там. Сама группа, скорее всего, не собрала бы стадионы, а работая со мной, они имеют возможность показать себя большому количест­ву людей. А такого человека, ко­торого бы я “взял под крылыш­ко”, “окучивал” бы и толкал вперед, у меня нет. А потом, вы же понимаете, что материнская опе­ка Пугачевой имеет под собой и вторую сторону. Откуда она бе­рет песни? У того же Кузьмина, у Николаева. А это разве не под­держка, что я пополняю репертуар у  совершенно неизвестных людей, таких, которые приносят мне «паршивые» кассетки с очень даже толковой музыкой?

Hе так давно читал в “Огонь­ке” о скандале, происшедшем с не­которыми артистами вашей груп­пы. Группа “Эхо”, балетный ан­самбль, всегда ли вы ими доволь­ны?

— 3наете, всякое бывает. “Кос­тяк” какой-то существует, а вокруг люди меняются. Тем не менее, мы как-то попривыкли друг к другу, как-никак с 1972 года вместе.

Hикогда не слышал о ва­ших музыкальных пристрастиях, кроме того, что любите группу Queen. Однако это Запад, а как оцениваете открытия наших рок-лабораторий? Близки ли вам Кинчев, Бутусов?

— Бутусов? О да, он мне пра­вится! У него есть ценности непод­дельные. Если он сердится, то не потому, что модно. У меня ощуще­ние, что у Славы — нутро чело­века, имеющего право делать то, что он делает. А Кинчев, пожалуй, не задевает ме­ня. Сейчас очень многие пытаются играть в рассерженных молодых людей, потому что время такое, когда можно. Можно ругаться, как угодно сердиться. Вот и выхо­дит, что общая картина нашей рок-музыки — какая-то ругачка и недовольство всем на свете. И, если говорить откровенно, то мне уже надоело, когда из клипа в клип шагают Сталин, Бре­жнев. Все это кочует, эта беско­нечная тематика...

— А то, что модно стало петь о проститутках, о СПИДе, о нарко­манах?

– Все хорошо, когда не очень много. Да, это те реальные явле­ния, о которых надо петь. Но ког­да каждый считает своим долгом замолвить словечко на злободневщину — картина становится прос­то смешной. Как будто ничего другого в жизни не осталось!  

— Мне кажется, что людям ва­шего типа исключительно чужда всякая напористость...

— А так и есть. Сказать, что я — сильная личность,  не могу. Любой мой шаг подвержен сомнениям, колебаниям, так что жить исключительно для себя с точки зрения эгоизма сильной личности я не умею. Я тянусь к людям, но порой все же очень хочется поте­ряться, заблудиться, с глаз подальше. В такие минуты даже чувство голода не возвратит меня к людям, потому что я страшно равнодушен к еде.

— Сейчас вы, надеюсь, не в та­ком состоянии?

— Что вы! Мне в Алма-Ате очень нравится. В прошлый раз мы дали во Дворце Ленина 33 концерта, а сейчас прямо-таки жалею, что ограничен срок. Но ничего, мы ведь не навсегда рас­стаемся…

…Я убежден в том, что в на­ше парадоксальное время всяческих метаморфоз силь­ный пол все-таки сохранил за собой право и обязанность са­мостоятельно  принимать решения, выбирать и быть незави­симым.  Леонтьев издавна сле­дует этому принципу. Надо бы­ло решиться порвать  со ста­рой жизнью и перейти из гор­ного института в одну из филармо­ний  КомиАССР,   а, проработав там семь лет, бросить насиженное местечко. Надо были решиться на определенного рода имидж, чтобы потом усредненный зритель мысленно и вслух упрекал певца, по его же выражению, в “моральном стриптизе”.

Из года в год попадают на газетные поло­сы штампы о том, что молод, спортивен, удачлив... И как редко задумываются над тем, что, быть может, не так молод я не так удачлив лишь потому, что этому спо­собствуем мы с вами. А Вале­рию Леонтьеву только 39...

...Когда я прощался с Валерием Яковлевичем, я вдруг подумал о том, что вся жизнь у него — вос­паление легких.И еще о том, что он всегда пе­реносит его с осложнением на сердце.

@ Алексей Гостев

 




Процитировано 4 раз

ПЕСНЯ О ДРУГЕ (Интервью с Константином Кинчевым о саше Башлачеве)

Воскресенье, 27 Января 2008 г. 22:42 + в цитатник

Опубликовано в газете «Ленинская смена», 17.02.1989

- Костя, ты считал Сашу своим близким другом?

- Ну как… У нас была большая тусовка, многих я знал только в лицо. Но Саша был для меня дороже многих. Да, конечно, другом.

- Какие человеческие качества тебя особенно в нем привлекали?

-  Все человеческие качества, которые должны быть в каждом нормальном человеке. Он был удивительно цельной личностью.

- Что ты можешь сказать о нем  как о музыканте, как о поэте?

- Сильный музыкант и сильный поэт. Кстати, очень мало почему-то говорят о том, как он играл на гитаре – играл он классно! Очень ритмичный парень был, на барабанах стучал хорошо.

- У вас были совместные выступления?

- Да, что-то вроде Пресвятой троицы – Башлачев, Слава Задерий и я. Мы любили показывать друзьям акустический спектакль «Егоркина былина», ведь в основном это были просто нормальные дни рождения, посиделки в свое удовольствие.

- Интересно, неужели кураж, свойственный тебе, передался и ему?

- Ты просто не знаешь его ранних песен. Многие из них ходили по спискам, а иные, как «Вахтер», вообще на людях не исполнялись. Ведь любой мог оказаться стукачом.

- Какие общие интересы, помимо музыки, вас связывали?

- Он у меня жил просто, приезжал, когда негде было жить. Если ты не знаешь, последние три года он провел в полном материальном прогаре, не было угла, хаты, а порой просто куска хлеба. Нет, ему было куда податься, в деревне, неподалеку от Череповца, жили мать с сестрой, но там он не выдерживал и недели, тоска съедала. Чистил снег на станциях, зарабатывал гроши.

- … Имея диплом журналиста?

- А что ты хочешь? Журналистика – это машина, когдато сделавшая его своим винтиком. Хорошо, что вовремя одумался. Просто Сашина совесть не могла продаться в лапы продажных искариотов.

- Значит, у тебя дома ему было…

- Хорошо, тепло, уютно. Как и мне у него.

- И все же он был одинок. Троицкий в своих мемуарах постоянно намекает на «переломный момент», изогнувший линию жизни Башлачева. Тебе известны причины?

- Да, ребята, ну как можно на такие вопросы отвечать однозначно? Если ты чувствуешь в себе что-то, ты сам даже не будешь повторять чью-то ересь. Вся жизнь – причина. Другое дело, что слабину дал…

- А ты пришел «помочь ему встать»?

- Понимаешь, ему просто скучно стало.  Он понял все. Хотя в этом-то как раз главная его трагедия. Понять до конца нельзя.

- Причину загадочной смерти многие объясняют душевной болезнью Башлачева, сочиняют версии неврозов, психозов…

- Ну, дураков много на земле. Если на них обращать внимание, то, значит, Башлачев сумасшедший, я – фашист отпетый, понимаешь? Злых людей много, вся грязь от них. И скорее они больны психически, если говорят такие вещи.

- Саша одним из первых рок-поэтов провел в своих песнях световую нить религии. Наверное, последовало озаренье, сначала в виде восхищения «славным язычеством», а впоследствии утверждением христианства.  Но верил ли он на самом деле?

- Ну, конечно, ты что! Ты еще можешь сомневаться? Ты же понимаешь, о чем эти песни, у него все песни о любви, которую нам Бог принес. Он еще и в беса верил, метался между ними, русская душа.

- Видно, бесу поверил больше, коль с Господом поспорил и Божий завет нарушил.

- Нет, скорее просто покорился судьбе. Пришел к Богу раньше положенного, с верой в прощенье.

- Под Новый год я ездил на  Ковалевское кладбище. Запустение жуткое! Колокольчики сорваны, цветы разбросаны по тропинкам. И портрет деревянный скоро заплачет дождем, столько в нем дыр. Кто-нибудь вообще следит за могилой? Что ваш рок-клуб думает?

- Я давно был у него. Весной. Все было нормально. Девчонки какие-то березу наряжали, плакали. Что ж поделаешь… Это вы должны приезжать, ухаживать, если вас это греет. Я тоже иногда посещаю могилы друзей, не только Башлачева. У Мориссона в Париже был недавно – там все в кайф. Елочки, цветочки, мраморная плитка.

- Костя, ты часто вспоминаешь Сашу?

- Когда пою «Воздух» - вижу его глаза. Их выражение я не смогу забыть никогда. Если помнишь, Саша сказал когда-то: «Души на небесах держит энергия памяти».

@ Алексей Гостев 


Портрет Дориана Грея. Интервью с Виктором Цоем

Воскресенье, 27 Января 2008 г. 22:25 + в цитатник
 (196x262, 78Kb)

 

Опбликовано в ежедневнике“Горизонт”, 11 февраля 1989 г.

 Необходимое предисловие.

Этот текст можно было не размещать, поскольку он из разряда опусов, за которые с возрастом становится стыдно. С другой стороны, на фоне самовыражения и, простите, выебона 17-летнего полуумника проступает фигура незаурядного художника, который всегда был честен.

Как и все дети перестройки, я бредил Цоем и его песнями. Когда я вознамерился взять у него интервью, то не подозревал о “японской” манере Виктора Робертовича отвечать на вопросы односложно и уклончиво. Поэтому расстроился до слез (т.к. чувствовал себя полным кретином, потерпевшим фиаско) и вылил свои переживания на бумагу. Извиняет меня, наверно, только молодость и искренность, проявившаяся во всем, даже в идиотском, не стыкующимся по смыслу заголовку статьи.

… А через год Цоя не стало. Впоследствии мы очень подружились с его женой Марьяной, и об этом – совсем другой текст. Я надеюсь, что Цой, прочти он это интервью сегодня, воспринял бы его философски J

 

 

-  Дайте мне телефон Цоя или какой-   нибудь “звезды”. Я позвоню и спрошу, где у них совесть.

(из телефонного звонка в редакцию)

 Великий Воланд! Я надеюсь, что мне не отрежут голову только за то, что привожу Ваше предначертание по памяти: “Никогда ничего ни у кого не просите. Сами предложат, сами все дадут!”. Вот так и я: просить не просил, но предложить рискнул.

Стрелка часов укоризненно присела на четыре утра, чем вызвала недовольное сотрясение будильника. Но строчка за строчкой, порожденные содружеством столетнего “Ундервуда” и воспаленного от бессонницы и одержимости мозга, давали знать, что начало шестого сигнала ознаменуется встречей с Виктором Цоем.

Плевал я на теплую дружественную обстановку! Мне хоть на оледенелой лавочке с бутылкой пива, лишь бы не было скрытой насмешки в спину.

Наблюдал дармовых и, к несчастью, уже вкусивших плод честолюбивой наглости адамчиков, ни на минуту не сомневающихся в успехе интервью, - и было неспокойно в желудке и мутно в глазах. Обо мне ведь подумают то же самое. Только я Цоя ни о чем не просил. И искренне печалясь об его самочувствии (не выспится, встанет с “левой” ноги), заранее обеспечил его вопросами. Зачем утомлять человека по пустякам.

В двенадцать тридцать дня мир кувыркался в потухших было глазах, потому что звонил Цой. Да-да, именно он самый, презревший дистанцию и звездную гордость и приглашавший к себе. А минуту назад болотную муть мертвой комнаты прорезал тихий, вкрадчивый и развратный (по Булгакову) голос: “Не ходи, Гостев, никуда. Худо будет”.

 Звонили конкуренты. Но надо было торопиться, приближался Бал!

 Доброе утро, Последний Герой!

 До чего же трудно разговаривать с человеком, который имеет к тебе инстинктивную предубежденность! Жесткое матовое лицо этого высокого ироничного Скифа отражало жалкий образ среднего по способностям, но титанического по запросам и аппетитам репортера, утвержденный застарелой инструкцией жизни застойных времен. Увы, клеймо перевалило за седьмое колено журналистов и долго еще не смоется.

 “В наших глазах окрики: “Стой!”

 Прослушав вечером диктофонную запись беседы, я сначала расстроился, потом собрался по традиционным приемам сделать ответы Цоя абстрактно-заумными. Но потом подумал: а имею ли я на это право?

Мотор, внимание… начали!

 - Остались ли среди тех, кто составляет круг друзей Виктора Цоя,  компаньоны с ясельного возраста? Если да, то как вам удалось их не растерять?

 - Нет, не остались… Не знаю, почему. Ну, не остались, и все.

 - Когда вы сочинили свое первое стихотворение? Можете ли сейчас воссоздать его по памяти, начитать?

- Я никогда не пишу стихотворений. Я пишу песни. Первая из них, я написал ее еще для первого альбома, называлась “Мои друзья”.

 - Насколько лично вас задела проблема взаимоотношения пацанов? Кого видели в вас сверстники – короля улицы, лидера или обычного мальчишку?

- Если и задела, то очень незначительно, потому что я с детства был “кошкой, которая гуляла сама по себе”. С юного возраста занимался живописью, много времени тратил на это и как-то всегда держался немного отчужденно, сторонился всяких там компаний и… как сказать… никакого участия в общественной, дворовой, комсомольской жизни не принимал.

 - Ну, а сейчас, спустя годы, с каким чувством вспоминаете школу? Она для вас как причал, дом, каторга? Вообще, говорят, что современная школа воспитывает подлецов в духе марксизма-ленинизма. Да, это прискорбно, потому что Маркс и Энгельс меньше всего, наверное, мечтали о размножении в пространстве “волшебной страны знаний” жестокости, злобы, душевной глухоты…

- Ну, знаете, у  меня мать учительница, мы очень часто переезжали из района в район Ленинграда. Поэтому естественно, что ни одна школа не стала для меня чем-то родным и близким. Да и потом при нашей системе обучения, при советской культуре преподавания трудно хорошо относиться к школе.

 - В каком возрасте у вас произошло первое свидание с музыкальным инструментом? Стала ли эта “помолвка” результатом родительских увещеваний или собственного увлечения?

- У меня нет музыкального образования.

 (Он намеренно молчит, запустив спокойные сильные руки в недавно, видно, вымытые волосы. Он устал. Что ж, сделаем перерыв).

 Антракт, негодяи!

 Алма-Ата кооперативная – вот она, самая меткая и достойная характеристика нынешней столицы. Миром вообще правит капитал, а, в частности, артистическим миром – кооператив  Союза композиторов на букву “Ш”, название не припоминаю. Эта предприимчивая организация принесла горожанам много радости – пригласила в гости самого Цоя. Но, боже, как странно: композиторы – вроде это люди с особенной организацией мышления, с утонченной психикой, с неискоренимым чувством порядочности и интеллигентности. Но как бы назло этим комплиментам дядечка из кооператива аж закашлялся, бедный, когда орал на меня дурниной, норовя поскорей вышвырнуть на улицу (Пресса – это тьфу, много вас таких ходит!).

 

 Так вот, этот орден благочестия на букву “Ш” наверняка катал КИНО на Медео, на шашлычок, в Арасанскую баню… А вечером –  рабочий визит на, простите, скотный двор. Жду от Цоя честного признания: отбери у него весь сбор от концертов, пошел бы он добровольно туда, где КИНО – не более чем допинг, сиюминутная игрушка в люльке младенца?

 

 - А я так не считаю. Я считаю, что если и иесть кто-то там без стержня и достаточной подготовки, то они занимают небольшой процент. Ну, относительно, понимаете? Просто те люди, которые ведут себя в зале несколько перевозбужденно… Все равно это играет позитивную роль.

 - Хорошо. Тогда вспомните первый, не совсем удачный концерт. Вы его, кстати, “завернули”. Администратор на сцене в негодовании топает ногой по поводу средневековой дикости “хлеба и зрелищ”. И тут же “явление Христа”, а вернее, антипод Цоя-интеллигента: “Ну че, так и будем работать со светом?”. В зале шумные одобрения, ха-ха-ха, возгласы “менты позорные”. Давайте это как-то сопоставим.

 

- Я считаю, что нельзя включать свет во время концерта, что бы не происходило в зале. Потому что если администрация игнорирует просьбу музыкантов, это, по-моему, просто неуважение к людям, работающим на сцене, да и к публике тоже.

 

 - Можно продолжать спор, можно махнуть рукой и перевести разговор на другую тему. Я так и поступил. Только Цой так и не смог ответить на вопрос: “Если бы фанаты заехали вам по голове бутылкой, вы бросили бы остальных поклонников или нет?”.

 Просто не захотел отвечать и все.

 Спокойного сна…

 - Случалось ли вам изменять себе, привычкам, людям?

 - Это глубого личный вопрос и прессы не касается.

 - Сколько вами в общей сложности освоено музыкальных инструментов?

 - Что называть “освоено”?  Теоретически я могу извлечь какие-то звуки практически из любого инструмента. Но играть могу только на гитаре.

 

 - Попробуйте вспомнить самую значительную высоту, которую преодолели в детстве.

 - В детстве нет.

 

 - А в более зрелом возрасте?

 - Вероятно, это было то, что я бросил в какой-то момент дело, которым занимался лет десять или одиннадцать. Конечно, на окочательный разрыв с изобразительным искусством – занятием давним и любимым – путем переключения на что-то совершенно бесперспективное (в то время игра на гитаре расценивалась как тунеядство и никому не нужное бренчание) потребовались некоторые силы.

 

 - Не кажется ли вам, что рок – по Кормильцеву, “доктор тела”, но не души?

 - Вопрос несколько некорректный. То есть можно очень долго философствовать. Что касается тела или души, здесь очевидно, что музыка в последнюю очередь касается тела.

 

 - Нужна ли нам сегодня такая армия, какой она является на данный момент? Ощущали ли вы на себе в свое время влияние дедовщины, что там вообще сегодня происходит?

 - В армии я не служил. В нашей стране, как в армии, так и везде, происходит примерно одно и то же. Везде бардак, нет никакого порядка. Извините, говорю несколько бессвязно, устал.

 

 - Интересное у вас общение с музыкантами группы КИНО. В теннис играете, вместе что-то читаете в перерывах. А бывает так, что они отвергают что-то из ваших музыкально-поэтических идей? Сердитесь на них за это?

 - Во-первых, они еще никогда ничего не отвергали, поэтому ссориться нам не приходилось. Когда люди хорошо друг друга понимают, вряд ли один из них может написать что-то ужасное.

 

 - Место ли женщине в рок-музыке и что все-таки рок собой представляет – культ силы или сферу влияния слабых?

 - Теряюсь в определениях. По-моему, не то и не другое. Что касается женщины, то ей предоставлено место в роке так же объективно справедливо, как и во всякой другой области.

 

 - Какое событие в социальной внутриполитической жизни страны в минувшем году вас как-то по особому  взволновало?

 - Пожалуй, больше всего меня потрясло землетрясение в Армении. Конечно, оно показало, что так жить больше нельзя.
Это был предел, призывающий поправлять то, что еще не поздно. Иначе… я не знаю, что может случиться.

 

 - Интересно, в вашем ответе сейчас промелькнуло что-то потустороннее. А было ли когда-нибудь в жизни какое-нибудь знамение, которе впоследствии сбылось? Как вы вообще относитесь к картам, пророчествм ясновидящих?

 - Не беру на себя смелость не верить во все эти вещи, но абсолютно уйти с головой в эту веру тоже не хочу. Меня вообще будущее никогда не занимало, я человек действия и живу сегодняшним днем.

 

 - И даже судьба перестройки и гласности вас не волнует?

 - Мне это небезразлично.

 

 - А вы лично поверили в эти процессы?

 - Как можно верить или не верить в реально существующее? Необходимость перемен более-менее очевидна.

 

 - Вы, разумеется, в курсе тяжбы Константина Кинчева и журналиста Кокосова. Что думаете по этому поводу?

 - Знаете, я настолько привык не верить средствам массовой информации, что, поверьте, воспринимаю эти процессы с изрядной долей иронии. Ену что, вылили очередную лохань помоев на голову, вот и весь ответ.

 

 - Тот же Кинчев, как говорят, когда ему становится невыносимо тоскливо, уходит к бичам. А вы?

 - Мне просто уже некуда потеряться (улыбается). Во всяком случае, попытки такие я совершаю.

 

 - Макаревич в одном из интервью определенно высказался в адрес пишущих ему, что считает этих людей, мягко говоря, неумными. Сославшись, разумеется, на изречение Ахматовой. А у вас хватает времени отвечать своим корреспондентам?

 - Я вообще не отвечаю на письма трудящихся. Во многом потому, что у меня на это нет времени. Сам никогда в жизни этим не занимался. Только иногда, когда меня очень просят, я посылаю афиши или фотографии. Да, собственно, у этих людей и вопросов как таковых ко мне не имеется. Мне же в свою очередь тоже нечего им ответить.

 

 - Вы часто даете благотворительные концерты, перечисляя деньги в различные фонды? Их теперь так много…

 - Мы отыграли недавно подобные благотворительные концерты в фонд Армении. Но это происходило в Дании, потому что в Москве группе КИНО сейчас не разрешена концертная деятельность.

 

 - Известны ли вам случаи, когда люди, послушав ваши песни, как говорится, начисто переписывали собственную жизнь?

 - Мне иногда пишут о чем-то в этом роде, но я не знаю, на самом ли деле это так.

 

 …Судя по расположению звезд на небе (расшифровывая запись, выглянул в окно), скоро придет утро. Может быть, выпадет снег.Закрываю глаза и вижу перед собой, подобно проявленному негативу, гордую азиатскую фигуру, уходящую в неизвестность. Скорее всего, это наша последняя встреча.  Завтра фотокор принесет негатив, который предусмотренно сжечь не медля. А когда выйдет в свет этот номер, читателям улыбнется отретушированный светлый лик одного из отряда временных или вечных кумиров. Теперь моя очередь говорить “Не знаю”…

 @ Алексей Гостев




Процитировано 1 раз

Главный виртуоз, или Мистика музыки

Воскресенье, 27 Января 2008 г. 17:47 + в цитатник
 (356x267, 107Kb)

Опубликовано в газетах “Ленинская смена”, “Огни Алатау”, июнь 1988 г.
Фото Андрея Лунина, 1988 г.


Артисту выпала на долю нелегкая миссия – лечить людей от боли и зла, искупая чью-то вину безропотно и самозабвенно. Когда из памяти выплывает картина ужасов Армении, то в первую очередь представляется искаженное до неузнаваемости лицо скрипача с набухшими веками и полными слез глазами. Владимир Спиваков был одним из первых советских артистов, приехавших в очаг бедствия и отменивших ради этого представительные зарубежные гастроли.

… Город еще спал, а “Виртуозы” уже были на ногах. Они пили кофе и немножечко нервными шагами меряли коридоры гостиницы “Жетысу”.

Об отъезде артистов нигде не сообщалось, но провожать пришли многие. Люди смущенно подавали музыкантам цветы и жадно ловили прощальные звуки скрипки Владимира Спивакова.

Задерживаю междугородний автобус, умоляю Мастера взять меня с собой во Фрунзе. Спиваков непреклонен. Автобус уезжает, а я остаюсь.

На следующий день – 26 мая 1988 года – “все смешалось в доме Облонских!”. Немая сцена: музыканты с застывшими смычками в репетиционной комнатке. Спиваков, удивленно хлопающий глазами по поводу явления народу настырного ребенка из Алма-Аты. Не ожидали от меня, Владимир Теодорович, такой прыти? А вот!

А потом был чудный, незабываемый вечер. В памяти осталось только волшебство музыки, полная, сверлящая оконное стекло луна и глупый вид администратора, соблазняющего маэстро какими-то радостями вроде привальчика под сосенками, балычка, коньячка, шашлычка и тотчас же интеллигентно спущенного с лестницы Спиваковым.

***

- Стоп, стоп! Я давно хотел вас попросить, первые скрипочки, еще ярче выделять здесь диминуэндо. Почему не слышу форшлагов у Гарлицкого и мартле у Мильмана? Миша, у тебя очень вязнет звук, пожалей Моцарта.

Дирижер явно старался не подавать виду, что устал, но выходило с трудом. В десятый раз останавливался он в середине второй части симфонии Моцарта, недоумевая, досадуя, негодуя. В чем загвоздка?

-А-а… Наконец-то! Уважаемый товарищ Саркисов, вы что-то разучились переходить в третью позицию. Стыдно, батенька.

Музыканты дружно рассмеялись, а В. Г. Саркисов смущенно улыбнулся – мол, с кем не бывает!

Еще каких-то два часа назад мы ехали в автобусе, и музыканты, устроившись на заднем сиденье, шепотом рассказывали мне о “Главном виртуозе”. Все так или иначе сошлись во мнении: без такой личности, как Спиваков, рождение коллектива не состоялось бы. Поэтому наша беседа с маэстро началась как раз с этого вопроса – о роли личности в музыке и жизни.

- Владимир Теодорович, я знаю, что вы читали книгу Владимира Орлова “Альтист Данилов” и помните, что главный герой романа – демон. Между тем, это очень земная натура, с обостренным чувством справедливости, полноценности, гармонии в музыке, любви, дружбе… Есть ли сходство в характере двух Владимиров – Спивакова и Данилова? Если бы вы вдруг очутились в экстремальном времени, какой бы сделали выбор: остались бы демоном или предпочли музыку?

- Об “Альтисте” скажу сразу: я не в восторге от этого произведения. Читал его, правда, лет десять назад, но помню, что очень меня насторожил дилетантский подход к некоторым вопросам. Музыка сама по себе абстрактна, но когда речь заходит о каких-то конкретных примерах, необходима элементарная компетенция.

- Но в романе есть очень важная, как мне кажется, мысль о человеческой чуткости…

- Помню. Но согласитесь, что природная чуткость ко всякого рода изменениям заложена в человеке изначально, генетически – такое уж он существо. Другое дело, что не каждому дано развить эту чуткость в хроническую, так сказать, форму. Я не любитель пассивных ощущений, и вопрос, на мой взгляд, надо ставить глубже: как бы я поступил, будь у меня возможность воздействовать на те или иные события? Если бы я с рождения мог бы ощутить, допустим, будущее во всей его масштабности…

Что ж, давайте пофантазируем. Я бы тогда не допустил застоя как в музыке, так и в жизни вообще. Я бы отвел пулю душмана, нацеленную на восемнадцатилетнего паренька, остановил появление слезинок на лице каждого ребенка (помните, у Достоевского в “Братьях Карамазовых”?). Более того, передо мной открылась бы возможность не просто предотвратить преступление, но и наказать виновных. Если возвращаться к Афганистану, то виновных в каждой человеческой смерти, в том, что советские солдаты, уходя, оставили одних только казарм на 600 тысяч рублей, не говоря уже об оружии, обмундировании, продовольствии. Думаете, бюджет от этого не пострадал?

… Меня всегда спрашивали и, вероятно, будут спрашивать о причине, побуждающей ставить свою подпись под всевозможными обращениями. Признайтесь, я предугадал ваш вопрос?

- Вообще-то, да…

- Причина в тех этических и эстетических принципах, которые я исповедую. Поймите меня правильно: в моих руках – скрипка. Удостоверение в человечности, документ на право активного существования, если хотите. Для меня, как для человека и музыканта, приемлем такой принцип: потребление материальных благ должно сопровождаться духовной отдачей. Только в этом случае можно говорить о человечности.

В то же время участие во всякого рода меморандумах, референдумах, общественно-политических акциях - это еще не показатель порядочности. Известны примеры, когда полуживого Шостаковича заставляли подписывать пресловутые воззвания интеллигенции к народу, тем самым принуждая стать прямым участником травли Солженицына, Ростроповича и многих других честных людей. Мне откровенно не нравится рекламная шумиха вокруг благотворительных концертов “Виртуозов Москвы” в фонд детей Армении, по поводу денежных перечислений на спецсчет “АнтиСПИД” и т.п. У Бориса Пастернака есть замечательные строки:

“Цель творчества – самоотдача,
А не шумиха, не успех,
Позорно, ничего не знача,
Быть притчей на устах у всех”.

Я ответил на ваш вопрос?

***
- Хотелось бы услышать рассказ о ваших первых шагах в музыке…

- Да, сейчас это звучит естественно, но лет тридцать с небольшим назад неоспоримо считалось, что в музыкальном отношении я – сущая бездарность. Так думали все, исключая мою маму. От нее я и получил первые музыкальные навыки: мама известная пианистка. Когда-то в Одессе она училась вместе с Эмилем Гилельсом, затем перевелась в Ленинградскую консерваторию, занималась у замечательных педагогов. Как для всякой матери, я для нее был чудом. Она до сих пор рассказывает различные парадоксы, вроде того, что я в одиннадцать месяцев различал ритмы танцев. При вальсе – раскачивался, при польке – подпрыгивал. И, представляете, меня не приняли в центральную музыкальную школу! Другие родители, может быть, и прекратили бы думать об обучении ребенка, но не мама. Так я попал в нормальную районную ДМШ, и, действительно, первые годы как-то все не клеилось. Но однажды передо мной, пацаненком, вдруг “вырос” выпускник нашей школы. Если бы вы слышали, как он исполнял “Размышление” Чайковского! Его игра произвела на меня совершенно бешеное впечатление. Придя домой и еще не умея как следует держать в руках инструмент, я по слуху подобрал главную тему “Размышления”.

Все, естественно, пораскрывали рты, и в первую очередь педагог, заставляющий целыми днями “пилить” смычком по пустым струнам. Музыкант меня поймет, потому что черновая работа над штрихами и тетрахордами – самое тяжелое испытание. Я, правда, преодолел его с грехом пополам и принялся дальше одним пальцем водить по грифу, “варьируя” темы произведений крупных форм. Постепенно все это стало развиваться, создался каркас исключительно “своей” системы.

Очень повезло с первой учительницей в первой послевоенной школе Ленинграда. Она меня, собственно, и разглядела. Эта удивительная женщина была наставницей великого педагога Леопольда Ауэра, который и сам позднее воспитывал выдающихся скрипачей…

- Родители обычно заставляют детей заниматься музыкой по три – четыре часа в день. Известны случаи, когда ребенок. Что называется, “переигрывал пальцы” и был уже не в состоянии продолжать занятия. Нужна ли такая долговременная шлифовка навыков?

- Меня как раз не заставляли. Семья пережила блокаду, отец после контузии на фронте тяжело болел, мать работала сразу в нескольких учреждениях. Я был предоставлен самому себе и случайным соседкам, потому никто не запрещал мне играть с мальчишками во дворе и бить лампочки о стены. Кто знает, может быть, именно этот “глоток свободы” навсегда отрешил меня от чувства ненависти к музыке. В то же время, иногда думаю, начни я вовремя – достиг бы большего в жизни.

Человек иногда полностью не реализует свои возможности. Чаще всего в том виноваты сами родители. Да, заставлять ребенка надо. Но ни в коем случае не путем лишения человеческих радостей, с помощью ремня или еще каких-нибудь крайних мер. Нужно искать другие способы. Увлекать, играть с детьми в игру, которая называется “начало искусства”.

***

У нас почему-то не принято писать о “безбилетниках”, которые проламывают двери филармоний и сшибают с ног неприступных билетерш. Обходят упорным молчанием и тот факт, что билеты каким-то странным образом минуют кассы и попадают, мягко говоря, в руки случайных людей. С одной стороны, артист-гастролер должен обладать колоссальными дипломатическими способностями, чтобы добиться у администрации свободного входа на концерты всех, без исключения. С другой – требуется большое мужество, ведь при этом ему приходится поступаться собственной материальной заинтересованностью. Спиваков никогда не позволяет себе лавировать между этими двумя жизненными принципами: на его концерты проходят все желающие. А почему? Откуда такая нежность и забота по отношению к незнакомым людям? Спрашиваю об этом у Владимира Теодоровича.

- Видите ли, я не смогу позволить ни себе, ни музыкантам, ублажать чьи-то духовные желания, если кто-то, пусть даже один человек, будет мокнуть на улице под дождем. Если говорить открытым текстом, то первое отделение алма-атинского концерта было вообще сорвано. Музыке мешали крики не попавших в зал, яростное сопротивление кассиров и постоянное хлопанье дверями. Пришлось выйти на сцену и призвать всех к порядку. И все равно, долго еще тянулись запоздалые зрители. Неужели нельзя было сразу всех пустить? Второй же концерт показал, что места в довольно тесном зале филармонии хватило на всех. Люди сидели на подоконниках, за сценой и, поверьте, не чувствовали себя обделенными.

- Принято считать, будто классическая музыка – для избранных. Для обособленной, профессиональной элиты, которая в состоянии понять и разобраться в ней досконально…

- Те, кто близко знаком с коллективом, не дадут соврать: мы действительно репетируем перед концертами в Алма-Ате или Фрунзе точно с такой же ответственностью, как в Париже или Нью-Йорке. Уже здесь, в Киргизии, кое-кто из местных чиновников порывался устроить московским артистам пышный банкет с выездом на природу, вином и шашлыком. Мы отказались, потому что приехали работать. Вместо намечавшегося бала состоялась еще одна, очень нужная всем репетиция симфонии Моцарта, на которую приглашались все желающие. И это не должно расцениваться как уступка или подачка. Это совершенно нормальное явление.

- Значит, вам все равно, кто сидит в зале – профессионалы или дилетанты?

- Как вам сказать… Вы обратили внимание, что люди, которых никто никогда не видит на концертах, приходят почему-то к нам. Вы сами были свидетелем, как ко мне подходили и просили провести людей, совершенно никакого отношения к музыке не имеющих. Чем это объяснить? Наверное, секрет все-таки кроется в нашем творчестве. Плюс, конечно, к тому, что телевидение, слава Богу, жалует нас. Хотя было время. когда Лапин – бывший председатель Госкомитета по телевидению и радиовещанию – на одной из записей праздничного концерта увидел в списке название нашего коллектива и пришел в бешенство. Мол, как это так? Почему “Виртуозы”? Кто посмел?! Это же нескромно и противоречит нормам общественной морали! И нас, мягко говоря, “прикрыли”.

- А что дальше-то было?

- Этого я вас не скажу. Есть вещи, которые не напечатаешь пока.

- Интересно, что на ваших концертах довольно много молодых людей, причем детей музыкантов среди них – раз, два и обчелся. Есть и те, кто называют исполняемые “Виртуозами” произведения музыкой кисейных барышень. Музыкой без плоти и крови.

- Мне их жаль. Я глубоко убежден, что подросток, равнодушный к музыке, архитектуре, живописи, театру, представляет собой духовно бедную личность. Такой человек на всю жизнь останется калекой. Его не трогает красота, не тревожит уродство.

- Но в свои концертные программы вы включаете произведения мирового авангарда. Расчет на современную молодежь?

Не совсем так. В отличие от компьютерных ритмов, классические произведения, даже современные, насыщены богатейшими образами. Мне представляются опыты живописцев начала века – Михаила Ларионова и Натальи Гончаровой (они проповедовали так называемый лучизм), опыты Казимира Малевича и Василия Кандинского (начало абстракционизма и супрематизма в 20-е годы), опыты Татлина по конструктивизму и т. п. Я говорю иногда: “Взгляд назад порождает взгляд вперед”.

- А как вообще отбирается репертуар в вашем коллективе?

- Вопрос непростой. Можно ведь брать с полки любое произведение и играть. Однако для меня каждый концертный номер – драматургия. Всему свое время и место. Сжатая программа не позволила включить в алма-атинские концерты произведения современных композиторов, как это было в Ленинграде, на фестивале современной музыки. А если говорить об отборе в целом, тоя не случайно включил в репертуар оркестра пьесу испанского композитора-антифашиста Хосе Сервейо “Два движения”. Автор подвергался гонениям при режиме Франко в Испании и написал произведение, которое не побоялся назвать открыто: “Анна Франк – символ”.

Ну, - хитро улыбнулся Спиваков, - что же вы не спросите насчет женщин?

- Да мы и так знаем, что их нет в вашем оркестре.

И все же это не мешает виртуозам-мужчинам успешно сотрудничать с виртуозами-женщинами. В частности, в Алма-Ате вместе с нами пела великолепная певица Араксия Давтян. В разные годы с коллективом выступали Елена Образцова, Тамара Синявская и многие другие. Я могу сказать, что женщина – это как яркая краска, которая обогащает палитру оркестра.

- Амаяк Дурдарян, Михаил Мильман, Алексей Уткин, Владимир Спиваков… Сколько же пудов соли вы съели? Ведь эта гвардия вместе не один десяток лет. Как же все-таки удалось вам не растерять друг друга?

- Я считаю, что мне невероятно повезло. Я окружен удивительно талантливыми людьми, нам интересно вместе. Когда-то Мейерхольд писал в своей книге о воспитании личности: “Человек рождается талантливым, но развить талант он может лишь в том случае, если ему противостоит среда, и если ему помогают люди”. Весь этот комплекс был у меня – и есть. Весь этот комплекс был у оркестра – и есть. До сих пор.


@ Алексей Гостев



Поиск сообщений в Nokturn13
Страницы: 4 3 2 [1] Календарь