Прообраз главной героини "Песни" - мать поэта Прасковья Дмитриевна. Клюев писал о ней: "Отроковицей прилепилась родительница моя ко всякой речи, в которой звон цветет знаменный, крюковой, скрытный, столбовой... Памятовала она несколько тысяч словесных гнезд стихами и полууставно, знала Лебедя и Розу из Шестокрыла, огненные письма протопопа Аввакума и много другого, что потайно осоляет народную душу - слово, сон, молитву, что осолило и меня до костей, до преисподних глубин моего духа и песни..." И еще: "Тысячи стихов моих ли или тех поэтов, которых я знаю в России, не стоят одного распевца моей светлой матери..."

Усни, мой совенок, усни! Чуть брезжат по чумам огни, - Лапландия кроткая спит, За сельдью не гонится кит. Уснули во мхах глухари До тундровой карей зари, И дремам гусиный базар Распродал пуховый товар! Полярной березке светляк Затеплил зеленый маяк, - Мол, спи! Я тебя сторожу, Не выдам седому моржу! Не дам и корове морской С пятнистою жадной треской, Баюкает их океан, Раскинув, как полог, туман! Под лыковым кровом у нас Из тихого Углича Спас, Весной, васильками во ржи, Он веет на кудри твои! Родимое, сказкою став, Пречистей озерных купав, Лосенку в затишьи лесном Смежает ресницы крылом: Бай, бай, кареглазый, баю! Тебе в глухарином краю Про светлую маму пою! * * * У горенки есть много таин, В ней свет и сумрак не случаен, И на лежанке кот трехмастный До марта с осени ненастной Прядет просонки неспроста. Над дверью медного креста Неопалимое сиянье, - При выходе ему метанье, Входящему - в углу заря Финифти, черни, янтаря, И очи глубже океана, Где млечный кит, шатры Харрана, И ангелы, как чаек стадо, Завороженное лампадой - Гнездом из нитей серебра, Сквозистей гагачья пера. Она устюжного сканья, Искусной грани и бранья, Ушки - на лозах алконосты, Цепочки - скреп и звеньев до ста, А скал серебряник Гервасий, И сказкой келейку ускрасил. Когда лампаду возжигали На Утоли Моя Печали, На Стратилата и на пост, Казалось, измарагдный мост Струился к благостному раю, И серафимов павью стаю, Как с гор нежданный снегопад, К нам высылает Стратилат! Суббота горенку любила, Песком с дерюгой, что есть силы, Полы и лавицы скребла И для душистого тепла Лежанку пихтою топила, Опосле охрой подводила Цветули на ее боках... Среда - вдова, Четверг - монах, А Пятница - Господни страсти. По Воскресеньям были сласти - Пирог и команичный сбитень, Медушники с морошкой в сыте, И в тихий рай входил отец. "Поставить крест аль голубец По тестю Митрию, Параша?" "На то, кормилец, воля ваша"... Я голос из-под плата слышал, Подобно голубю на крыше, Или свирели за рекой. "Уймись, касатка! Что с тобой? Покойному за девяносто..." Вспорхнув с лампады, алконосты Садились на печальный плат, И была горенка, как сад, Где белой яблоней под платом Благоухала жизнь богато. * * * Ей было восемнадцать весен, Уж Сирин с прозелени сосен Не раз налаживал свирель, Чтобы в крещенскую метель Или на красной ярой зорьке, Взыграть сладчайшее люблю... Она на молодость свою Смотрела в веницейский складень, При свечке, уморяся за день, В большом хозяйстве хлопоча. На косы в пядь, на скат плеча Глядело зеркало со свечкой, А Сирин, притаясь за печкой, Свирель настраивал сверчком, Боясь встревожить строгий дом И сердце девушки пригожей. Она шептала: "Боже, Боже! Зачем родилась я такой, - С червонной, блёскою косой, С глазами речки голубее?! Уйду в леса, найду злодея, Пускай ограбит и прибьет, Но только душеньку спасет!.. Люблю я Федю Стратилата В наряде, убраном богато Топазием и бирюзой!.. Егорья с лютою змеей, - Он к Алисафии прилежен... Димитрий из Солуня реже Приходит грешнице на ум, И от его иконы шум Я чую вещий, многокрылый... Возьму и выйду за Вавила, Он смолокур и древодел!.." Тут ясный Сирин не стерпел И на волхвующей свирели, Как льдинка в икромет форели, Повыьел сладкое "люблю"... Метель откликнулась: фи-ю!.. Параша к зеркалу все ближе, Свеча горит и бисер нижет, И вдруг расплакалась она - Вавилы рыжего жена: "Одна я - серая кукушка!.. Была б Аринушка подружка, - Поплакала бы с ней вдвоем!.." За ужином был свежий сом. "К Аринушке поеду, тятя,- Благославите погостить!" "Кибитку легче на раскате, - Дорога ноне, что финить, В хоромах векше не сидится!.." Отец обычаем бранится. * * * На петухах легла Прасковья, - Ей чудилось: у изголовья Стоит Феодор Стратилат, Горит топазием наряд, В десной - златое копие. Победоносец на коне, И япанча - зари осколок... В заранки с пряжею иголок Плакуша ворох набрала И села, помолясь, за пяльцы; Но не проворны стали пальцы И непослушлива игла. Знать перед утренней иконой Она девических поклонов Одну лишь лесточку прошла. Слагали короб понемногу... И Одигитрией в дорогу Благославил лебедку тятя. "Кибитку легче на раскате, Дорога ноне, что финить! Счастливо, доченька, гостить, Не осрами отца покрутой!.." Шесть сарафанов с лентой гнутой, Расшитой золотом в Горицах, Шугай бухарский - пава птица - По сборкам кованый галун, Да плат - атласный Гамаюн - Углы отливом, лапы, меты, - В изъяне с матери ответы. Сорочек пласт, в них гуси спят, Что первопуток серебрят. К ним утиральников стопой, Чтоб не утерлася в чужой, Не перешла б краса к дурнушке, Опосле с селезня подушки, Афонский ладон в уголках - Пугать лукавого впотьмах. Все мать поклала в коробью, Как осетровый лов в ладью, А цельбоносную икону По стародавнему канону Себе повесила на грудь, Чтоб пухом расстилался путь. Простилась с теткой-вековушей, Со скотьей бабой и Феклушей, Им на две круглые недели Хозяйство соблюдать велели. И под раскаты бубенца Сошли с перёного крыльца. Кибитка сложена на славу! Исподом выведены травы По домотканому сукну, В ней сделать сотню не одну И верст, и перегонов можно. От вьюги синей подорожной У ней заслон и напередник, Для ротозеев хитрый медник Рассыпал искры по бокам, На спинку же уселся сам Луною с медными усами, И с агарянскими белками, В одной руке число и год, В другой созвездий хоровод. Запряжены лошадки гусем, По дебренской медвежьей Руси Не ладит дядя Евстигней Моздокской тройкою коней. Здесь нужен гусь, езда продолом, В снегах и по дремучим долам, Где волок верст на девяносто, - От Соловецкого погоста До Лебединого скита, Потом Денисова креста Завьются хвойные сузёмки, - Не хватит хлебушка в котомке И каньги в дыры раздерешь, Пока к ночлегу прибредешь! Зато в малёваной кибитке, Считая звезды, как на свитке, И ели в шапках ледяных, Как сладко ехать на своих Развалистым залётным гусем И слышать: Господи-Исусе! То Евстигней, разиня рот, В утробу ангела зовет. Такой дорогой и Прасковья Свершила волок, где в скиту От лиха и за дар здоровья Животворящему Кресту Служили путницы молебен. Как ясны были сосны в небе! И снежным лебедем погост, Казалось, выплыл на мороз Из тихой заводи хрустальной! Перед иконой огнепальной Молились жарко дочь и мать. Какие беды их томили Из чародейной русской были Одной Всепетой разгадать! "Ну, трогай, Евстигней, лошадок!.." "Как было терпко от лампадок..." - Родной Параша говорит Под заунывный лад копыт. "Отселе будет девяносто..." Глядь, у морозного погоста, Как рог у лося, вырос крин, На нем финифтяный павлин, Но светел лик и в ряснах плечи... "Не уезжай, дитя, далече!.." Свирелит он дурманней сот И взором в горнее зовет, Трепещет, отряхаясь снежно... Как цветик, в колее тележной Под шубкой девушка дрожит: "Он, он!.. Феодор... бархат рыт!.." Галерея_Дефне