Рубин зажёгся на ветвях,

потом стал пруд и гол, и тих.

А светлоту полян лесных

усеял побуревший прах.

[Г.Тракль “Время года”]

Нарисуй мне зиму. Нарисуй мне зиму, что увидим лишь я и ты. Гулким одиночеством заснеженных аллей парка, единением сводов темных ветвей, витым в своей пустоте чугуном скамеек. Серым небом, белым ветром, черною водою; и лед, лед замерзших озер. Мягкими шагами, тонущими в девственном покрове тонкого кружева; приглушенными словами.

Нарисуй мне зиму заледеневшими бордовыми цветами, что разбиваются, падая на землю моих следов. Заснеженными полями, сломанными колосьями; тонкими руками босоногой девушки в белом платье, идущей к тебе. Синим инеем недвижимых губ, остекленевшими глазами и небом, пустынным небом мертвых полей, что отражаются в них.

Закатом, замершим на заснеженных ягодах рябины, застывшими капельками крови на перышках береклеста. Черными елями, таящими мрак под своими ветвями; черными резкими сумерками лесной чащи, мечущимися тенями. Неиспитой тоской тающего заката…

Снег покалывает тысячами иголочек тонкие пальцы, покрывает их синим инеем. Тонкие пальцы остро чувствуют холодный воздух одиночества.

Нарисуй мне зиму взмахами всех кистей метели и заледенелыми окнами; жарким огнем вина и запахами огня и дерева. Отогретыми пальцами и оттаявшими губами нарисуй на мне зиму.

Я видел, как я в комнату входил.

И звезды танцевали в синей пыли,

собаки в поле, надрываясь выли,

и фён верхушки сосен ворошил.

Вдруг: тишина! И в лихорадке рот

зацвел отравными цветами странно,

и заструилась с веток, как из раны,

роса, как кровь - течёт, течёт, течёт.

Из зеркала - обманчивой пустыни,

из ужаса и мрачноватой стыни

лик Каина поднялся, как живой!

Прошелестел портьеры бархат синий,

луна глядит в окно, как из пустыни.

лицом к лицу: я и убийца мой!

[Г.Тракль “Ужас”]

Темные зеркала тонкого хрусталя разбиваются от дуновения ветра времени – от ударов слабых рук, от криков боли и отчаяния. Сотни остро режущих осколков разлетаются кинжалами ввысь, впиваются в сердце, ранят руки. Осколки жизней чужих и наших, осколки разума, утонувшего в глазах цвета гор; осколки чувств, былых и нынешних остро-тонко впиваются в замерзшие души.

В застывшем моменте движения волос по гудящему воздуху они лежат на полу перед напрягшимся телом меня. Черным стеклом холодного мрака отражают они ту часть, что однажды звалась им. Осколки прошлых жизней они отразят потоки нитей боли, что связывали его однажды. Отразят в пространство комнат меня, в вязко-спокойные течения жизни этой.

Я стану зеркалом его тщетных исканий; зеркалом его в жизни моей. Я стану тем ничтожеством для тебя, что однажды он стал являть для меня. Я становлюсь им неотвратимо-направленно, будто то усыпляющая песнь вечного спокойствия. И тонкие белые нити так медленно-неотвратимо тянутся через комнаты наших душ пауками чужих судеб.

Я буду писать тебе письма. На чуть помятых теплом руки листах с нечаянной каплей черного горячего чая. На листах мелованной бумаги с двумя сгибами к середине.

Писать тонким кружевом легких взмахов рук по белому полотну кожи; писать порывами запаха черного шелка платья. Острыми чувствами цвета страсти и нежности вычерчивать полосы с запахом роз.

Писать о взмахах крыльев тонких пальцев, о полетах сквозь заснеженные ветви безмолвного покоя, что связан с тихим блаженством…

И даже написав тебе эти письма, пухлую стопку которых ты перевяжешь лентой, оставив пылиться на полке; даже выточив до предела перо литературы, я не смогу подобрать такого слова, что способно описать меня в существе тебя.

Но при таких отношениях одна из сторон должна быть молотом, другая наковальней. Я хочу быть наковальней. Я не смогу быть счастлив, взирая на ту, которую люблю, сверху вниз. Я хочу любить женщину, которую смогу боготворить…

[Л. фон Захер-Мазох “Венера в мехах”]

Тонкие струи холодного воздуха вливаются прозрачно-синим в подсознание – зима прокралась нежно-тихо по мягкому снегу в наши души. Тонкие нити серебряных паутинок сходятся в твоих руках – тонкие нити высоко-острой власти надо мною.

От кончиков пальцев, от кожи губ, от темных углублений, от границы сознания – к твоему Эго, твоей жадной страсти. Тысячами острых иголочек – тонко-остро по коже и вглубь; тысячами густых капель стекать вниз – я становлюсь частью тебя.

Движения резкие, четкие в сине-шелковых сумерках; движения жесткие, ровные в холоде разума. Резкий будто кинжал в сознании страх разрывает на части от тонких струй воздуха по нежной коже; быстрой стрелой он врезается в запястья – отпечаток веревки остается на них. Неистовый, будто ветер в бурю, он охватывает само существо мое, смешиваясь багровыми волнами с болью капель крови…

…Капель крови на синем в сумерках неба снегу, что тянутся тонкой тропою моего сущего в тебе.

В безмолвия полночный час

Я обниму твои колени

Никто здесь не увидит нас,

Лишь кем-то проклятые тени.

[Otto Dix: “Раб”]

Тонкий острый скальпель звенит медленным сопрано в твоих руках. Тонкий скальпель творит вслед за тобою ровные линии на белой коже – синие стены, белый кафель, грязная земля… Ровные и точные, словно твой безупречный разум, – расползаются по моему телу реками вен от сердца к пальцам. Тонкие нити с бусинами густой багровой души – ты украшаешь меня упоенно-сладко в танце рук.

Танец рук в безумной эйфории эфира и кафеля стен, мелодии тонких нитей – тянешь, тянешь томительно-нежно струны хрупкой души. Ровные нити срываются в бардовые сгустки боли – рвется изнутри, остывая на твоих руках белым дымом. Теплая боль согреет замерзшие пальцы, омоет их музыкой тонких струн. И здесь я согласна стать цветами в твоих руках.

…Зашиваешь грубо, в пьяном исступлении – трескается фарфор пустого сосуда. Ровные линии тонких трещин, и алые бусинки застыли, словно рябина в зимнем лесу. Тонкие пальцы дрожат от холода – чашка белого фарфора падает на пол. Ты не видишь, как мне больно лежать на полу осколками...

Осень: торжественно чёрное шествие по опушке леса; минуты немой разрушительности…

Ты - на разрушенных ступеньках: дерево, звезда, камень. Ты — голубой зверь, что тихо дрожит; ты — бледный священник, убивающий жертву на чёрном алтаре. О, твоя улыбка во тьме, печальная и злобная, — от неё бледнеет во сне дитя. Красное пламя вырвалось из твоей руки и ночная бабочка сгорела в нём. О, флейта света; о, флейта смерти. Что заставляет тебя тихо стоять на разрушенной лестнице в доме твоих предков?

[Георг Тракль “Превращение зла”, 1915]

Белые руки скользят сквозь прозрачный туман – черными ветвями раскинутся они на ветру. Тонкие пальцы дрожат от холода, холода изнутри, как он похож на взмах крыла старого ворона, на окоченевшие листья, уносимые ветром. Белые руки привыкли творить боль – привыкли от боли лопаться вены. Боль под кожей, в легких мелкой пылью. Я хочу отдать тебе ее часть – пусть она станет твоею, ибо ты ее творец во мне. Тонкие пальцы ломает изнутри судорогой – крики рвутся сквозь кожу. Острые кинжалы снежинок слез разрезают туман на сотни полотен. Губы кривит маска отчаяния, сводит в надрывном глухом рыдании. Я отпускаю птиц стона на волю.

Так пусть она станет твоей. Легкой змейкой утреннего тумана она проникнет в твое сознание. Возьми ее в руки, и пусть она расцветет бордовыми цветами отчаяния на них. Выпей ее без остатка, и пусть ядом прольется она по твоим венам. Пусть ломает своды твоих костей, пусть льется вниз твоей кровью – к земле, что впитает ее без остатка. Я верну тебе сталь тонких кинжалов слов на ветру…

Своих слов. И стану творцом своей в тебе боли; не верну тебе цветы, но взращу новые…

И я прошу простить меня за всю ту боль, что покрыла цветы в твоем сердце бордовой пеленой горечи.

My Dying Bride: Turn Loose the Swans

Чёрный мороз. Земля тверда, горек воздух на вкус.

Твои звёзды сошлись в недобрые знаки.

Красный волк, удушаемый ангелом. Твои ноги при ходьбе звенят, как голубой лёд, и улыбка, полная печали и высокомерья, окаменела на твоём лице, и бледнеет лоб от сладострастья мороза;

или склоняется над дремотой сторожа, прикорнувшего в своей досчатой сторожке.

Мороз и дым. Белая звёздная рубаха вжигается в твои плечи, и коршуны Бога терзают твоё металлическое сердце.

О, каменный холм. Забытое холодное тело тихо истаивает в серебряном снегу.

Чернота - сон.

[Георг Тракль – “Зимняя ночь”]

У зимних сказок холодные буквы первых слов. Дыхание становится глубоко-морозным, кровь застывает бардовыми кристаллами под кожей. У зимних сказок звуки тонут в тишине медленного снега – волосы застыли на ветру. Застывший воздух полон неуловимых далеких звуков мягкой тишины и немного скрипки.

В зимних сказках мы роняем лепестки бордовых роз на чужие следы по снегу – зиме к лицу цветы на наших сердцах. Пальцы слегка касаются чужих замерших жизней, желая впиться, втянуться – голубое стекло в сумрачном воздухе крошится в руках. В зимних сказках мы затеряны в холодной мгле белого ветра тишины.

У зимних сказок нет начала – лишь воспоминания лепестками на синем от туч неба снегу. В зимних сказках мне больно ото льда в глазах – от бордовых цветов на сердце. Крик не разрежет пелену мягкого снега.

У зимних сказок жестокий конец.

My twisting thoughts they're piercing my mind.

They crash all my fun - my love and my life.

I remember paradise - a pardise long ago

Now eternal winter - my paradise is lost - my paradise is gone.

[Dreams of Sanity “Lost Paradise '99”]

Ломает, ломает, ломается все внутри от прикосновения пальцев. Серый дым в темных комнатах больших пространств ускользает сквозь сведенные судорогой руки – я столь жадно ловлю его влажными глазами. Я разбиваю тонкое стекло фигур отношений наэлектризованными кончиками пальцев – на кончиках пальцев слезы рвутся сквозь кожу; осколки врезаются слишком глубоко – там уже нет материи больного сердца и тонких душ. Холодные четкие шаги по полу – паркет под тяжелым каблуком, в этот синий воздух сгущенных сумерек я приду, чтобы срезать бардовые цветы с запахом страсти.

Звездная пыль воспоминаний синего воздуха. Она в легких, она под кожей, она на кончиках побелевших пальцев рвется в пустоту осеннего вечера. Черное кружево сознания и бархат сумерек в углу – ты рвешь меня изнутри слишком сладко, и поэтому теперь я здесь, в этих комнатах с темно-синими стенами и бардовыми цветами. Комнаты, чьи стены хранят память ярких вспышек; комнаты, углы которых заполняет густой мрак – от стен к темному коричневому дереву стола, к ощутимому под ладонью лаку спинок стульев. Темные стены, прозрачно-синий воздух, белые руки – вены лопаются от крика, под ногтями распускаются бардовые цветы. Комнаты, в которые я возвращаюсь, чтобы, сидя в бархате сумерек в кресле, вспомнить тебя, засушив в руках бардовые цветы твоих поцелуев…

Четкие шаги по пустому полу – здесь больше никого нет, лишь синий воздух, цветы и пальцы. И холодно; и ломает, ломает, ломается все без тебя.

[Весной стихи пишут все, осенью – только поэты(с).]

Ты прикрываешь остатки ее сердца багровыми кленами – золотой кровью осенних слез. И в глазах таится тепло умирающего заката, когда вот так вот сидит среди листвы; тонкие пальцы сливаются с жесткими прожилками листьев. Листья на свет солнца сочатся медом и кровью – прозрачные потоки холодного золота. Солнце бьется на тысячи осколков в волосах, а в глазах лишь холодеющее небо – иссиня-осеннее с кленами на его фоне.

И ты согреваешь ее чаем не по-осеннему зеленым и почему-то с жасмином; или бархатно черным по туманным дорогам утра, асфальтовым через рощу. Чаем в высоких фарфоровых кружках с причудливыми вымышленными цветами, пусть даже оно и не так.

И голосом, и ресницами, и губами. А она все замерзает в тишине осени...

So, the season of the fall begins

Down the crossroads in a sleepy little inn

By the fire when the sun goes down

[ Lake of tears “Forever autumn”]

Легкое. Оно сегодня легкое: с оттенками коричневого золота заходящего солнца в замерзающей гуще зеленого. Оно сегодня из коричневой шерсти в ажурную вязку – тонкая теплая ангорка на спицах. И золотая зелень на ветвях.

Высокое, оно сегодня высокое до неба – глубокого прозрачного неба, что подернулось холодом утра. С лучами, что запутались в волосах, и большими прищуренными глазами. Оно сегодня до нетерпимости осеннее, ибо спокойное и тихое. Ранней осени, оно сегодня ранней осени, что парит тонкими паутинками в еще не остывшем воздухе ослепительного солнца; ранней осени, что золотит листья лишь лучами закатного солнца.

Оно могло бы стать другим, но сегодня такое высокое небо…