А ситуация проста как …(здесь Вы можете употребить любое известное Вам сочетание слов, что используется для выражения элементарности). Ситуация лишь в том, что в период сна глубоких жизненных течений, в период ежедневной привычки и почти декадентской пресыщенности я внезапно наткнулась на действительно мне интересное; наткнулась на понимание, основанное на стремлении подземных потоков в том же направлении. На то, что мне было нужно всегда, но жажда к чему была притуплена летаргическим сном. Да, я кричу “Дайте мне все дожди их небес!”, отринув в сторону все, все вокруг и внутри себя. Да, я срываюсь с места и лечу вслед за их дикими лесами, забыв про себя прежнюю – там отныне мой новый дом. Я не могу стоять на месте, я не умещаюсь в одну плоскость – я боюсь разорвать ее пространство широтой себя. Быть может я и уйду от туда, быть может и скоро, но я была там.
Но ситуация усложняется твоей способностью домысливать и неспособностью, присущей любому, понять до конца. Я страдаю, а многие считают это отклонением, эксгибиционизмом чувств и мыслей. Это все же имеет право иногда назваться произведением моего сознания, а посему до конца сие понятно лишь мне. Что ж, домысливай, это неизбежно раз ты читатель, но коли ты принимаешь это столь близко к сердцу, что начинаешь винить меня, пусть даже подсознательно, то попрошу выйти вон. Ты что-то понял и начал травить себя изнутри, но при этом ты затягиваешь и меня в трясину своих стенаний. Ах, этот мудрый совет не раздеваться на людях до нервных окончаний! Ты дал мне его, когда твое воображение разыгралось не на шутку. Выйди вон, ибо это мое!

Ситуация становится безвыходной, когда, при следующем приближении, становится видно, что понятие жестокости для тебя отличается от моего явно не в твою пользу. Быть может я и жестока, но мне тут душу травят словно тараканов, невольно объявляя меня в моих же собственных глазах дрянью последней, а я значится должна улыбаться и мило так говорить: “Извини, я решила немного подумать о себе…”

Контрольным выстрелом становится отсутствие понимания тобою конца вещей, течения времени и неизбежности некоторых событий. О том, что все в этом мире стоит завершить достойно я тебе уже не смогу объяснить.

Я не хочу истерик, смерть как не хочу, но ты меня невольно вынуждаешь. Мне жаль, мне очень жаль, но “что-то начинается, что-то заканчивается”(c). Пойми, прошу, пойми меня… и прости… 

[The dream has led me and I will follow it into the glowing fire]

Медленно падающие в воздухе летнего вечера лепестки цветов – легкая белая рука выпускает облако терпкого летнего волшебства. Кружиться в очаровании медленного танца под каплями дождя. Белой тенью бежать на рассвете босиком по влажной траве, а лучи юного солнца запутались в волосах.

Ты думаешь, ей нужно в жизни что-то иное?

Мечта, легкая как осенний воздух мечта серебрится тоненькими нитями паутинок в полном света холодном осеннем воздухе.

Будь листьями под ее ногами, листьями, что она сможет поднести к лицу и вобрать в себя; будь закатным солнцем в ее ресницах, будь корой дерева под ее пальцами, дождем на ее щеках…

…Белые лепестки сыплются из пальцев, медленно падают снегом на холодную землю. Я хочу жить лишь мечтой…

[Иногда вы тоже не можете выбирать друзей.] 

Месть. Моя месть будет проста и от того чуточку гениальна. Гениальна, ибо в силу своей деструктивной природы откроет множественность опыта. Гениальный опыт по созданию второго блога в условиях современного развития Li.ru. Это требует слов, жестов и движения пальцев по клавишам. Это неописуемо… нагло, самодовольно и примитивно; это повторимо, но крайне нежелательно. Но, к сожалению, у этого изначально была цель. То было средство на пути к моей Мести.

Вот он сейчас такой красивый открыт передо мною. Они оба – черное и белое. А мне, знаешь, мне, знаешь ли, тошно. Просто жаль, что однажды случайно я решила в пользу черного столь непоправимо…

Белое станет черным – черному не стать белым.

Черное станет белым – белое окрасится красным.

Но вы же не умеете читать символы в чужих ресницах! Символистам было тяжело, еще тяжелее их читателям.

[Здесь хочется кричать, что, мол, в вашем-то возрасте пора бы уже переставать воротить нос от несовершенности этого мира; что порицание глупости подобным манером есть глупость еще более неимоверная. Хочется даже выдохнуть экзальтированное “Ах, как низко!” и взмахнуть веером белого кружева.

Но высокопарное “Сударь, мы только что имели честь удостовериться в том, что Вы - болван” здесь не окажется до идеального конца уместным.]

Не остается слов, не остается мыслей, вариантов, коими можно было бы оправдать действия подобного рода. С позиции здравого смысла их нет. Они есть с позиции Вашего умозаключения. Хватит ли у Вас однажды совести, падет ли однажды завеса Вашего неоправданного высокомерия дабы объяснить мне столь простую для Вас, сударь, истину - за что же я удостоилась столь великой чести?

Нет, я не хочу Вам мстить. Тонкое трепетное желание красоты, пусть даже через небольшое колебание Вашего мнения, было ранее. И было к Вам раннему; прежнему, какому-то другому; более интересному в немом монологе, более тонкому в высокомерном молчании, более последовательному в своем высокомерии. Мне так казалось… Я разочаровалась в Вас, разочаровалась в своем стремлении к Вам и к мести Вам.

Вы дали мне многое, в том числе и эти мысли, за это я Вас благодарю. Но более уже ничто не свяжет мои стремления с Вами.

Да, я чуть экзальтированна и я девушка. А посему кидайте в меня хоть всю мебель комнат.

Nie allein – ich will immer bei dir sein

Du bist mein – du wirst nie alleine sein

[Lacrimosa “Liebesspiel”] 

Тихо, на кончиках пальцев подойти неслышно сзади. Я чувствую тебя спиной, я знаю твои губы кожей шеи, обнаженной приподнятыми волосами. Медленно, неслышно соскользнет ткань по телу – тысячи маленьких пуговиц и дрожащие, спешащие пальцы.

Пальцы легко по коже, словно по белым костяным клавишам пианино – музыка, музыка струн моей души вырвется сдавленным стоном. Имеет ли значение, что это, имеет ли значение чем это окажется – желанием или чувством, имеет ли значение, если в сознании льется эта музыка соприкоснувшихся душ? Замершие души в страхе спугнуть вечность мгновения.

И я престану мыслить, я перестану… быть. Быть в непрерывном движении, замерев. Единство места, действия и времени. И слезы. Слезы – я не смогу любить тебя также, я скоро не смогу любить тебя…

Спокойствие. Я покупаю его порой слишком огромной ценою. Но цена эта так относительна, что огромна не для меня, видящей за нею цель – дорого купленное спокойствие. Простой возврат на круги своя без развития выбивающегося своею неправомерной разобщенностью и диссонансом пути; с осознанием ошибки и платой за возможность раз и навсегда про эту ошибку забыть.

Плата за опыт, за возможность научиться. Кто сказал, что обучение у нас в стране до сих пор бесплатное?..

Это спокойствие такое зыбкое, вымученное, купленное. Как последний шанс отчаявшейся слабой женщины, стенающей на грязной мостовой. Оно идет в разрез со всей ранее видимой гармонией, ибо размеренность повседневного существования создать легко, зная каждый следующий шаг…

О некрасивых вещах тоже нужно писать. Красиво. Писать о некрасивых вещах красиво есть талант художника слова. А еще о них нужно писать понятно, но эта проблема уже не принадлежит ни одному художнику слова.

И возможно когда-нибудь появится на свет из глубины сознания, не воспаленного, как любят писать многие экзальтированные личности, но потревоженного действительностью сознания, рассказ, повесть, быть может роман, но скорее всего лишь набор очерков о докторе Клаусе и Кире.

“Я знаю, нет, чувствую, что она сидит на пустой лавке в пустом холодном относительно улицы пространстве перед гардеробом, где так любят ездить тележки за азотом. С пол-литровой бутылкой лимонного Shwaps’а в руках. Она допивает последние капли кисло-горькой жидкости, смотря полупустым взглядом в число 1090 на стене; методично засовывает в горлышко бутылки использованную влажную салфетку, закручивает крышку…”

Если желания не исполнять в короткий срок, они могут возыметь над человеком огромную власть. Мне нужны лишь несколько часов разговора; не получив их в короткой срок, завтра мне жизненно на уровне воздуха необходимо будет большее. И я не знаю, что этим может стать.

- Странно, но ты одета так же.

- Чтобы ты меня узнал. У меня память на лица плохая, а способность приписывать свое другим отличная…

Повторный взгляд на вещи помогает дать им наиболее верную оценку. Он несколько занижает поспешность взгляда первого; чуть улучшает мнение, сложившееся в поспешной попытке впечатление первое занизить за его уж чересчур сильным влиянием на сознание. Взгляд первый должен быть быстрым, выхватывающим лишь суть. Взгляд второй должен последовать за первым через определенное недолгое время, дабы подсознание успело обработать полученную информацию, но не успело бы еще включиться в работу воображение – извечный спутник особ впечатлительных. И здесь взгляд повторный является определяющим, ибо несет после себя совместную работу разума и фактов.

...Лишь несколько часов разговора. За прогулкой. Чтобы развеять иллюзии, осознать недальноидущесть планов.

[Смерть – не искусство, искусство эту смерть поднести…]

Hard Core сегодня стал аналогом культового “жесть”, а Cruachan медленно переливается на жесткий диск…

…И здесь следует упомянуть о наших целях. Они просты в своей элегантности: разбить сердце на хрустальном блюде, не умывая даже рук, ибо работа будет сделана на удивление не брызгающе кровью. Разбить маленький кусочек стекла аккуратно и с аналитической точностью. Разбить, заимев себе при том потрясающего собеседника по некоторым областям на некоторое же время. Выговориться и разбить…

Разбить с размахом, не скупясь, вложив всю широту душевную; с природным буйством, извечным хаосом в глазах, с ненавистью к себе глубоко в сердце. Разбить красиво, утонченно, возвышенно. Бережно разложить осколки хрусталя на полу, что в черно-белую плитку огромными квадратами, порезавшись и оставив на них кровь длинных тонких пальцев. Кровь, что в каждой своей капле содержит багровую глубину недавнего легкого вдоха; что так медленно стекает по острым краям быть может горного хрусталя.

Наполнить бокалы, расплескать по белой коже рук. Падение бокала проходит на два вдоха. Звон бьющегося стекла разобьет тишину залы на тысячи осколков... Закружить в безумной пляске разрушения, раскрыв красоту, что может быть вложена в утрату. Это так просто – красное на черно-белом…

И вот за эту простоту ты меня, чувствуется, и возненавидишь. Возненавидишь, ибо все простое по природе своей чуть гениально, а воплощение гениального походит на танец с саблями:  ты до конца не веришь в точный расчет.

Помни, пожалуйста, помни: если я рядом с тобой, то это что-то да значит в этом мире роящегося хаоса... 

...И я могла бы написать про вчерашнее, сегодняшнее и день завтра. Про роящееся в голове мысли из смеси “Реквиема по мечте” и Лето, гитар, больших глаз и волос, к которым так и тянутся пальцы. [И эти глаза, и его гитары, и какая-то ностальгия – по чему? По мне прежней? – все смешалось, наложилось одно на другое, как кадры отснятой пленки… Я люблю слишком однотипно.] Про вероятностные исходы невозможных событий; про возможности, для коих не будут предприняты попытки к действию. Про планы, расчеты, теории мести...

Но я опять возвращаюсь к тебе. И вновь пишу об огромных глазах с учащающимся  пульсом моих кровотоков и нервной дрожью. И я могла бы описать все краски мира или хотя бы одного лишь заката, но они улетучиваются из головы, будто спирт с кожи перед уколом тонкой иглы. И все неважное, минуту назад столь значимое, а сейчас превратившееся в пыль моих дорог, все это утекает сквозь пальцы нервно дрожащих рук. Знаешь, я сейчас слишком без сожаления отбрасываю в сторону что-то, быть может мне важное; но сию минуту слишком второстепенное, чтобы тратить крупицы мыслей. Завтра я пролью над ними слезы, быть может уже этим вечером.

…Я разбросала камни, и у меня есть несколько мгновений, чтобы увидеть их бесформенную серость на черной земле. Несколько мгновений, чтобы обернуться в затянувшемся повороте головы, когда волосы движутся столь медленно, будто они уже не подвластны законам природы. Несколько мгновений глухой, звенящей тишины перед грохотом крушения надежд.

Время собирать камни еще не пришло...

- Ты сможешь, если захочешь. Возможно, преодолев себя, подавив в себе какие-то эмоции и барьеры. Но сможешь.

Есть вещи, что, как оказалось, страшнее смерти. Оказалось для меня и оказалось моей же смерти. И этим оказался мой же страх. Нет, не смерти, но испорченной жизни, которую исправить лишь смертью возможно.

В накрахмаленном жабо и с белоснежными оборками манжет я положу себя красиво-аккуратно в гроб, и это не вызовет никоих нареканий, ибо будет выполнено идеально точно, глубоко, странно и естественно. Никто не должен знать о моей ошибке, из-за коей я кладу себя заживо в гроб – смотри, с губ срывается последний вздох! Но то вздох юной девы, погибшей столь случайно-глупо; девы, не казнящей себя неведением, страхом, отчаянием и крушением идеала себя.

Моя репутация передо мною же самою важнее для меня смерти; не жизни, но смерти. Так оказалось. Так оказалось случайно, вдруг, когда я, увидев пустые глазницы одной, поняла ее большую близость к моему сердцу, нежели той, другой, но столь отвратительно-портящей все.

Так оказалось единожды. А потом лишь страх. Тупой, липкий, быстро расползающийся по венам, отупляющий; лишь животная, жалкая боязнь за свою жизнь. Жалкая, мечущаяся в поисках спасения тряпица и убивающая ее Гордость с призывом к достойному принятию конца – на двух чашах весов еще не установилось равновесия. И поверх всего этого явное осознание своего продолжения пусть даже существования.