ИСТОРИИ СМЕРТНИКОВ

Невыдуманные истории смертников: профессионал.

Противостояние запрещенной в России группировке "Исламское государство" для многих стран является главным вызовом на данный момент. Не секрет, что приверженцы ИГ используют разные методы вовлечения. Каким образом противодействовать террористам-вербовщикам? Какие обещания, угрозы или обстоятельства заставляют вчера еще сентиментального гражданина, любящего свой дом и свою семью, получать удовольствие от насилия, ломать свою судьбу о еще недавно чуждую идею?

МИА "Россия сегодня"

Над этими вопросами работают психологи как в России, так и на Западе. Из описанных ими судеб, способов воздействия на личность, из рассказанных им ощущений и мыслей родились эти собирательные, но непридуманные истории (предыдущий материал из серии - "Невыдуманные истории смертников: сквозь асфальт", "Невыдуманные истории смертников: Мой Рай".

   

   

Я устанавливаю камеру. Дело нелегкое, дублей не будет точно, а "послание" нужно выпустить в интернетный эфир как можно скорее: зрите, мол, неверные, гнев Аллаха и трепещите, потому что ох, как скоро, постигнет вас такая вот кара небесная. Оранжевое и черное на раздвоенном серебристо-синем фоне, картинка затоплена солнечными лучами. Через несколько минут этот лаконичный пейзаж окрасится еще и алым: очень важно, чтобы его потоки оставались строго в кадре, не выплескиваясь в объектив. И еще надо умудриться сделать изображение предельно четким, чтобы "неверные" ясно видели, что именно их ожидает. И понимали, что намерения у нас самые серьезные, и если они — здесь и сейчас — не с нами, то точно против нас.

Со звуком еще сложнее: пришлось долго убеждать заказчиков, что действо нужно писать на многоканальный микрофон, потому что так голос нашего "посланца" прозвучит громче, а чавканье и хлюпанье ножа, орудующего в человеческой плоти, впоследствии можно будет прикрыть героическими гимнами нового Государства. Словом, проигрывая в жути, выигрываем в патетике.

Слежу за взглядом главного действующего лица — куда он смотрит? Что он видит? Глаза стеклянные, неживые, да и язык вот-вот начнет заплетаться. Пробовали записывать его "послания" отдельно, в буквальном смысле на трезвую голову, но так и не смогли добиться от него требуемых ярости и накала в голосе. Наш "джихади Джон" являл себя строго под "кайфом", когда еще чуть-чуть — и покатится с плеч долой голова "неверного". Однако в последнее время его голос начинал подплывать уже на самых первых нотах наркотика в крови. Пару раз мне удавалось спасать его, говоря, что это такой спецэффект для маскировки — тем более что со своей основной задачей он справлялся пока вполне удовлетворительно. Но, думаю, скоро они все равно от него избавятся и найдут кого-то посвежее, в кадрах у нас точно недостатка нет.

…Моя профессиональная судьба — по основному профилю антрополога, — началась неподалеку от этих мест. Поняв, что взять Ирак с разбега не удастся, в 2007 году американское командование учредило особую программу для обработки местных под названием "Система территории людей" (Human Terrain System), куда пригласили и меня.

Суть программы сводилась к тому, чтобы специалисты-антропологи стелили соломку военным, вступая в контакт с населением и уговорами обеспечивая отсутствие мин-ловушек, ночных атак и иных ножей в спину.

Пришлось повидать многое: и разрушенные города, и сожженные деревни, и людей — обреченных и умирающих. Но одна картина, вроде бы не слишком выпадающая из этого ряда, до сих пор у меня перед глазами. Мы стояли тогда у маленького безвестного селеньица на окраинах Тикрита — ничем не примечательная местность, кроме того, что на тот момент имела она какое-то там особое стратегическое значение. Действовать нужно было стандартно, а именно: подготовить тех, кто еще не разбежался в ужасе перед наступающей армией Коалиции к тому, что американские солдаты погостят здесь несколько недель или месяцев. Это означало в очередной раз поведать местным легенду о благородстве наших воинов, о том, что они вовсе не так страшны, как их малюет ушедшее в подполье недоосвобожденное официальное телевидение Ирака, и что бояться их просто нет смысла.

Втолковывать все это следовало нараспев, вдохновенно, сочно и с максимально реалистичным произношением, чтобы у тех и мысли не возникло податься в партизаны или позвать на помощь — по каким-нибудь неведомым каналам — остатки элитных саддамовских войск. Они, будто из-под земли, возникали то здесь, то там и много чего творили, охотясь за "вторженцами" и их оружием. Закаленные в битве за Багдад "саддамовцы" были народом остервенелым, безбашенным и буквально все потерявшим, поэтому опасаться их и в самом деле стоило.

В том селеньице никакой реальной угрозы не было — ей просто не от кого было исходить: стандартно заплаканные женщины-призраки в черном, запуганные полуголые дети и старики с каменными лицами и пустыми — от безысходности — глазами, всего несколько десятков человек. Попав в окружение их взглядов, мало что вообще можешь сказать. И поначалу расписывать этим людям все прелести "демократического освобождения" казалось мне делом пустым и неблагодарным.

Но работа есть работа, я — признанный и призванный под знамена Родины профессионал, и в мои прямые обязанности сейчас входит обработка таких вот бедолаг.

Проведя с местными несколько дней и убедившись, что, кроме истового молчания и всеобщей отрешенности ("делайте, что хотите"), нам ничто не угрожает, я оценил обстановку как "неопасную". Войти в селеньице мы должны были на следующее утро. Но не тут-то было: ночью на территорию нашего лагеря пробрался щенок, а за ним — и его хозяин, мальчишка лет пяти. Кто-то из наших (не уверен даже, что часовой), услышав шорохи и скулеж, не глядя (скорее всего, и не открывая глаз) выстрелил в темноту, думая, что это шакал. Потом — стычка с местными, образцово-показательный расстрел и — та самая картина. Как в старинной южной песне о суде Линча: "Странные черные плоды раскачиваются на деревьях, странные черные плоды… Хищные птицы клюют их, а ветки, на которых они висят, обагрены кровью".

Фантазия — и соответствующий приказ — нашего озверевшего командира состояла в том, чтобы подвесить трупы расстрелянных на засохшем дереве, чтобы оставшимся было "неповадно" с мотыгами бросаться на мирно спящих "освободителей".

Потом программу по-тихому свернули, "гражданских" отправили по домам — каждого с личной мини-трагедией, на суд одиночества и собственной совести.

А потом, спустя несколько пустых, бессмысленных лет, меня нашли некие люди, небезосновательно считающие себя строителями новой жизни и нового же государства на де-факто бесхозных иракских территориях. Разговаривали тихо, вежливо, толково, понимая, что давить на отсутствующие у меня религиозные чувства бесполезно.

Вместо этого они умело разыгрывали другие козыри: очистка моей совести за "наводку" — и гибель — их иракских "братьев по вере", причем за хорошие деньги. Нет, конечно, для меня дело было вовсе не в том, чтобы "реабилитироваться перед Всевышним", выступив в этот раз на "правильной" стороне. Просто вдруг мелькнула надежда, что "странные черные плоды" наконец-то упадут на землю и выкатятся — ко всем чертям — из моих снов. По крайней мере, так счет сравняется…

А раз из моих талантов уже сделали оружие, не все ли равно, против кого их теперь направить? И как-то само собой всплыло в памяти лицо нашего командира, выговаривающего мне за то, что я не "предотвратил" проникновение в лагерь вражеского щенка и его шпиона-хозяина, и что вся эта мясорубка — только и исключительно моя вина.

…В итоге я стал не только кинорежиссером, но и сценаристом: опыт, знание местности, обычаев, иракского диалекта и привычка к военно-походной жизни снова пригодились. Сказано, что достоверность Сур Корана можно проверить, если попытаться — и, естественно, не смочь — написать подобное. Я не пытался. Но стиль все же передаю стопроцентно. Да и воспроизвести цветовую гамму знаменитой нашей тюрьмы "Абу-Грейб" — только наоборот — тоже было моей идеей…

Проблема лишь в том, что после съемок странные черные плоды с обагренных кровью ветвей сухого дерева валяются на земле — наяву. И решить ее, как я теперь понимаю, можно лишь одним способом. Свою историю я записываю, левой рукой поигрывая с маленькой, почти невесомой трофейной "береттой" 21-го калибра. И сил у меня осталось ровно на то, чтобы, поставив последнюю в жизни точку, приставить дуло к виску и нажать на курок.