Тихо в сумерках падает снег,
Чуть искрится в огнях фонарей.
Будто время замедлило бег,
Стали сутки намного длинней.

Тропка между домами бела.
Нет следов ни людей, ни машин.
Тополиная ветвь замерла
В непривычной для слуха тиши.

Наваждение длилось лишь миг -
Шумный город не знает оков -
Двери скрип, звуки музыки, вскрик
И отчаянный визг тормозов...

Дух свободы... К перестройке
Вся страна стремится,
Полицейский в грязной Мойке
Хочет утопиться.

Не топись, охранный воин, —
Воля улыбнется!
Полицейский! Будь покоен —
Старый гнет вернется...

<1905>

-А что там? В доме?

-Там светло и тихо. Деревянный пол. И стены. Маленький дом. Большие окна.
Свет попадает сквозь них.-Она посмотрела в окно и вздохнула.-Они открыты.
На столе цветы и еда. И еще много
недошитых мною вещей.

-А музыка? Есть ли там музыка?

-Только тишина. Поскрипывание пола.И отдаленная возня птиц за окном.

-Расскажи еще про это место.

-Там светло и тепло. Много вязаных вещей с таким особенным запахом дома.
Они лежат недовязанные на печи. Затопим ее когда станет холодно. А пока
можно спускаться к морю босиком.

-Это место, о котором можно мечтать.- Он посмотрел на Нее и на
мгновенье замолчал.- И чтобы побывать в нем, нужно умереть и снова родиться.
Ты говоришь очень красиво.

-Совсем нет. Не нужно умирать чтобы попасть туда. Очень жалко что ты так
думаешь. Я ведь в него так верю. Оно реально. Просто нас там еще нет.

-Я хотел сказать, нужно уснуть, чтобы попасть туда.

-Но оно действительно есть!- С явным оживлением сказала она.

-Но где?

-В северной Ирландии. Однажды мы поедем туда и найдем его...

Улыбнись над своими горестями — горечь их исчезнет.
Улыбнись над своим противником — исчезнет его озлобление.
Улыбнись и над своим озлоблением — не станет и его.

29 of 50 Items

Source:
 


Gems of Russian architecture

И она тут же бросила мне кусок свинца; я сдвинул колени и поймал его. А она все продолжала разговаривать, но не больше минуты, потом сняла пряжу у меня с рук, поглядела мне прямо в глаза, очень ласково, и говорит:

— Ну, так как же тебя зовут по-настоящему?

— Т-то есть как это?

— Как тебя по-настоящему зовут? Билл, Том, или Боб, или еще как-нибудь?

Я даже весь затрясся и прямо не знал, как мне быть. Однако сказал:

— Пожалуйста, не смейтесь над бедной девочкой! Если я вам мешаю, то...

— Ничего подобного. Сядь на место и сиди. Я тебя не обижу и никому про тебя не скажу. Ты только доверься мне, открой свой секрет. Я тебя не выдам; мало того, я тебе помогу. И мой старик поможет, если надо. Ты ведь, должно быть, беглый подмастерье, только и всего. Это ничего не значит. Что ж тут такого! С тобой обращались плохо, вот ты и решил удрать. Бог с тобой, сынок, я про тебя не скажу никому. Ну, а теперь выкладывай мне все, будь умником.

Тогда я решил, что не стоит больше притворяться, лучше я уж все скажу начистоту, только пускай и она сдержит свое слово. И я рассказал ей, что отец с матерью у меня умерли, а меня отдали на воспитание в деревню к старому скряге фермеру, в тридцати милях от реки. Он обращается со мной так плохо, что я терпел-терпел и не вытерпел: он уехал куда-то дня на два, вот я и воспользовался этим случаем, стащил старое платье у его дочки и удрал и в три ночи прошел эти тридцать миль до реки. Я шел ночью, а днем где-нибудь прятался и отсыпался; с собой у меня был мешок с хлебом и мясом, что я взял из дому, и этого мне за глаза хватило на всю дорогу. Мой дядя, Абнер Мур, позаботится, наверно, обо мне, вот почему я и пришел сюда, в Гошен.

— В Гошен, сынок? Это не Гошен. Это Санкт-Петербург.

1/СР
7/ПД
5/РОДПЯ

Судя.по всему,
повествование наше близится к концу и время решать, какое заглавие мы
поставим на обложке. Дорогой автор, я назвал бы вашу книгу ШКОЛА ДЛЯ
ДУРАКОВ; знаете, есть Школа игры на фортепьяно, Школа игры на барракуде, а у
вас пусть будет ШКОЛА ДЛЯ ДУРАКОВ, тем более, что книга не только про меня
или про н е г о, д р у г о г о, а про всех нас, вместе взятых, учеников и
учителей, не так ли? Да, здесь участвует несколько человек из вашей школы,
но мне представляется, что если назвать ШКОЛА ДЛЯ ДУРАКОВ, то некоторые
читатели удивятся: называется ШКОЛА, а рассказывается только о двух или трех
учениках, а где же, мол, остальные, где все те юные характеры, удивительные
в своем разнообразии, коими столь богаты наши сегодняшние школы! Не
беспокойтесь, дорогой автор, передайте своим читателям, да, прямо так и
скажите, что ученик такой-то просил передать, что во всей школе, кроме них
двоих, да еще, быть может, Розы Ветровой, нет абсолютно ничего интересного,
никакого там удивительного разнообразия нет, все -- жуткие дураки, скажите,
что Нимфея сказал, что писать можно только о нем, потому что только о нем и
следует писать, поскольку он настолько лучше и умнее остальных, что это
сознает даже Перилло, так что, говоря о школе для дураков, достаточно
рассказать об ученике таком-то -- и все сразу станет ясно, так и передайте,
да и вообще, почему вас заботит, кто там что скажет или подумает, ведь
книга-то ваша, дорогой автор, вы вправе поступать с нами, героями и
заголовками, как вам понравится, так что, как заметил Савл Петрович, когда
мы спросили его насчет торта, -- валяйте: ШКОЛА ДЛЯ ДУРАКОВ. Ладно, я
согласен, но давайте все же на всякий случай заполним еще несколько страниц
беседой о чем-нибудь школьном, поведайте читателям об уроке ботаники,
например, ведь его ведет Вета Аркадьевна Акатова, по отношению к которой вы
столь долго питаете свои чувства. Да, дорогой автор, я с удовольствием, мне
так приятно, я полагаю, что все скоро окончательно решится, наши
взаимоотношения все более определяются, все резче и резче, словно это не
отношения, но лодка, идущая по затуманенной Лете ранним утром, когда туман
все рассеивается, и лодка все ближе, да, давайте напишем еще несколько
страниц о моей Вете, но я, как это нередко бывает, я не понимаю, с чего
начать, какими словами, подскажите. Ученик такой-то, мне кажется, лучше
всего начать словами: и в о т.

каждое утро, не дожидаясь солнца,
не дожидаясь, когда кто-то еще проснётся,
я привожу в порядок свою планету.
со мной она - брутто, но без меня ее нет. то,
с какой щепетильностью я выметаю мусор
с её извилистых улочек, сдуваю воздушней мусса
остывшие сны с острых ее колоколен;
как неторопливо - тревожен и беспокоен -
её полирую крыши, дыханием орошаю
лимонные доли пульсирующих полушарий;
как тщательно чищу библиотечные полки
от воспоминаний; как аккуратно осколки
вчера в ладонь собираю, немного ранясь;
как любой, даже самый крохотный, протуберанец,
танцующий выше, отряхиваю от сора;
как, едва прикасаясь губами к ней, невесомо,
но безошибочно лба измеряю цельсий...
любое моё движенье в этом тонком процессе
(от "проснись незаметно" - до "выдохни и прицелься")
твердит о том, что, по меркам экзюпери и цейсса,
я - маленький принц, колдующий над принцессой.

Тихо шифером шуршит крыша,
Что неплохо написать
хокку.
«Чёрт-те-что» у нас уже вышло.
Надо бантик завязать
сбоку.

По стене ползёт утюг резво,
Отутюживая жизнь –
платье.
Знаешь, если рассуждать трезво,
Друг за друга мы вперёд
платим.

Крыша шифером шуршит – глохну.
Пышат паром утюги –
жарко.
Если станет мне совсем плохо,
Просто бантик повяжу
яркий.

К косякам мне припадать поздно:
В пациенты не хочу
клиник.
У меня в глазах и так звёздно,
Хоть при этом я в душе –
циник.

Поздно также мне дышать клеем
И расшатывать внутри
стержень.
Телевизор посмотрю – млею:
За кого же нас они
держат?!

«Орбит» всем бы рот заткнул мятой.
А «Жилетт» бы всех обрил
бритвой.
Гладят жизнь. Но жизнь опять смята.
Козырь есть. Но карта вновь
бита.

Всё никак не попаду в масть я.
Обметало небо звёзд
сыпью.
Ну, не будет мне в игре счастья!
Но хоть пива я с тобой
выпью.

Ника Невыразимова

Use your health, even to the point of wearing it out. That is what it is for. Spend all you have before you die; do not outlive yourself.